С любовью, Хоук

Фенрис проследил за взглядом Дориана. Когда он, печальный и темный, лег на книжную полку, показалось, что эта теплая тоска — лишь мираж. Но он точно смотрел на четвертую сверху, самую чистую и аккуратную из всех, и в глубоких зрачках его отражалось какое-то приятное давнее воспоминание. На деревянной поверхности не было много книг; у самой стены стояли три крупных томика «Истории Тевинтера», а чуть ближе, позолоченным корешком попадая под утренний свет, какая-то художественная литература. Сверху, где-то из самой середины книги, торчал, раздражая взгляд, белый листок. Фенрис чуть напрягся, пытаясь разглядеть, что это, но, потерпев неудачу, все же встал и подошёл ближе. Листком оказалось небольшое сложенное пополам письмо, написанное явно несколько лет назад. Края у него были мятыми, бумага износилась, сделавшись мягкой и хрупкой, а текст, испачканный потёкшими чернилами, не лишился из-за этого какой-то изящной аккуратности. И было что-то такое в этом бережном хранении — в книге, чтоб не помялось, чтоб не унесло ветром, не задуло под стол — что наводило на мысли, что писал его человек, близкий Дориану. Аккуратно развернув его, Фенрис с трудом вчитался: «Хэй, Дориан! Знаю-знаю, ты для связи дал мне Передающий кристалл, но ты же знаешь, каким я бываю старомодным. Мне показалось, что сообщить эту новость в письме, которое можно сохранить — очень сентиментально, как раз для меня. Жозефина говорит, что ей нравится эта моя черта. (Обязательно поблагодари ее в ответном письме за то, что она писала все это под диктовку, а то самому без руки, знаешь ли, не очень удобно). Что ж, постараюсь быть немногословным, а то даже Варрик говорит мне, что я, когда нервничаю, могу и его переговорить. Наверно, мне стоит гордится этим. Не поверишь, но я и Жозефина женимся. Мы долго думали, уместно ли это… Ну знаешь, из-за Соласа, его плана и всего такого. Но нужно же думать о чем-то, кроме этого, правильно? В конце концов, если он уничтожит мир, а я так и не назову ее своей женой — это будет серьезное упущение. Так вот… приглашать тебя на свадьбу имеет смысл? В последний раз, когда мы говорили, ты был… скажем так, немного загруженным, даже не шутил почти. Весь в работе. А Варрик уже вовсю рассказывает истории о тебе и таинственном любовнике из Тевинтера, который занимает все твое время. Прикрепляю его письмо к своему. Я постарался… э… убрать все пикантные подробности. А то он очень разошелся. Кстати, я хочу знать, так ли это. Ты почти ничего не рассказываешь о том, как продвигается твоя борьба с системой Тевинтера, да и как ты сам — тоже очень немногословно. Я даже не верю, что это все о тебе. Тебя же за уши раньше не оттащить было от рассказов о себе любимом. Может, тебя подменил какой-то злой дух-двойник? Надо послать весточку Каллену. Хоть он уже и не храмовник, но вдруг сможет помочь мне вернуть старого доброго Дориана? А если серьезно, я переживаю за тебя. Напиши или используй Передающий кристалл, когда сможешь. А ещё лучше — приезжай на свадьбу. Там будет Кассандра, Варрик, Сэра, Лелиана (она уже второй день делает из меня идеального мужа для Жози, помоги мне), даже Бык обещал подтянуться. А насчёт Коула — не знаю, как написать пригласительное в Тень. Может, агрессивно подумать о нем? В общем, приезжай. Ты же знаешь, что всегда будешь желанным гостем в моем доме. (Ныне обручённый) Инквизитор». — Я так и не приехал на его свадьбу, — глухой голос Дориана заставил Фенриса вздрогнуть и резко обернуться; болезненные извинения, которые он едва успел поймать, резанули его по чувствительным стенкам горла и вместе со слюной провалились куда-то в желудок. Какая-то унизительная часть его — тихая, беспомощная, закованная в ошейник и кандалы и спрятанная глубоко в подсознание — порывалась по старым рабским привычкам опуститься на колени перед могущественным — купившим его — магистром и начать умолять о пощаде. Фенрис ненавидел их настолько, что готов был вырывать любой подобный росток из своего тела голыми руками. Наживую. Задумавшись на секунду и все ещё стыдясь покорного порыва, он нервно облизнул губы и спросил: — Почему? — Не смог, — Дориан печально и снисходительно улыбнулся. И болезненная улыбка эта неожиданно отозвалась тоской в груди Фенриса. — На самом деле, теперь я жалею об этом. Когда-то мне показалось, что работа важнее друзей, а теперь я даже не знаю, когда смогу выбраться к ним. — В письме было сказано, что ты борешься… С системой Тевинтера. Что это значит? — А ты не знаешь? — Дориан, казалось, был удивлен вполне искренне. — Пойдем. Я покажу. И рука, которую он протянул ему, выглядела абсолютно… обычной. Смуглой, спокойной и чуть подрагивающей. Словно неспособной причинить вред. Фенрис недоверчиво покосился на неё и неосознанно спрятал обе ладони за спину. — Веди. Коротко обозначил он и застыл, тяжело, но негромко вдыхая напряжённый воздух. Дориан беззвучно усмехнулся. — Это недалеко от твоей комнаты. Думаю, ты сможешь ходить туда, когда захочешь. Неизвестным местом оказалась просторная и светлая библиотека, действительно находившиеся всего в паре дверей от комнаты Фенриса. Стены и пол в ней приятно отдавали запахом дорогого дерева и постаревшей от времени бумаги, а книг было настолько много, что, казалось, полки с ними тянулись своими мятыми корешками до самой глубины моря Нокен. На секунду Фенрис забылся, разглядывая открывшуюся ему картину. Читать он любил. С того самого дня, как Хоук погиб в Тени, чтение было единственным, что напоминало ему о нем. Когда под пальцами ощущались шершавые страницы и непонятные чернильные символы приобретали смысл, он словно слышал тихое и гордое «Молодец, у тебя отлично получается!», и сердце его разрывалось от тоски и влюбленной радости. За год войны Фенрис выучил книгу Шартана — единственную книгу, которая была у него — наизусть, она износилась, покрылась пометками, сделанными из грязи, и вскоре после подавления последнего эльфийского лагеря потерялась где-то на поле боя. Кажется, в попытках найти ее он убил нескольких магов, нанятых для его поимки, и за сопротивление пару раз получил по рёбрам и груди — синяки все ещё горели на его коже острым тошнотворным воспоминанием о собственной беспомощности. Дориан же, не обратив на него внимания, элегантно протиснулся между двумя близко стоящими столами и принялся высматривать какую-то книгу, попутно рассказывая: — Когда наша фракция только зарождалась, у нас с Меварис не было никакого положения в обществе. Люди то ли угрожали нам то ли смеялись с наших «бессмысленных», как они говорили, попыток менять что-то. Это и не было удивительно: Тевинтер жил так очень и очень давно, ещё родители наших бабушек и дедушек видели его таким. Сложно быстро перестроить мышление, не меняющееся веками. Нас мало кто слушал, но все же… всегда находились единомышленники. Однажды один из них познакомил меня с известным писакой, который за нескромную сумму, — он ловким движением вытащил небольшой томик с нижней полки и продемонстрировал его Фенрису, — написал нашу краткую биографию. Знаешь, то, как мы видим политику Тевинтера, почему считаем, что ее нужно менять и все такое. Она, на удивление, быстро продавалась. — Ты хочешь, чтобы я прочел? — Фенрис расстерянно подошёл ближе, рассматривая название и авторов. — Ну… было бы неплохо, если бы в тебе поубавилось ненависти ко мне. Я, конечно, могу понять, но и спать с ножом под подушкой тоже не хочется. — Ты же маг. Тебе не нужен нож. — Как «не нужен»? А как же делать бутерброды? — притворно возмутился Дориан. — Издеваешься надо мной? — Оу, нет. Но, если тебе правда интересно, чем я занимаюсь, прочти. Она короткая и… в принципе, неплохо написана. По крайней мере, у тебя появится хоть какое-то представление о люцернах. Фенрис выглядел недоверчивым и напряжённым все то время, что Дориан говорил, и книгу принимал, словно полагая, что та через секунду взорвется. Ему казалось до ужаса странным находится сейчас здесь, в библиотеке тевинтерского мага без кандалов и ошейника, и разговаривать с ним в такой же обычной неформальной обстановке, в какой общался раньше с Варриком или Авелин. Сердце его от подобного противоречия было полно сомнений и растерянности, страха куда более сильного, чем того, что всю жизнь он нёс в себе. Страх неизвестности. От ощущения знакомой бумажной шершавости под ладонями он неожиданно вспомнил Хоука, его теплый голос и потерянную на поле боя книгу Шартана. Он читал её прямо перед началом наступления, глубоко заполночь, и глаза его слипались от усталости. Он сбивался, терял строчки и начинал абзац заново, отвлекался, вспыхивал, злился и читал ещё, представляя, что этого холодного леса, где они ждали последнего мирного рассвета, не существует также, как и голода и надвигающейся войны. Создавая в голове Верхний город Киркволла и тихие безопасные объятия, в которых он был чем-то большим, чем просто нанятым наемником или сбежавшей игрушкой, он создавал и прикосновения Хоука, и его голос, и его слова. Он даже почти слышал их. Где-то в отдалении, на границе гор, шедших вдоль Арлатана. «Ты молодец, Фенрис. Ты огромный молодец. Скоро лучше меня читать будешь!». Но читать также хорошо он так и не научился. Пытался позже — и пытался множество раз, но получалось медленно, измученно, выстраданно и трудно. Буквы забывались, слова переставали иметь смысл, и он, боясь потерять последнее, чему Хоук учил его, снова открывал книгу, вчитываясь в мятые испачканные грязью и чернилами листы, баюкая и укачивая страдающее сердце, как новорожденное дитя. «Чтение — это все, что ты мне оставил, Хоук. Чтение и это чертово письмо, которое я не прочитал бы без тебя. А теперь я потерял все. Книга Шартана осталась где-то под трупами, а письмо вырвали из моих рук, когда схватили». — Прочитаешь? — Дориан немного расстерянно отвёл взгляд в сторону. — Или… — Да, — Фенрис резко дернулся, выхватывая из рук его пыльную бледно-розовую книгу, и тут же, словно смутившись, пробормотал: — Оставь меня одного. — Может, сначала поешь? — Нет, я сначала прочту. И что-то было в глазах его — что-то больное, отчаянное, горячее и холодное одновременно — что Дориан не посмел ему возразить. Выпрямившись и расправив помявшуюся одежду, он только кивнул в знак понимания и незамедлительно вышел из библиотеки.

«Люцерны» означает «несущие свет*»», выжимки из книги, 9:44 века Дракона.

«…Люцерны — участники тевинтерского антиправительственного движения, члены различных тайных обществ начала 9:41** века Дракона и до сегодняшнего времени, организаторы громких протестов, самый известный из которых произошёл на площади Минратоса в 9:44 века Дракона. Их группа — молодая оппозиционная фракция в тевинтерском Магистериуме, основанная в 9:41 веке Дракона Дорианом Павусом и Мэйварис Тилани с целью реформирования тевинтерского общества. Начиная со второй половины 9:41 века, в Тевинтере начали появляться молодые маги, считающие коррупцию и работорговлю губительными для дальнейшего развития страны. В их среде существовала система взглядов, реализация которых должна была изменить жизненные устои Империи…»

***

Фенрис читал до темноты; сжавшись в неудобной позе, подтянув ноги повыше и облокотив подбородок на колено, он вчитывался в сложный текст, стараясь уловить каждую прочитанную строчку, и под конец едва справлялся с сонливостью; из-за усилий, которые он прикладывал, чтобы вспоминать каждую забытую букву, у него болела голова и тошно ныли виски, а ещё страх и непонимание жутко ворочились где-то под грудной клеткой. «…протесты против власти…», «Дориан Павус не держит рабов в поддержку отмены работорговли…», «…их работа продолжается, несмотря на сложные отношения с остальным Магистериумом». Ему казалось, что Дориан, знающий, о чем он мечтает, чего хочет, за что готов бороться и за что отдавать жизнь, подсунул ему детскую сказку о призрачной утопии, которую общество магистров никогда не примет, только чтобы в очередной раз поиздеваться над его поражением. Жестокий, жестокий маг. Когда Фенрис дочитывал последнюю страницу, его грудь горько сжималась и под ребрами резала боль, словно мертвая бумага приложила к его боку холодный меч. Ему вспоминалась Бетани; ее чуть игривый, но рациональный ум, спокойный характер, карие глаза и удивительная — такая страшно по-новому непривычная — способность держать себя в руках. Где она теперь, Фенрис не знал. Когда-то он сбежал, трусливо оборвав с ней контакты, а теперь искать ее по всему Тедасу казалось задачей невыполнимой и невозможной. Горечь от осознания этого гадко горела у него за грудной клеткой — прямо у кровоточащего сердца. Тогда, пять лет назад, за собственной болью и духовным, скорбящим гниением он забывал, что не только ему приходилось оплакивать родного человека. Бетани потеряла брата. Последнего, кто остался у нее после произошедшего в Киркволле. «…Теперь он вместе с Карвером и нашими родителями…» Письмо, которое она написала. И письмо, которое… «…Если что-то случится и я не вернусь, найди Бетани и позаботься о ней за меня…» Фенриса передёрнуло страшной мучительной судорогой; она прошла по его ногам и рукам, заставляя вскочить и приложить руку к пылающему лбу. Прощание Хоука он тоже знал наизусть. И то, что он просил и то, что так и не было выполнено. Слабый. Фенрис крепко стиснул в руках книгу и вышел прочь из библиотеки. Дориан обнаружился в длинной красивой столовой; цвета в ней были мягкими, на дальней стене качались темные занавески и теплый приглушённый свет от ламп отражался на деревянной поверхности стола. — Оу, Фенрис… — он рассеянно поднял на него взгляд. — Ты что… прочитал всю книгу за один раз? Судя по времени… — Что это значит, маг? Какой-то трюк, чтобы я расслабился? — голос Фенриса едва заметно дрогнул; выдержка, как пломба, сорвалась внутри его туловища и наполнила его жидкой холодной неуверенностью; почти не видный кадык на шее, увитой белыми полосами, взволнованно подскочил вверх, и сам он как-то вытянулся, застыл, ощущая себя не собой, чужим, и погружаясь в задумчивое оцепенение. — Никакого трюка. Это то, на что я положил последние пять лет, — Дориан тяжело вздохнул, чувствуя себя слишком уставшим, чтобы спорить. — Знаешь, меня ведь именно Инквизитор вдохновил на это. Когда-то этот весёлый долийский эльф смог спасти мир и поменять его к лучшему. Он оставил войну между магами и храмовниками, а после вообще убил могущественное древнее существо и все это — с его-то невинными глазами и улыбкой. Я смотрел на него и видел, что он способен на все не потому, что у него есть мышцы, положение или деньги. У него были только обязанности, которые он всегда достойно выполнял. И я подумал… что мое желание изменить Империю к лучшему не должно останавливаться только на нем. Я должен был что-то делать, действовать. Это мой долг. Мои обязанности. Так и появились… Люцерны. — Ты думаешь, я поверю тебе? — Фенрис болезненно стиснул зубы и вспыхнул; щеки его застыли в состоянии какого-то горячего гневного порыва, и краснота их абсолютно не гармонично контрастировала с полыхающими синими метками, идущими от подбородка вниз, за одежду. — Маги всегда стремятся к власти. И ты тоже. «Менять Империю к лучшему», но для кого? Для кого изменённая Империя будет «к лучшему»? — Для вашего народа, в том числе. Ты же читал: я не держу рабов. И во всем доме ты не найдешь ни одного. — Но власть все равно будет у мага. У тебя или у кого-то другого. Неважно. Пока магу даётся сила — он ее тратит только на приумножение своих богатств и страданий других. — Ты абсолютно точно упрямый, прямо, как Инквизитор. Это у всех эльфов такое есть? — Дориан горько усмехнулся и, поднявшись со стула, подошёл ближе; рука Фенриса неосознанно вздрогнула, когда из нее вытащили книгу и положили ее на стол с негромким глухим стуком. — А если ты ждёшь извинений — прости. Прости, что я родился магом. И прости, что для тебя я никогда не смогу ничего изменить. Но выбора у меня не было. Я не мог выбрать, где и кем родиться. Но я мог выбрать, кем быть. И я выбрал. Возможно, когда-то ты это увидишь. — Не передо мной тебе извиняться надо, — Фенрис опустил взгляд, словно сомневаясь, стоит ли говорить то, что так остро горчило на языке. — Хочешь извиниться — найди родных Леасс и скажи им о ее смерти. — Кто она? — негромко спросил Дориан, облокачиваясь на стол и подталкивая, подводя к какой-то выстраданной болезненной откровенности, которую давно просили их уставшие головы. Фенрис поднял на него взгляд, и на секунду в этой беспощадной невысказанной глубине отразилась невыносимая собачья тоска, боль и стыд, вина, разодранная в кровь важность. Эмоция была столь же хрупка, сколь хрупок хрусталь, и продержаться на поверхности долго она не могла: спустя несколько секунд глаза Фенриса снова потухли, закрылись от него, и он напустил на свою изношенную израненную душу привычный гнев. — Не твое дело, маг. Хочешь сделать что-то хорошее? Найди их. Они жили в Талло*** раньше. Найди и скажи. Дориан с сомнением рассматривал его худое и бледное лицо, все ещё не лишённое по-мужественному храброго выражения, и задумывался: скольких ещё таких эльфов — безмолвных и безликих — хоронят и сжигают за чертой Минратоса прямо сейчас? И скольких из них все ещё ожидают их семьи? А скольких имен никто никогда не узнает, потому что в глазах общественности они будут врагами и предателями? Если он ничего не изменит, если в нем не найдется силы, чтобы что-то поменять… жертвы этой войны и войны его — политической — будут напрасны. — Я постараюсь, Фенрис. А теперь садись. Не хотелось бы, чтобы ты тут умер от голода. Фенрис горько усмехнулся и отвёл взгляд в сторону. Не поверил. Даже больше — подумал, что над ним в очередной раз просто издеваются. Неверие его было настолько ярким, что Дориана прошиб холодный пот. Он неожиданно почувствовал себя виновным — виновным в войне, виновным в убийствах, виновным во всем, что происходит в Тевинтере — и чувство это было столь сильным, что тяжело осело где-то под грудой костей. — Я… в общем, позову повара. Он накормит тебя. Фенрис никак не отреагировал, и Дориан, неловко обойдя его, прошел на кухню, где простоял в оцепенении ещё минуту прежде, чем исполнить свои слова в действие. По рукам неожиданно пробежали болезненные мурашки. В поместье было тихо и холодно.