Выход из плена

••• Гёнсок тепло улыбается, наблюдая за Джемином. Старик Чон влюбился в мальчишку, как в своего собственного сына. Подумаешь, не вышло у него больше детей, зато этот какой. Омеге нравилась простая пища, приготовленная На, как тот заваривает чай, заполняя отсутствие телевизора на кухне какими-то шутками и прибаутками. Гёнсок как-то толкнул локтем супруга: — Согласись, что Джемин-и очарователен. Джехун надул щёки, но кивнул. А Джемин заметил этот крохотный диалог. Прыгая в автобус и занимая первое попавшееся свободное место, На задумывается о дедушках, которые должны вроде как существовать. Он помнит, что родители его были молоды, когда он явился на свет, и что потом они уехали с малой родины так далеко, как смогли. Но неужели все эти девятнадцать лет ни у кого из потенциально шестерых людей не возникло желание увидеться, узнать, как кто поживает? Джемин сменяет песню в наушниках и вспоминает, как Чон Джехун вчера звонил своему брату, коротко поделился делами, спросил про племянника и внука, пожелал тем здоровья и передал другой родне 'привет'. У На такого не было. И не появись бы Джехён в его жизни, то вряд ли бы случилось, даже подумалось бы о подобном. Джемин всегда был умным мальчиком, ему хватало соображения, что родители — пример для него не самый лучший, но и с ТВ брать намалеванных и пластиковых пар не хотелось. А господин Чон явился со своими проблемами, своим заработком, семьёй, внешностью и возрастом, прочими особенностями — идеальный в своей неидеальности. Омега расплывается в улыбке и выходит на нужной остановке. Пятница и выходные — всего три дня до встречи с Джехёном. / В доме Чон пахнет уютом. Это странно, но их ароматы слились в единое целое, напоминая терпкий глинтвейн в зимнюю стужу, который согревает душу больше тела. Вешая пиджак на вешалку, убирая ту в шкаф, Джемин поправляет себя с этого «странно» на «так и должно быть в идеальной семье». Омежка теряет улыбку со своих губ, вновь и вновь вспоминая аппу в трущобах. После поездки в Китай он не навещал родителя, и совесть проснулась только сейчас. Хотелось встретиться, а не просто помочь. Но на это нужны душевные силы. — Джехён-ши сильный. И я буду сильным, — На оборачивается на некогда рабочее место Джехёна, подходит ближе и касается пальцами глади стола. Наверное, альфа всегда был смелым, умным, решительным. Окружённый любовью, он должен был быть лучшим учеником, самым лучшим студентом. Джемин едва не подпрыгивает от озарения: зачем гадать, если он может спросить об этом у четы Чон? Мальчишка выходит в зал, где альфа с омегой сидят в полуобнимку на диване, читая газету. Старомодно? Да. Но чертовски мило. На замирает на входе, забываясь, что выдал себя шарканьем, шумным дыханием. Гёнсок оборачивается первым и улыбается: — Что-то случилось? — Я просто, — Джемин старается подобрать слова, а потом говорит так, как лежит на сердце, — Я хочу спросить о Джехёне: каким он был в детстве? Джехун надрывает газету, а потом комкает ту. Он оборачивается на гостя и почему-то переспрашивает: — Что? — Джехён. Он всегда был таким… Таким сильным? И пока альфа опустил взгляд, задумавшись о своём, его супруг поднялся на ноги и отвёл На в комнату сына. Омеги расположились на кровати Джехёна. Гёнсок долго собирался с мыслями, а потом пояснил странное поведение супруга: — Я так понял, что ты знаешь о Сычене. И как-то он спросил о детстве Джехёна точно такими же словами. — Но как можно спросить иначе? — Дело в том, что никак. Но когда спросил первый, второй выглядит тенью, а третий — надоедливым комаром, — господин Чон выдаёт ямочки и прикрывает глаза на какое-то время, — Не думай об этом. Давай лучше расскажу тебе о своём непоседе. Этот чертёнок страсть, как любил зависать в компьютерных залах, как-то потратив всю мою зарплату с друзьями на игры. Мужчина подмигивает гостю, рассказывая подробнее о сынке-дурачке, который часто попадал в разные истории и переделки, стоял в углу и лишался карманных денег, получал высший балл по литературе и списывал на химии. Джемин смеётся и уточняет какие-то моменты, сочувствует неудачам Джехёна под сдержанные улыбки Гёнсока. Гораздо позже, лёжа в мягкой кровати под теплым одеялом, На задумывается об аппе: расскажет ли Сонмин когда-нибудь о нём, и кому? / Прежний коридор. Раньше он казался просто тёмным, сейчас Джемин видит, что тот ещё и узкий, грязный. Дверь поддаётся легко и разуваться не хочется. Омега видит уличную пыль и не решается снять обувь, проходит в свою прежнюю комнату с окном. Футон в углу, тумбочка, стол и стул с поломанной ножкой. Все, как и было до этого, два месяца назад. Ничего не изменилось. Тошно. Мальчишка возвращается на кухню и проверяет ящики. В его рюкзаке рис и пшено, немного овощей и даже литр молока — всё перекочевывает на нужные места под веселую песенку. Вот так Джемин и не замечает, когда Сонмин входит на кухню. Старший омега устало трёт глаза, выдаёт себя: — Знал, что не спятил, и это ты помогаешь. Его сын оборачивается и хочет кинуться на шею родителю, но останавливается. И дело не в грязи, внешнем виде, или чем-то ещё. Дело в самом господине На, который уходит. — Аппа! Мужчина проходит в свою комнату. Когда Джемин оказывается там же, то замирает: его аппа переодевался, так что было видно тощее тело, шрамы по животу и бёдрам. Мальчишка не особо помнит, были ли они раньше, но… — Твой отец был тем ещё мудаком. Я сделал два аборта, потому что даже одного тебя было тяжело кормить. Не прощай мне этого. Живи у того богатого папика. Раз ему приглянулось твоё личико, то можешь поблагодарить меня. И да, раз мы оба теперь достаточно взрослые, то скажу кое-что: по моей линии все омеги жутко плодовиты. Сонмин озвучивает новые сухие факты, но каждый — болезненная пощёчина Джемину. Омежка сдерживает истеричные рыдания. Почему его аппа не расскажет прежней истории любви, почему не скажет, как скучал, почему не спросит о половой жизни с Джехёном, хорошо ли вообще тот заботится о сыне? Почему он говорит только это, прогоняет? Джемин уже держится руками за лямки рюкзака и в открытую плачет. Впервые болит сердце, и душа не выдерживает: — Аппа, я соскучился по тебе. Я так сильно хотел увидеть тебя. Я помогаю тебе, я мечтал… На не помнит, о чем мечтал. Он пытается вспомнить, как правильно дышать. — Я тоже мечтал, малыш. Одна моя мечта исполнилась: ты живёшь богато, сытно. — И всё? — Всё. Потолок кружится. Джемин подвывает и выбегает из квартиры. Он выбегает на улицу и устремляется к остановке, когда видит свободное такси. Никогда раньше не ездил, но сейчас это — необходимость. — Любые деньги, заберите меня отсюда! — На падает на заднее сидение и хватается ладонью за сидение водителя. — Хорошо, хорошо. Вас просто в центр города? — мужчина средних лет моментально давит педаль газа. — Нет. Я… Сейчас уточню адрес. Можете подождать, да? Могу назвать улицу, но не дом. Уточню по карте. Джемин забывает плакать. Весь внутренний ресурс держится на желании оказаться дома у семьи Чон. Рядом с Гёнсоком и Джехуном. Просто у них дома, где всё пахнет глинтвейном, где тепло и уют. Водитель не обманывает с ценой, довозит удивительно скоро, принимает карту, и На за пару секунд оказывается на пороге квартиры. Подносит ключ и вбегает внутрь. Скидывает обувь: — Кто-нибудь?! В коридор выходит Джехун. На альфе из одежды только семейки и тапочки, и по глазам видно, что мужчина спал в обед субботы, но он стоит, встречает, смотрит в глаза мальчишки. Чон моргает, и Джемин срывается с места, повисая на широких плечах старика. Истерика вновь догоняет в тройном размере, но теперь — можно. И руки Джехуна держат крепко, аромат у него природной терпкой гвоздики, успокаивает и поддерживает. Альфа не задаёт вопросов, подхватывает почти невесомого мальчишку на руки и несёт в выделенную тому комнату. Укладывает в кровать и коряво гладит по лопаткам, щекам, предлагает воды и натягивает улыбку. Чон очень пытается успокоить, но этим только больше доводит: малознакомый человек проявляет к какому-то вшивому Джемину внимания больше, чем родной аппа. — Джехун-ши, — На заикается, но хочет успеть сказать, даже если это опрометчиво и сугубо на эмоциях — кажется очень важным в его становлении и движении по жизни дальше, — Я признателен Вам, благодарен Вам. За это время Вы сделали больше, чем мои родители для меня за все годы. Не правильно так говорить. Не правильно! Но я бы хотел стать Вам кем-нибудь. Сыном, племянником, зятем — кем угодно. Альфа теряется. Он такой же, как и Джехён во многом. Даже сейчас: сперва замер, а потом прижал омежку к своей груди. Это помогает. Даже если Чон пока молчит, даже если не относится к словам мальчика серьезно, он просто поддерживает. Его мудрость укрывает теплом, возвращает к сознанию. Джемин бы очень, очень сильно хотел бы иметь именно такого родителя. Хотя бы одного, но тёплого, понимающего — ему бы хватило сливками в кофе на всю крохотную жизнь. … Дожидаясь конца субботы, Джемин листает новостную ленту, когда в комнату после стука входит Гёнсок. Старший омега прикрывает за собой и садится на край кровати: — Джемин-и, как ты сейчас? — Спокойнее, спасибо, — На кивает и убирает телефон. — Хочешь, я останусь с тобой на эту ночь, на случай, если будут сниться кошмары? На глаза Джемина накатывают слёзы, но на полноценную истерику сил больше нет. Омежка кивает пару раз, первым устраивается к стенке. Следом ложится Чон. Он по-хозяйски двигает младшего бедром и приобнимает за плечи, улыбается сладко: — Спи, малыш. Отдыхай. Я буду с тобой. — Могу? — Да, сегодня можно. — Спасибо, Гёнсок-аппа. / Утро воскресенья встречает Джемина лёгким ореховым дымком выпекаемых печений. Омежка лениво поднимается на ноги и сразу ползет на кухню, где старики шёпотом обсуждают услышанные утром новости мировой политики. — Доброго утра, — бормочет На, разглядывая чету Чон. Джехун бросает на него скорый взгляд и коротко смеётся, пока его супруг отвечает: — Доброго, Джемин-и. Скоро будут печенья. Ты бы пока умылся, переоделся. Джехён приедет после двух. Джемин кивает и идёт приводить себя в порядок, собирать вещи. В комнату проскальзывает Гёнсок: — Джемин-и, если хочешь, то можешь остаться с нами. На мягко улыбается. Ему бы хотелось. Это ничего не будет стоить ему и Чонам. — Я бы хотел. Но я нужен Джехёну-ши. Он же не справится без меня. Господин Чон понятливо кивает и уходит. Так начинается отсчёт минут до приезда Джехёна. Что родители, придумав новую тему для разговора, что На — все ждали его. И Чон приехал. Он со своего ключа открыл дверь и громко оповестил: — Я дома! Может, дело в молодости, но Джемин выбежал к альфе первым, почти запрыгнул на того, повисая на плечах. Джехён опустился на обувную тумбу и устроил подопечного на коленях, спиной к родителям. Но даже так было понятно, что два человека хотят быть ближе друг к другу, ластятся носами по коже лица и о чем-то шепчутся, когда лишь обрывки фраз заполняют небольшое пространство прихожей: — Ты справился? Как ты у меня? — У тебя хорошие родители. Ты сам как? Как он? — Тяжело было. Тяжело и холодно. — Я скучал по тебе. Гёнсок поджимает губы и первым покидает их, возвращаясь на кухню. В отличии от супруга, он не только не может принять этих отношений, но и не готов понять их. Ему сложно, банально как умудренному жизненным опытом омеге невдомёк, почему мальчишка так отчаянно цепляется за сына, и почему тот позволяет, держась за острые плечи того всё сильнее и сильнее. Однако, его Джехён — очень, очень взрослый мальчик, уже давно мужчина, который живёт сам, периодически отлично справляясь со своими проблемами. И если у Генсока нет подходящих слов и эмоций в качестве реакции, то максимум, который он может сделать для сына и для Джемина — не смотреть и позволить. Дать время. •••