Выход из плена

Утро десятого сентября встречает Джехёна солнцем. Погода сейчас переменчива, так что мужчина не придаёт этому значения. Он садится на своей кровати и тянется, когда замечает краем глаза постороннее присутствие. Чон резко оборачивается и видит улыбающегося Сычена. <Привет, Чон Джехён! > Джехён уже не боится. Он ждал именно сегодня чего-то подобного. Поэтому падает обратно в сбитое одеяло и отдаётся целиком своей иллюзии: проводит пальцами по золотистой щеке омеги, целует нос того, тянется к губам. Только Дун, как всегда, отворачивается: <От тебя воняет, фу> — Я приведу себя в порядок, а ты? Альфа встаёт с кровати и оборачивается уже в дверях. Сычен пропал из постели. Зато появился в коридоре, уже одетым и расчесанным, громыхая пачкой сигарет: <Я раскурю для нас> Они делали так каждое утро. Все годы совместной жизни. Чон выходит из душа и идёт на балкон, где находит уже подожженую сигарету и вторую, вставленную в выемку. [Ему всё-таки хочется сделать пометку об играх с огнём и своим сознанием, поставить сюда камеру видеонаблюдения, чтобы наверняка.] Но мысли отвлекает смех Дуна, что слышится с кухни: <Чон Джехён, твоя турка покушается на меня? Иди сюда скорее, вари мне кофе! > — Зачем тебе кофе? — Джехён входит на кухню и оглядывает одетого в обычный спортивный костюм своего жениха. Все те же складочки и дырка от сигареты на бедре. Сычен всё тот же. Также запрыгивает на стол, скрещивает щиколотки, весело болтая ногами в ожидании завтрака. <Ты не варил мне кофе> Рука, которой альфа стряхивал воду с турки замирает. Он никогда, в самом деле, никогда не варил кофе для Дуна. Более того, насколько он помнит, тот больше любил пить по утрам чай, изредка прибегая к пакетикам «3в1» только чтобы составить ему компанию. Пить с утра кофе — это привычка Джемина. Жар ударяет по щекам. Глаза наполняются солёным. Джехён оборачивается через плечо к самому любимому омеге, пытаясь найти что-то новое в том. Картинка старая, пластинка неожиданно новая. Чон бы хотел обратить на это внимание своей галлюцинации, но только вот, не сделает ли сам себе хуже? Сычен всё равно исчезает из квартиры, когда мужчина моргает. Альфа осматривает пустое пространство и находит только свою чашку для кофе на столе. Он бежит на балкон и видит две сигареты: одна потушена, а вторая всё также тлеет в выемке. Её-то Джехён и давит пальцами, после чего возвращается на кухню и всё же пьёт свой утренний кофе. / Джехён стоит перед могильной плитой и уже больше часа ждёт Сычена. Его изменчивый в своем настроении омега не приходит. Чон судорожно выдыхает и набирает старшего брата своего жениха. Они редко созваниваются. Семья Дун и без того не очень одобряла поведение младшего сына, его увлечения, а жених-иностранец едва не привёл к скандалу. Только Кун поддержал их отношения. Он тогда ждал своего второго ребенка, а потому был ангельски добр. И даже потом нашёл в себе силы поговорить с родителями и разрешить похороны не в родном Китае, а тут, куда сердце Сычена рвалось все эти годы. — А, да? Джехён-ди? — корейский у Куна корявый, но вполне понятный, хотя Джехён напоминает, что знает китайский и готов идти навстречу. — Кун-гэ, как твои дела? Как дела у племянников? — Чон улыбается и бросает взгляд на возникшего рядом Сычена. Одет омега в широкие джинсы и бело-красный бомбер, с кепкой на голове, как обычно одевался на их долгие прогулки по выходным. Дун слушает внимательно каждое слово своего старшего брата. Он задаёт вопросы о здоровье, о втором ребенке, о племяннике-пятиклашке. — Джехён-ди, ты сейчас рядом с ним, да? — спрашивает Кун. И Джехён едва не порывается протянуть трубку, сказать ставшему после брака Цяню: «Сейчас передам ему», но вовремя сдерживается. — Да. Я рядом. — Уйди оттуда, — на выдохе, вымотанно. — Почему? — Я не знаю, как тебе объяснить это, — мужчина резко переходит на китайский, — Мне пару дней назад снилось, как Сычен падает в пропасть, а ты протягиваешь ему руку. Держишь его. В конце падаешь следом. В животе образуется вакуум. Альфа готов поспорить, что слышит биение своего сердца в ушах. Он оглядывается, вдруг находя себя одного на пустом кладбище, рядом с ухоженной табличкой. На ней только имя, две даты, короткое предложение о любви к почившему всех ныне живущих. И больше никого в округе. Ничего рядом. — Я всё ждал подобного сновидения. Ты же знаешь, что я мало чего боюсь. Но только вот… Сычен улыбался, когда вы падали. Чон пытается сдерживать панику. Он никогда не был суеверным, однако это утро, новые реплики в словах его омеги, эти мелкие отклонения от нормы… — Напрягают. Джехён направляется на выход с кладбища. Он почти бежит, когда делится с Куном: — Я вижу его, Кун-гэ. Я вижу его почти каждый день. Он помогает мне принять решения. Он снится мне. И я вижу его, понимаешь? В самых необычных местах. Он, как и прежде. Но недавно он начал перенимать мои новые привычки. Будто он живой. В Китае повисает тишина. И Чон хочет дать себе пощёчину: у того омеги дел не впроворот, а тут он лезет. — Чон Джехён, пожалуйста, отпусти его и не сходи с ума. Ты же сам держишь его. — Легко сказать! — Джехён иронично прыскает. Только вместе с улыбкой выходят и слезы. / Ещё стакан паленки, которую Дун обычно покупал на окраине у знакомого китайца. Джехён трёт лицо ладонями, вспоминая, как впервые попробовал самогонку и как омега смеялся с него: <Это самый лучший напиток. Не чета вашим соджу! Согласись, Чон Джехён! > Чон согласился. Потому что опьянел по щелчку пальцев, потому что руки не слушались, хотя головой он оставался трезвым. А утро тогда они встретили жутко голодные и какие-то зелёные. Оба были молоды, без разумного царя в голове — только какой-то самодур, у каждого свой. Сычен и сейчас возникает рядом. На нём бежевая рубашка с рюшами и широкие шелковые штаны темно-зеленого цвета. Он босиком, как любит ходить дома. Стоит и смотрит на своего альфу, потирает запястья. — Отпусти уже меня, — стонет Джехён и оборачивается на Сычена. Дун мягко улыбается. Его губы сверкают светло-розовой помадой, которую когда-то подарил сам Чон. <Я бы хотел. Но ведь и ты меня не отпускаешь> — Давай, ты первый? < Ах-хах-хах! Какой же ты наивный и смешной, Чон Джехён! Я ни за что не сделаю этого первым. Это как в игре на баланс, Чон Джехён: если спрыгивать с качели, то только вместе, иначе один соскочет, а второй ушибется. Я не хочу оказаться обманутым> Альфа давит в себе ухмылку и обречённо стонет. Он буквально ощущает касание к своей щеке, он вдыхает лимон своего омеги, он видит его. <Ты достаточно пережил сегодня. Отдохни со мной, Чон Джехён> Свободной рукой Сычен расстёгивает пуговицы и скидывает на пол рубашку. Не дождавшись реакции от Чона, он хватает его ладонь и опускает ту на свою обнаженную грудь. Джехён сглатывает. Из мира пропадает звук. Он видит, как Дун дышит, но не слышит. Он помнит, что за окном должны ехать машины, но не слышит. Он поднимается на ноги, но не слышит, как падает за спиной стул. Двигает собачку ниже, видит знакомый участок кожи с крохотной родинкой внизу живота, у самого паха. Но уши заложило. Сычен запрыгивает на стол. Он любит секс на кухне, потому что ненавидит готовить. И сейчас приглашающе раскидывает ноги, всегда готовый, всегда влажный и раскрытый. — Когда ты только успеваешь это делать? — в тысячный раз спрашивает Джехён, дразня проводя пальцами по анусу омеги. <Я знаю, когда ты захочешь десерта. Единственное блюдо, которое умею готовить, сладкоежка Чон Джехён> Сычен тянет к нему руки. Целует. Тишина. И только вскрик Сычена прерывает пустоту, когда альфа входит в него одним движением. — Так лучше. Хочу тебя слышать, — Чон резче дёргает бёдрами, чтобы омеге под ним было больнее и чувственнее. Когда Дун стонет и покрикивает на кухне от удовольствия, становится легче. Так иллюзия пугает меньше, так присутствие ощущается больше. … Джехён падает со стула и просыпается со сладким стоном на губах. Он оглядывается и находит себя на полу кухни, залитым пролитой из бутылки паленкой и своей же спермой в штанах.