Ты похож на мудака

      Лёгкий сквозняк, пробегающий по оголённой из-под толстого одеяла коже плеча, заставляет Сатору сквозь сон невольно поёжиться, недовольно засопеть, перевернуться на другой бок и всё-таки открыть глаза. Судя по теням от мебели, неравномерно расчертившим комнату, время давно перевалило за двенадцать. Обед в Большом зале должен быть в самом разгаре. И если Сатору не планирует голодать до самого ужина — следует всё же подняться. Взгляд Годжо невольно скользит дальше и упирается в аккуратно заправленную постель соседа по комнате — Гето Сугуру.       «Мог бы и разбудить меня, засранец», — по привычке думает Сатору, но тут же мысленно осекается. Нет, не мог. «Засранец» уже поднимал его ранним утром, чтобы попрощаться на ближайшие две недели. Сугуру уехал на рождественские каникулы домой. Да почти все уехали, чего уж греха таить. Люди, которых ждут дома, каждый год уезжают. Одного только Сатору дома никто не ждёт. Ну, и всяких других бедняжек-сироток, которых в Хогвартсе можно по пальцам пересчитать.       Годжо рывком откидывает пуховое одеяло в сторону и с головой ныряет в морозную свежесть своей комнаты. Возможно, не стоило оставлять окно распахнутым надолго, в декабре-то месяце. Мурашки бегут по бледной коже и бодрят лучше чашки эспрессо на голодный желудок. Впервые за долгое время Сатору вновь позволил себе спать полностью обнажённым, поэтому он почти ни о чём не жалеет. Обычно за пристрастие к нудизму его шпыняет Гето, называя доморощенным извращенцем и подлым распространителем непотребных слухов. — … Ложь и клевета! Ничего я не распространяю. Про тебя так точно, — отбивался Сатору от ударов газеты лучшего друга. — О, правда?! Тогда какого дементора второкурсники спрашивают у меня о том, как дела у моего друга «с привилегиями»? А им ведь всего двенадцать лет!!! — Мне-то почём знать, Сугуру? И между прочим, я мог бы дать тебе… неплохие привиле-… ауч! — Засранец! Почему, блять, меня вообще считают пассивом в нашей несуществующей паре?! — Уф… не моя вина, что я так дьявольски хорош собой. — Ухмылялся Сатору, уворачиваясь от нового взмаха газетой. — Перестань уже вешаться на меня в общественных местах и подогревать идиотские слухи! — Да причём же здесь тогда моё поведение в своей же комнате? — Са-то-ру, — по слогам шипел Сугуру, продолжая совершать хлёсткие удары бумагой по чужой тощей заднице. — А если кто-то зайдёт?! Что он подумает? — Подумает то же, что и думает уже добрая половина Хогвартса, — беспечно смеялся в ответ Годжо. — Да забей, к нам только Сёко иногда заглядывает. А уж её моей задницей точно теперь не напугаешь…       Почему Сугуру считал неправильным иногда спать со своими друзьями ради банального удовлетворения естественных человеческих потребностей — Сатору в душе не чаял. Наверное, именно поэтому с Сёко они всё-таки начали встречаться. К сожалению, никакие аргументы не показались Гето достаточно весомыми для того, чтобы простить лучшему другу домашние привычки ходить голышом, и поэтому Годжо пришлось пойти навстречу своему строптивому соседу по комнате. Терпеть ежедневные побои газетой — это вам не шутки шутить.       Но сейчас Сугуру нет, и Сатору наконец-то может ходить в чём мать родила хоть круглые сутки напролёт. В пределах спальни, разумеется. А на обед в Большой зал придётся всё-таки одеться, чем Годжо сейчас и занимается. Накинув чёрную рубашку на худые плечи, Сатору первым делом натягивает зауженные брюки, параллельно скользя взглядом по прикроватной тумбе в поисках солнцезащитных очков — своего единственного незаменимого аксессуара в гардеробе. К счастью, во внеурочное время никто из учителей даже докапываться не будет до внешнего вида. Большинство профессоров тоже разъехались по домам — осталась только пара дежурных. Хогвартс вообще меняется до неузнаваемости во время зимних каникул.       Всегда оживлённые коридоры кажутся особенно пустыми, холодными и промозглыми. Конечно, под Рождество их обрамляют яркими игрушками и гирляндами, но разве могут бездушные (хоть и волшебные) украшения заменить людей? Впрочем, некоторые ученики каждый год остаются в Хогвартсе, по разным на то причинам. Но их не очень много, поэтому все незримые искусственные границы, прочерченные между факультетами и курсами, как бы стираются на некоторое время. Воистину необычайная пора.       Например, никто не обязан носить школьную форму с отличительной символикой. А ещё в Большом зале нет смысла накрывать все четыре огромных факультетских стола, так что студенты и учителя едят за каким-то одним. Атмосфера Хогвартса неумолимо меняется, но Сатору бы не сказал, что в худшую сторону. Она становится просто другой.       В какой-то степени более спокойной, домашней и уютной. В какой-то степени более опустошённой, размеренной и ленивой. И всё же Годжо предпочитает Хогвартс родному дому. Любой Хогвартс. Пока есть возможность праздновать Рождество хоть с кем-то, а не в одиночку — он будет её использовать.       В конце концов, это его последний год в школе магии и волшебства.       Сатору наспех расчёсывает свои шикарные пепельные локоны, сам себе подмигивает в зеркало, приспустив круглые тёмные стекла на кончик изящного носа, и наконец покидает комнату. Обед близится к завершению, следует поспешить. В полупустой гостиной Гриффиндора Годжо замечает только пару девчонок-подружек, занявших лучшие места на алых креслах подле трескучего камина. На вид им не больше четырнадцати, но не то что бы у Сатору вообще хорошая память на малявок даже со своего курса. Тем не менее, когда обе с любопытством поворачивают в его сторону свои русые заплетённые головы, Сильнейший приветливо улыбается и салютует юным волшебницам, получая явно довольное хихиканье в ответ. Девчонки любят его. Сатору не сложно оказывать им минимальные знаки внимания для поднятия настроения.       По дороге в Большой зал Годжо впервые замечает, что ещё далеко не все помещения украшены. Странное дело, потому что обычно Хогвартс преображается задолго до отъезда студентов на каникулы. Возможно, в этом году добровольцев попросту не хватило. Впрочем, это совсем не проблема Годжо Сатору. Уж кто-кто, а он никогда не занимался подобной общественно-полезной хренью на добровольной основе. У Сильнейшего и своих дел выше крыши, а за бесплатно работают только конченные идиоты и терпилы — такова его несложная философия жизни.       Как и ожидалось, на обед в Большом зале «накрыли» только один стол — пуффендуйский. Но в глаза Сатору бросается не это.       В глаза Сатору бросается знакомая прямая спина, широкий разлёт плеч и блондинистые волосы тёплого оттенка, едва ниспадающие на ворот какого-то вязанного бежевого свитера. Ошибки быть не может — капитана соперничающей команды Нанами Кенто Годжо теперь узнает из тысячи и миллиона, потому как ежедневные преследования кого-либо даром не проходят. Сатору слегка удивлён, он не помнит Кенто на предыдущих рождественских выходных, но удивлён весьма приятно. Шансы на то, что эти каникулы пройдут не так, как обычно, заметно повышаются. А это означает, что, как минимум, будет весело.       Кенто с кем-то переговаривается вполоборота ко входу, но как только его собеседник удаляется восвояси, освобождая место, Сатору уже мягко подплывает сзади. Нанами его не замечает, и это играет Годжо на руку. Его ладонь опускается на глаза вмиг растерявшегося Кенто, а острый подбородок незатейливо ложится на жилистое плечо будущего собеседника. — Угадай кто? — Игриво выдыхает Сатору в ухо, тут же наслаждаясь незамедлительной реакцией чужого тела на свою выходку.       Годжо буквально физически ощущает, как напрягается Нанами под его рукой. Лицо Кенто будто бы каменеет и напрочь перестаёт двигаться, на пару с грудной клеткой, которой бы надо продолжать качать воздух для поддержания жизнедеятельности организма. Нанами вообще весь замирает. Разве что откровенно не умирает. И молчит. Молчит ровно до тех пор, пока Сатору не надоедает эта нелепая немая сцена. — Йо, язык проглотил что ли? — Снисходительно фыркает Годжо, убирая ладонь с лица Нанами и беспечно приземляясь рядом. Периферийным зрением он замечает перед Кенто какие-то странные бумажки, разложенные рядом с тарелкой.       Голубые глаза с нескрываемым интересом скользят по вмиг обострившимся чертам напротив: по удивлённо расширенным зрачкам, утонувшим в ореховом оттенке, по раздувшимся от возмущения крыльям носа с заметной горбинкой, по поджатым в полоску побледневшим губам, на которых даже можно разглядеть парочку затянувшихся укусов-шрамов. Свою работу Годжо узнаёт на раз плюнуть. Проклятье. Кажется, Сатору всё ещё находит Кенто чертовски привлекательным. Через какое-то время Нанами оживает, шумно выдыхая и прикрывая свои невозможно красивые глаза, словно приводя скачущие мысли в порядок. — Я… как-то не думал, что избалованные роскошью парни вроде тебя предпочитают оставаться на праздники в школе. В смысле, у таких как ты наверняка есть какой-то дофига богатый особняк или что-то вроде… — О, вот как? — Характерно фыркает Сатору, тут же высокомерно ухмыляясь. — А я думал, уже давно ни для кого не секрет, что мои родители на пожизненном в Азкабане, и в своём «дофига богатом особняке» мне праздновать просто не с кем. Скука смертная.       При упоминании тюрьмы для волшебников Кенто неуютно передёргивается, уже виновато опуская глаза в тарелку. — Должен же быть опекун или далёкие родственники… — Ну… для Яги я скорее назойливая заноза в заднице и лишние хлопоты по дому, — безразлично пожимает плечами Сатору, параллельно перекладывая к себе на тарелку запечённые овощи. — Так что пока есть возможность — не хочу ему докучать. — Прости. — Всё в порядке. Честно говоря, мне наплевать.       Если когда-то маленький Сатору и комплексовал по поводу своей «неблагополучной» родословной, то эти времена действительно остались в прошлом. Кто бы что ни говорил, а род волшебников Годжо по-прежнему остаётся одним из старейших, влиятельных и чистокровных. Никакие гонения со стороны верхушки Министерства Магии этого факта не изменят. Также как не изменят и того, что молодой господин Годжо Сатору — удивительно одарённый ребёнок, вобравший в себя по наследству самые лучшие качества благородных предков.       Карьера в государственных структурах ему заказана, спасибо родителям-либералам, но Сильнейший и без поддержки горделивой «верхушки» своё возьмёт. Рано или поздно. В конце концов, перед выпускными экзаменами ЖАБА в школе магии и волшебства Хогвартс все равны. А работать не обязательно на Министерство. — Что насчёт тебя? Почему остался на рождественские каникулы? — Решает поддержать диалог Сатору перед тем, как отправить ароматную еду в рот. Идеально пропечённые овощи разве что не тают на языке — очень вкусно. — Да так… в Хогвартсе к ЖАБА готовиться легче. Нет отвлекающих факторов. Вот и решил в этом году не гнать родителей в Лондон меня встречать. Всё-таки мы живём в Орхусе, а это не близко, сам понимаешь. — Подожди-подожди, — Сатору торопливо проглатывает пищу и непонимающе уставляется на Кенто. Нанами по-прежнему смотрит куда угодно, только не на него. — Орхус — это же Дания? — Ну-у, типа. — Брови Кенто снисходительно вздрагивают, оценивая по достоинству интеллектуальные способности собеседника. — Хочешь сказать, что всё это время ты был иностранным студентом? Капец. А я-то принимал твой мелодичный акцент за какой-то округ Великобритании просто… — Годжо с любопытством наклоняется ближе и заискивающе вглядывается в чужие зрачки-омуты: — слушай, скажи что-то на датском, а?       Нанами обречённо закатывает глаза, всем своим видом показывая, почему он так сильно не любит говорить о происхождении. — Ну пожалуйста, пожалуйста! Прошу, Кенто. — Начинает капризно канючить Сильнейший. — Nå, hvad kan jeg fortælle dig? Du kedede mig så meget. — Уф-ф, — лазурный блеск из-под круглой оправы очков выдаёт в Годжо Сатору весьма игривое настроение, — ты просто секси.       Откровенный комплимент заставляет лицо Кенто тут же помрачнеть, и это не ускользает от внимательного взгляда его собеседника. Нанами не то что смущается, он скорее… моментально закрывается? Как моллюск, захлопывает створки и не позволяет внешним раздражителям дербанить своё нежное нутро. Уязвимый. Но без наружного вмешательства жемчужину ведь не получишь? Кенто невольно отводит ореховые глаза куда-то в сторону и напряжённо опускает руки на бумагу. — Ага, да. — Слушай, а что это у тебя за макулатура? На конспекты не похоже, — не унимается Сатору, тактически отступая, но продолжая безобидно «стучаться в закрытые створки». Годжо возвращает своё продолговатое тело в относительно нормальное положение. — Тебе всё расскажи, блин. — Тихо огрызается Кенто, но спустя мгновение незаметно оттаивает: — Это магический список того, что осталось сделать по Хогвартсу до Рождества, который мне оставил Юи. Мы не успели закончить с украшениями до начала каникул, свободных рук не хватило.       В общем, всё именно так, как и предполагалось. — О-о-о, ну, удачи найти лохов-добровольцев. — Ехидно скалится Сатору, уверенный в своей правоте на все сто процентов. — Найду, уж не сомневайся, язва.       От медленно разгорающейся перепалки спасает появление Мивы Касуми на горизонте, благодаря которому Нанами тут же переключается на общественно-полезное дело. — Кенто, привет! — Мило улыбается пятикурсница с Пуффендуя, но внимание её неумолимо перетекает к игривой ухмылке-оскалу на лице Годжо. — Ох, и С-сатору… д-добрый день.       Мива характерно заливается румянцем под оценивающим взглядом ярких лазуритов до одури красивого капитана сборной Гриффиндора по квиддичу. О, Сатору прекрасно известно, как его природные шарм и харизма эффектно действуют на девчонок помладше. Особенно на стеснительных и невинных милашек. — Приветик, красотка. — Нагловато подмигивает Годжо, фирменным движением руки опуская очки на кончик острого носа. — Как делишки?       Касуми ещё больше заливается краской, принимаясь теребить края своей короткой юбчонки и издавая не особо членораздельные звуки в ответ. — Не обращай внимание на этого шута, — мягко вклинивается Нанами, вновь перетягивая драгоценное внимание собеседницы на себя. — Юи сказал, что вы с Кокичи можете помочь? Он оставил мне список задач для вас. — Да, только по поводу Муты…       Сатору сразу же выключается из разговора и возмущённо фыркает себе под нос на жалкую попытку Кенто принизить его честь и достоинство. «Не обращать на меня внимание? Ну, успехов тебе в этом, сладкий», — мстительно думает Годжо, растягивая губы в новой гаденькой ухмылке.       Его ладонь уверенно ложится на колено упрямо не меняющегося в лице Нанами, а потом медленно, но верно поднимается выше, кончиками пальцев вырисовывая ровные линии на складках свободных чёрных брюк. Когда настойчивое запястье Сатору достигает внутренней стороны бедра, Кенто уже не на шутку распаляется. Он инстинктивно сводит ноги вместе, параллельно перехватывая под столом чужую руку своей, в отчаянной попытке остановить это возмутительное домогательство средь бела дня.       Хватка Нанами у основания запястья воистину стальная, но пальцам Годжо, остающимся на свободе, ничего не мешает продолжать совершать мягкие круговые движения по чувствительной коже внутреннего бедра. Тут никакая ткань не спасёт. Предплечьем, невольно упирающимся в паховую область Кенто, Сатору уже ощущает ожидаемый прилив крови к причинно-следственным местам. Такой интимно отзывчивый даже сейчас. Собственные фантазии вынуждают Годжо нетерпеливо прикусить нижнюю губу. — … вот. И поэтому я осталась одна. Ну, думаю, и так управлюсь, можешь на меня положиться! — Вновь очаровательно улыбается Мива незаметно для окружающих задыхающемуся Нанами. Кажется, до этого момента она говорила о своём приятеле, загремевшем в лазарет. Но это не точно — Сатору не особо-то её слушал. Внимание Кенто, кажется, тоже уже сконцентрировано далеко не на проблемах Муты Кокичи, но ответить-то он что-то должен. — Значит, Кокичи не сможет тебе помогать? Скверно. — Хмурится Нанами, в то же время сильнее сжимая крепкие пальцы на тонком запястье Годжо. Последний разве что чудом не пищит от боли, но от подлостей своих не отступает. — Я бы даже сказал — прескверно. Там работы на двоих непочатый край. На тебя одну взваливать — вообще преступление. Я бы сам пошёл с тобой, но на мне сегодня ещё уборка кабинетов, тоже с Юи вчера не доделали. Тебе точно не к кому больше обратиться за помощью? — Нет, — печально вздыхает Мива. — Опять я бесполезна… — Ну-ну, выше нос, милашка. Разве такой симпатичной мордашке смогут отказать в помощи? — Приторно улыбается Сатору, наклоняя голову набок. — А вот и новый доброволец, — ухватывается за последнюю спасительную веточку Нанами. — Ага, разбежался, — тут же фыркает Годжо, — никогда этой фигнёй не занимался, и тут вдруг начну. Я вообще-то не про себя говорил, у меня и без вашего благородного волонтёрства дела найдутся… — Неужели откажешь симпатичной мордашке Мивы в помощи? — Колко возвращает Сатору его же гениальный аргумент Кенто, пихая своему наглому искусителю лист с задачами и наконец выбираясь из плена его горячей ладони.       Нанами резко поднимается на ноги и красноречиво одёргивает свободной рукой свитер с длинными рукавами. Настаёт очередь Годжо строптиво скривиться и закатить небесной красоты глаза куда-то за орбиту внутреннего космоса. — И что же я за это получу? — Моё искреннее «спасибо», — раздражённо фонтанирует сарказмом Кенто, уже разворачиваясь на выход. — Ну всё, я пошёл. Мива, если этот мудак всё-таки кинет тебя с помощью — не работай одна, ладно? Завтра доделаем вместе. Но если чудо всё же свершится, и наш дофига занятой товарищ снизойдёт до нас, простых смертных, думаю, на момент, когда вы закончите — я буду в кабинете зельеварения. До встречи!       На последних словах Нанами отмахивается рукой и поспешно ретируется из Большого зала, оставляя согласно пискнувшую вслед Миву наедине с её школьным кумиром. Сатору продолжает брезгливо кривить губы, снова и снова пробегаясь глазами по списку наискучнейших предрождественских задач, вроде украшения коридоров и лестниц, как будто если долго прожигать бумажку взглядом — работы в конечном итоге станет чуточку меньше. — Н-да. «Спасибо» на хлеб не намажешь, — приходит к неутешительному выводу Годжо, переводя внимание на смущённо притихшую рядом напарницу по несчастью. — Но ничего, я ещё отчитаюсь ему за всё хорошее…

***

— Нх-х!~ — Хлипкий вздох Нанами звонким эхом разносится по подземелью, отчего кажется почти оглушительным. Этот эффект заставляет Кенто ещё раз испуганно всхлипнуть и уже окончательно зажать свой предательский грязный рот широкой ладонью.       Сатору безапелляционно вжимает его дрожащие бёдра со спины в ближайшую парту с начищенными до блеска чугунными котлами. Одна рука Годжо покоится на груди партнёра — надёжно придерживая его крепкий корпус и задирая ткань мешающего делу шерстяного свитера. Вторая же вовсю методично надрачивает чужой эрегированный член, отчаянно капающий предэякулятом на недавно убранный стол. Ненавистные брюки Кенто давно бы уже скатились на пол с его покатых бёдер, если бы только не были плотно зажаты между каменной поверхностью учебной парты с одной стороны, и настойчиво прижимающимися в ответ бёдрами Сатору с другой.       Жар, исходящий от возбуждённого тела Нанами, кажется, плавит мозги самого Годжо. Он жадно льнёт ближе, носом зарываясь во взмокшие мягкие локоны у раскрасневшегося горящего уха. Каждый проглоченный стон, каждый рваный выдох и несдержанный всхлип Кенто — музыка для холодного сердца и самой гнилой душонки во всём честном Хогвартсе, принадлежащей, разумеется, Сатору. То, как покорно Нанами принимает его бурные ласки, то, как послушно трётся о влажные пальцы и скользит в раскрытую навстречу ладонь, то, как жадно, на самом деле, самоудовлетворяется за счёт Годжо, просто не может ускользнуть от проницательного взгляда Шестиглазого. — Будем честны, ты даже не сопротивляешься. — Самоуверенно мурлычет Сатору в тон разыгрываемой перед ним симфонии из ужасно возбуждающих пошлых звуков. — С-сат-тор-ру, — сквозь собственную ладонь шипит Кенто, пытаясь вложить в уязвимо хрипящий от случайных стонов голос хотя бы малую толику своего искреннего негодования. Чужая рука на члене не даёт ему спуска. Ни секунды грёбанного покоя. — Ты же хотел получить отчёт о проделанной работе? — Вкрадчиво уточняет Годжо, властно опаляя ухо захлёбывающегося грубыми ласками партнёра. — Так я всё сделал, Нанами. Мы украсили каждый ёбаный уголок этого учебного заведения. Ни один сверчок-паучок теперь не сбежит от праздничного настроения. Я хорошо постарался? — М-х-х, — сдавленно мычит Кенто, выгибаясь кривой дугой от хлещущего через край возбуждения навстречу поджарой груди Сатору. Последнему открывается просто бомбезно-умопомрачительный вид на раскрасневшееся лицо первого. Свободная от члена рука Годжо предупреждающе ущипывает ближайший к себе сосок. Довольствоваться размытыми ответами Сильнейший не намерен. Нанами должен это понимать: — Да-а-ах-мх. — Чудесно. И я заслужил свою обещанную награду, правда? — Не унимается Годжо, наклоняется ближе к лицу партнёра и мягко целует острую линию скулы, язычком змеиным пробегая по впалой алой щеке.       В нос ударяет резкий запах чужого возбуждения, смешиваясь с его собственным запахом и оседая приятно-приторной сладостью на сгорающих от физического перегруза рецепторах. Ноги Кенто заметно дрожат, заставляют его непослушное тело снова и снова жадно тереться пятой точкой о чужое возбуждение, слабовольно отвечая фрикциями в идеально сжатую под диаметр члена ладонь.       Сатору будто бы был рождён только для того, чтобы мучать щедрыми ласками это сексуальное тело. Сатору вовсе не против такой причины для рождения. Неповторимый мускусный аромат до неприличия взмыленного Нанами Кенто кажется сейчас даже важнее воздуха. Годжо упивается им до разрыва лёгких, до потери здравого смысла и до плывущей реальности перед кристально-небесными глазами, но ему теперь никогда не будет достаточно. — С-сатору, пож-… -а-… пож-а-луйста… — голос Кенто, прорезающийся сквозь его растопыренные на уровне рта пальцы, откровенно срывается на бессмысленную мольбу. Нанами сглатывает своё возбуждение, и в движение его кадыка тут же хочется крепко вцепиться клыками. — Ты обещал мне не «пожалуйста», — обманчиво беспечно отзывается Сатору, тоже невольно сглатывая свои явно животные желания. — Подумай ещё, сладкий.       Условия для «подумать» он создаёт, конечно, нереальные. Годжо закусывает внутреннюю сторону щеки и слегка отклоняется назад, взглядом мутным скользя по чужой оголённой пояснице, намертво впаянной в линию его зауженных брюк. Богатое воображение услужливо дорисовывает картину собственного каменного стояка, упирающегося в поджарую задницу партнёра. Ну разве Нанами Кенто не был рождён его принимать? К сожалению, сегодня он точно не позволит себе такую роскошь. Сатору разочарованно выдыхает и лбом упирается в податливо мягкое плечо, скрытое тканью дурацкого бежевого свитера. Надо было его сбросить в первую очередь, да теперь уже поздно. — С-спасибо? — Всё же догадывается Кенто, мучительно выстанывая свой ответ в правую ладонь и пуще прежнего вцепляясь остальными побелевшими пальцами левой руки в край парты перед собой. — Так-то лучше, — одобрительно мурчит Сатору, — можешь ведь, когда хочешь. Всегда пожалуйста, сладкий. Что-то ещё для тебя?       Годжо провокационно притормаживает свои ласки ниже пояса и жадно ловит ушами чужой разочарованный полустон на выдохе. Нанами, с откровенно дрожащими коленями и стекающим по коже в три ручья потом, достаточно скоро принимает правила новой игры, не находя в себе моральных сил на хоть какое-то сопротивление. Похоже, его воля окончательно сломлена, а гордость уже давно засунута глубоко в его же аппетитную накачанную задницу. — Быстрее, — глухо умоляет Кенто, и Сатору просто не может ему отказать, возвращая «рулевой» руке прежний заданный темп. — Насколько? — Ещё.       Годжо не сдерживает собственного влажного стона, когда вновь ускоряется, потому что с каждой секундой нарастающая дрожь в бёдрах партнёра неумолимо передаётся и ему, лишний раз стимулируя без того плотно прижатый пах. Сатору ничего не остаётся, кроме как наконец поддаться собственным первобытным желаниями и всё же впиться кусачим поцелуем в раскрытую под воротом свитера шею Кенто.       Новый стон с уст Нанами приобретает несколько болезненный оттенок, но Годжо уже так просто не остановишь. Ему нестерпимо хочется оставить собственную яркую отметку на чужой отвратительно нетронутой коже. Чтобы до гематомы и последующей тупой боли от любого неосторожного прикосновения к месту его разрушительной любви, вложенной в этот засос по самое не балуйся. — Мы ведь оба знаем, что ты можешь дать мне отпор. — Вдруг выдаёт вслух первую попавшуюся мысль Сатору, отвлекаясь от растерзания влажной шеи. — Можешь, но почему-то не хочешь.       Напряжённый Нанами со свистом выдыхает, но головы в сторону собеседника не поворачивает, смотря куда-то в себя. Годжо сильнее сжимает руку на его члене, доводя своего партнёра до чистейшего исступления и продолжая нагло поддразнивать: — Даже не знаю, как к этому относиться… тебе так сильно нравится мой голос?       Но вместо ответа Кенто вдруг рвано вскрикивает, буквально умирает и воскресает заново в руках Сатору, голову доверчиво откидывая ему на грудь и обильно изливаясь на каменную поверхность под собой. От неожиданности Годжо сам шумно выдыхает, носом по-собственнически утыкаясь в линию этих светлых волос, но без проблем продолжает удерживать разом обмякшее и потяжелевшее тело партнёра. Уязвимый. Откровенная уязвимость этого человека в его сильных руках заставляет Сатору сейчас чувствовать себя будто бы на самой вершине Эвереста — королём грёбанного мира.       Как только Нанами приходит в себя, Годжо тут же послушно отступает, давая столь необходимое пространство для манёвров опьянённому недавним оргазмом телу. Собственное возбуждение давит на ткань брюк и мерцает перед глазами едва заметным раздражающим маревом, но на это Сатору сейчас наплевать. С этим он разберётся попозже. — Что-то ещё хотел сказать, — задумчиво тянет Сильнейший, кончиком изящного пальца стуча по линии подбородка и не сводя пристального взгляда с бессильно оседающего на краю заляпанной парты Кенто. Последний уже успел натянуть свои брюки и теперь с воистину очаровательной рассеянностью прижимает дрожащую руку к свежему засосу. Поставленному на очень открытом и заметном месте. — Ах, точно, я вспомнил. — Сатору радостно хлопает в ладоши, и улыбка тут же расцветает на его лице. — Рождество! После официального торжества — общий сбор в гостиной Гриффиндора. Приглашаю всех студентов с четвёртого по седьмой курс, заказы по выпивке принимаю до завтрашнего вечера. Дальше приносите своё и по желанию. Пароль для входа сообщу-… — Не интересует, — отрывисто перебивает Кенто, недобро сверкнув ореховыми глазами. Болезненная хрипотца в его голосе всё ещё сводит с ума.       Годжо снисходительно цокает языком и вновь неумолимо сокращает расстояние между ними, уверенно нависая над вмиг поникшим Нанами. — Не то чтобы тебе я даю хоть какой-то выбор.       Кенто определённо с большим трудом сдерживает в себе порыв заехать по наглому лицу напротив прямо сейчас — это очевидно по его глухо скрипнувшим зубам. Напряжение так и фонит. Сатору понимающе ухмыляется, и вдруг опускает пальцы свободной ладони прямо в лужу чужого семени рядом, глаза в глаза продолжая гипнотизировать собеседника. Незаметно подцепив часть склизкой материи, он с неменяющимся выражением подносит руку к лицу и нарочито медленно слизывает содержимое, кончиком дразнящего змеиного языка пробегая по своим губам.       То, как теперь смотрит на него Кенто… о, это просто непередаваемо. А сперма у Нанами ничем не примечательна на вкус — немного вязкая по консистенции и с едва заметной горчинкой. Гастрономическим шедевром уж точно не назовёшь.       Сатору властно впечатывается в губы напротив, прежде чем его ошарашенный собеседник успевает хоть как-то опомниться. Кенто, вопреки всем ожиданиям, совершенно не сопротивляется. Наоборот, позволяет партнёру прильнуть ближе и проникнуть глубже, собственным языком сплетаясь с ним намертво.       Колено Нанами слишком резко прошибает стояк Годжо, и этого внезапно оказывается более, чем достаточно для того, чтобы Сатору вдруг влажно и тоненько всхлипнул, беспомощно вцепившись в растянутые рукава чужого свитера. Неожиданно накативший оргазм прошибает позвоночник выстрелом насквозь и характерным мокрым пятном растекается вдоль ширинки. — Тебе так сильно нравится мой вкус?       Обраточка. Голос Кенто сквозит терпким ядом, но откровенные интонации, присущие безоговорочным победителям, ничего не перекроет и сотрёт. Сатору не хватает воздуха. — Ты… грязный сукин сын, Кенто. — Один-один.       Нанами любезно поддерживает своего обмякающего партнёра за талию.