Неопределённости

             Здесь воздух наполняется влажным пеплом, обожжённой кровью, тоскливой песнью стали, и ошмётки сгоревшего мира кружат над их головами серыми всполохами, оседая на такие же серые доспехи и грязные колтуны волос — они не видят воды, зеркал и солнца, они пьют сухое отчаяние вот уже третий год: поражение-поддержка-победа и снова поражение, и снова бесконечный круг.       Это не похоже на рыцарские турниры, на баллады и истории — это что-то грязное и страшное, с ранами на стыках металлических пластин, с потом под кольчужной сеткой, с потрёпанным и выцветшим драконом на знамени, которое никак не поднимается.       Деймон и сам — как тот дракон, изломанный и вывернутый наизнанку, броней вовнутрь — ему умереть не позволяет гордость и упрямство, что полыхает ещё яростно: доказать, заслужить, внушить — и снова заставляет покрепче сомкнуть грязные пальцы на Тёмной Сестре — (отголосок которой отблескивает на девичьей шее где-то далеко) — да кормить алчный клинок горячей кровью и громкой смертью по самую рукоять.       Деймон не чувствует земли и жара, не чувствует собственных ног: ему бы рухнуть в расплавленное золото, свернуть длинный хвост кольцом, запереться крыльями и уснуть до конца времён в своей пещере.       Но вместо этого — жёсткая чешуйчатая спина, тяжёлая драконья усталость на плечах наездника, свист воздуха, которым дышать не получается — только задыхаться, и Деймон обрезает волосы — зачем ему знак их крови на поле битвы? — заплетает их, и обрезает снова.       На него смотрят уже без надежды — лишь с глухим разочарованием и давно уснувшей злостью: он не ведёт их к победе, к битвам, к смерти — лишь к ожиданию конца, к бесконечной череде наблюдения, предвкушения, обороны и защиты. Его лагерь умирает, сгорает, каменеет — от стрел, клинков, драконьего пламени и бездействия.       У Деймона на запястье — узелок.       Красный с черным — кровь и пепел, цвет их дома, их естества.       Узор из тонких лент — ещё недавно они украшали светлые девичьи волосы, пока цепкие пальцы не выпустили их из прически, сворачивая в быстрый тугой науз — слегка неаккуратно, у Рейниры никогда не получалось кропотливое рукоделия, слишком уж характер буйный и пламенный, — но Деймону нравится растрёпанная живость.       Когда девчонка делает неловкий шаг, хватает в толпе его за руку, опускает взгляд и вяжет узелок крепко, развязывает, и цепляет снова, под расшитый рукав, отпуская.       — На удачу.       Деймон носит — под кольчужной перчаткой, вплотную к коже, словно гладкий атлас сохранил ещё мягкость кожи и тонкую цветочность её запаха — Рейнира слишком часто читает в саду.       Это единственная связь с их миром — Деймон до горечи в горле хочет вернуться обратно, хлебнуть домашнего вина и уюта, когда ждут с победой так же, как и без неё, когда улыбаются светло и встречают жарко — и столкнуться взглядом с гордой наследницей: ей идёт, Рейнира взрослая уже, не ящерка — настоящий дракон.       Деймон знает — она будет ждать.       Год, два, три — и смотреть будет с любопытством, с гордостью, с желанием.       Бросится в объятия или коснётся неумело поцелуем — кто знает? а в пожаре сражения в голове мелькнёт всякое, лучше отбросить подобное.       Деймон идёт — как заговоренный, как проклятый, как благословенный, с юношеским задором, сквозь ливень вражеских стрел, сквозь острые росчерки клинков — узелок действительно действует, думается с весельем, пусть растрёпанный и неумелый.       Главное — от кого.       А Рейнира точно будет ждать.       И встречать будет.       И Деймон к ней вернётся.       Сейчас.       И всегда.