Sirens

Письмо в бутылке. Глупо. Романтично. Сразу представляешь себя героем приключенческого романа, словно сейчас соберёшь лучших друзей, и вы отправитесь на помощь незадачливому моряку, попавшему в передрягу. У Олежи лучших друзей никогда не было, и письма в бутылках он видел только на иллюстрациях в книжках. Зеленоватое стекло бутылки переливается в лучах солнца. Сморщенные от долгого пребывания в воде пальцы проходятся по шершавому листку бумаги. Перо привычно ложится в руку. Непривычно писать письмо. Непривычно даже думать о таком. Он никогда не писал кому-то письма. Настолько личные письма. - Ну и чего ты застыл? Пиши, давай! Дима стоит в паре шагов от стола, уперев руки в бока. Конечно, он возмущается, Олежа отвлёк его от очередного алкогольного турне и заставил притащить стол, бумагу, чернильницу и перо. Именно заставил. От нового обличия есть и плюсы. - Уйдёшь сам или мне снова?.. - Да иди ты! Дима пыхтит от негодования, уходит в каюту, оставляя Олежу одного на палубе. Хорошо, нужно собраться с мыслями. Нужно написать. Нужно сказать, что всё в порядке, что он ни в чём его не винит. Перо дрожит в руке, перо не хочет выводить привычные буквы, складывающиеся в совсем непривычные слова. Стоит ли ему вообще что-то писать? Возможно, он только разбередит раны, окропит их солёной морской водой. Заставит вспомнить себя, если его можно было запомнить. Олежа хочет рассказать о своей жизни здесь, под водой. Хочет написать, как страшно очнуться в полной темноте на песчаном дне в окружении редких водорослей. Очнуться связанным, очнуться сиреной, очнуться… мертвым. От этого воспоминания по спине мурашки, как при виде морских пауков. Хочет поделиться тем, как трудно и больно принимать свою новую сущность. Он до сих пор не привык: хвост ощущается инородно, клыки режут язык, жабры причиняют дискомфорт, гоняя сквозь свои щели воду. Хочет описать, как одиноко жить среди голых скал и холодного моря, пугающего своей глубиной и необъятностью. Жить одному. Плавать в толще воды, погружаясь в омуты памяти. Вытаскивать кусочки чего-то хорошего. И находить только одно – время на корабле. Или же их первую встречу. Встречу, изменившую его жизнь, перевернувшую её с ног на голову. Приведшую к такому исходу. Вспоминает его, глубоко задумавшегося, смотрящего в пустоту. Искренне удивлённого, немного неловкого. Вспоминает его руку, обхватившую Олежу, другую, угрожающую мушкетом преследователям. Свои руки, крепко держащие его за плечи, в надежде не упасть. Насмешки и пререкания команды, высокие мачты и ветер в парусах. Его, поддерживающего при подъёме на самую высокую мачту, неописуемо прекрасного в последних лучах закатного солнца. Олежа не винит его. Не может, даже если старается. Те моменты стоили того, стоили больше, чем вся прошлая жизнь и вся будущая. Они куплены за эту цену, Олежа купил их сам, осознанно. И ему не о чём жалеть. Может, лишь о том, что ушёл тогда с корабля. Он не хочет говорить только о нескольких вещах. О времени в темнице, о пытках… О своей казни. О своих сомнениях. О том, как сердце колотится, когда ведут к краю пропасти. Об имени, проносившемся в сознании всё это время: от начала и до конца, от пленения до воды, затекающей в горло и лёгкие. Не хочет говорить, что буквально спас его, жертвуя собой. Это слишком очевидно и не требует объяснений. Не хочет писать о том, как нашёл его корабль и пробыл там несколько дней. Про найденный плащ и шляпу. Про холод, окутавший сердце. Про дрожь и боль, от которых он пытался укрыться в плотном коконе знакомого плаща, но не мог. Не хочет вспоминать, как он молился и надеялся, что с капитаном, утонувшего судна всё в порядке. Что он бросил свои вещи в спешке. Что он не гниёт в бездонных желудках акул. Олежа хочет выговориться, выплеснуть все свои чувства на бумагу. Не может найти на это сил: ни физических, ни душевных. Не может найти слов. Чувства. Эмоции. Всё это так сложно облечь в слова, сложно достигнуть идеального сочетания букв. Трудно описать насколько скучаешь. Насколько тебе жаль, за всё произошедшее. Как надеешься, что у него всё в порядке. Но нужно. Точно нужно. Мысли стайкой рыбёшек кружатся в голове. Перо почти неподъёмное. Олежа опускает его в чернильницу, каллиграфически вырисовывает первую букву. Ему есть, что сказать. *** Исписанный мелким аккуратным почерком лист скатывается и отправляется в бутылку. Олежа вертит её в руках, думает. Заводит руку назад для броска. Бутылка с громким всплеском погружается в море, теряется среди волн. Олежа провожает её взглядом, желая ей найти своего адресата. Бонус. -То есть, как я бутылки в воду кидать, так сразу меня за ней заставляешь сигать. А как ты! Олежа вздрагивает, оборачивается. Дима опирается на дверь в каюту, впивается в него своими зелёными глазами, совсем не скрывает негодования, как и любопытства. - И кому ты что написал? - Это личное. - Это была моя личная бутылка! Я имею право знать, что ты в неё положил и куда выкинул. Олежа хитро улыбается. Концентрируется, глубоко вдыхает. Мелодичный голос, растягивая слова, поёт: - Забудь о письме и бутылке, сходи в каюту за ведром и шваброй и, наконец, отдрай эту грязную палубу. Дима удаляется с отчётливо слышимым матросским ругательством.