Во_плоти

      Вдохновение, отсутствующее долгое время, захлестнуло молодого человека с головой. Он творил, не в силах остановиться, и ощущая при этом небывалый подъём. В глазах Кадомичи горел огонь, он с жаром рассказывал вырисовывающемуся портрету Сузуно о своих чувствах и тайных желаниях. Рассказывал о намерении признаться в любви и о страхе отказа, рассуждал о том, что Сузуно по уши погряз в абьюзивных отношениях, и говорил, что может дать больше Нагумо. Да, работа художника менее стабильная, зато в ней меньше опасностей. Ему явно в меньшей степени грозит смерть на работе: от пожара или падения на голову бетонного блока.       В периоды негодования действия Кадомичи становились шире, он буквально размахивал кистью, кладя краску на холст крупными мазками. А когда он снова возвращался к теме собственных чувств, движения приобретали более скромный и аккуратный характер, подчёркивая некую нерешительность и страх. Это дополнительно оттенялось классической музыкой, которая лилась из динамиков ноутбука, добавляя атмосфере, царящей в квартире, таинственности и трогательности.       Он поглядывал на старые портреты и на фотографии, а потом снова возвращался к холсту, каждый раз сосредоточенно поджимая губы, а после вновь поддаваясь желанию высказаться. В ход снова вступали воспоминания и мысли вслух, вертящиеся вокруг Сузуно.       Кадомичи потянулся, отчего звучно хрустнули позвонки. Он медленно встал и вышел из комнаты. Отрываться не хотелось, но это уже нужно было сделать.       Вернувшись, молодой человек ошарашенно замер на пороге И уставился на портрет Сузуно. Он сам не ожидал, что он будет выглядеть настолько реалистично и живо. Сузуно сам по себе обладающий холодной внешностью с низкой контрастностью выделялся на фоне несколько мрачного пейзажа. Бушующее серовато-синего море, волны которого венчали светлые барашки пены, шуршало песком и едва ли не касалось блондина. Молодой человек на портрете буквально дышал, а его белыми волосами как будто лениво играл прибрежный ветер, а единственный луч света, пробивающийся сквозь нечастые в их краях серые облака, придавал картине ощущение надежды и долгожданного тепла. Художнику нравился этот контраст, однако работа казалась ему какой-то незавершённой. Сев, Кадомичи пролистал старые портреты — там искомого нюанса тоже не было. Чего-то не хватало. Он взял телефон, принимаясь листать фотографии в профиле Сузуно и то и дело поглядывая на свой портрет. Кадомичи прищурился, приставив телефон к холсту. Цвет волос, оттенок глаз, черты лица — всё схоже. Да и кожа у блондина такая же бледная, холёная. Хотя на фотографии, если приглядеться, то на уровне скул можно было заметить едва уловимый даже для намётанного взгляда художника румянец, который как бы изнутри подсвечивал тонкую и холодную кожу. Кадомичи перевёл взгляд на свою картину — вот оно. Его Сузуно похож на оригинал, но нет этого розоватого оттенка — его не было в детстве, потому что тогда парень вряд ли ухаживал так за собой, вряд ли использовал косметику, как это принято в Корее у молодых людей. Кивнув самому себе, он достал тюбик краски с надписью «ультрамарин розовый». Этот цвет, напоминающий лепестки сакуры, находящиеся в тени, должен был идеально подойти. Однако крышка не поддалась, и художник решил поддеть её ножом. Тонкое лезвие соскочило и оставило едва заметный порез на указательном пальце. На нём тут же выступили кровавые бисеринки. Кадомичи ойкнул, тут же откладывая краску и нож. Он промокнул палец салфеткой, но не отложил её, а поднёс к холсту. Что-то ёкнуло в груди, и молодой человек, вздрогнув, убрал руки от холста. Он покачал головой и закурил.       А может цвет крови отлично подойдёт для румян? У неё глубокий цвет, довольно уникальный…       Кадомичи снова тряхнул головой и выпустил ртом дым. Он взял тюбик с розовым ультрамарином и, поддев крышку ножом, открыл его. Выдавив краску на палитру, молодой человек добавил белила, а после всё же посмотрел на алую каплю, упавшую с порезанного пальца на палитру. Не удержавшись, он всё же коснулся её кончиком кисти и оставил пробный мазок на палитре. Получился нежный розоватый цвет с ноткой живого, тёплого оттенка. Именно такого тепла не хватало этой работе. Не раздумывая, Кадомичи коснулся этой кистью скул Сузуно и немного растянул цвет к щекам. Тонкой вуалью он снова прошёлся изначальным цветом, созданным специально для тонкой кожи, поверх румян, из-за чего те органичнее вписались в рисунок. Это выглядело естественно — лицо тут же будто бы засветилось изнутри жизненной энергией.       Кадомичи прижал к сочащемуся кровью пальцу салфетку и перевёл взгляд на портрет. Он ждал, что снова, как в магазине картина будто бы оживёт, послышится шёпот ветра, дрогнут светлые ресницы, колыхнётся длинная чёлка и зашуршит ткань белого кимоно.       — Как же тебе идёт традиционная японская одежда… Но и врачебный халат тебя тоже красит. — Прошептал Кадомичи, бросая сигарету в пепельницу и тяжело вздыхая. Он потянулся и встал.       За окном давно сгустились сумерки, и Токио погрузился в ночной мрак. Молодой человек посмотрел на часы — он весь день провёл за работой и за раз написал портрет, потратив на него больше двенадцати часов. Зевнув, Кадомичи ушёл на кухню. Он осмотрел заставленный кружками и стаканами стол, посмотрел на так и не убранную банку пива и упаковку от лапши быстрого приготовления. Готовить и убирать не хотелось — после целого дня напряжённой работы не особо хотелось двигаться. Поэтому он поставил чайник и достал очередную пачку с едой быстрого приготовления.       — Завтра нужно будет убраться и сходить за продуктами. — Решил для себя Кадомичи, запаривая лапшу и заливая кипятком заварку.       Поев, он оставил всё на столе — всё равно завтра ждёт уборка — и вернулся в комнату, где рухнул в постель. Щебет птицы перекликался с тихим шуршание волн и звуков классической музыки, доносящихся из колонок ноутбука. Под эти звуки Кадомичи и не заметил, как уснул, и ничто, даже сновидения, не тревожили его в этот остаток ночи.       Кадомичи лениво приоткрыл глаза и потянулся. В комнате было тихо, а плотные шторы были задёрнуты, из-за чего помещение было погружено в приятный полумрак. Молодой человек медленно сел и, шаркая, направился в ванную. Но он замер, не дойдя до неё — на кухне раздавались тихие звуки: текла вода, что-то бурлило. Неужели он оставил это с ночи? Кадомичи метнулся на кухню и остолбенел: там было чисто, пахло едой и кофе.       — Либо я сошёл с ума, либо я ещё сплю. — Протянул молодой человек, протирая глаза, а после похлопывая себя по щекам и щипая за руки. Но видение не прошло. На кухне по-прежнему аппетитно пахло, а бардак, оставленный художником накануне, так и не появлялся.       — Ты запустил своё жилище и себя. — Послышалось из-за спины.       Кадомичи вздрогнул и обернулся. С одной стороны он был готов обороняться, ведь кто-то незаконно проник в его дом, но с другой его останавливало то, что он слышал знакомый голос. Расширившимися от удивления глазами молодой человек смотрел на человека напротив и не мог поверить в то, что видит. Он снова ущипнул себя за руку и зажмурился. Но это не помогло, а в ушах зазвенел чужой смех. Кадомичи отступил, сжав руками голову.       — Я свихнулся… Боже мой. На фоне подготовки к конкурсу съехала крыша…       — Кадомичи, ты не сошёл с ума. Я действительно здесь, рядом.       Рук Кадомичи коснулись чужие холодные пальцы. Молодой человек открыл глаза, сталкиваясь взглядом с небесно-голубыми глазами, в которых будто бы отражался весь мир.       — Сузуно… Но… Как? Что ты тут делаешь? Где Нагумо?       — Всё очень просто. Посмотри внимательно на меня.       — Это невозможно… — Протянул художник, глядя на знакомое лицо: большие глаза, ровная, будто бы светящаяся и чуть румяная кожа. Кадомичи снова потёр глаза и покачал головой.       — Я одолжил у тебя одежду. Надеюсь, ты не против?       — Нет… Но нужно будет купить тебе другую. Я ниже, и моя тебе немного коротковата… — Едва ворочая языком, сказал Кадомичи. Он был не в силах оторвать взгляд от Сузуно. Всё это было слишком прекрасно для правды. — Я не понимаю, как так вышло?       — Дело в красках и твоих чувствах. Ты же видел, как ожила картина в лавке.       — Это не то же самое… — Запротестовал художник, покачав головой.       — Там художник не передавал картине свою жизненную энергию. — Пожал плечами Сузуно и мягко улыбнулся.       — А что с картиной? — Воскликнул Кадомичи, собираясь ринуться в комнату. Его сердце затрепыхалось в груди, а в мозгу всплыл практически осязаемый страх потери — неужели его шедевр уничтожен, неужели все труды уничтожены?       — Стоит на мольберте, но без меня. Оттуда могут слышаться разные звуки… Но ты не обращай внимания. — Тихо сказал Сузуно, и Кадомичи замер.       — Ты не уйдёшь?       — Только если ты не попросишь. — Сузуно снова улыбнулся. Кадомичи тоже невольно улыбнулся, глядя в голубые глаза и чувствуя, что тонет в них, что сердце заходится в сумасшедшем танце надежды. Сузуно снова подошёл к нему и с некой нежностью посмотрел на художника, а после несмело погладил его по щеке.       — Тебе нужно поесть. Ты похудел.       Кадомичи кивнул и сел за стол, позволяя Сузуно поухаживать за собой. Блондин поставил на стол две тарелки и две чашки, наблюдая за художником, который тут же набросился на еду. Он действительно был голоден, а ещё он соскучился по нормальной еде. Молодой человек ел с удовольствием — еда была вкусной, а кофе оказался крепким и бодрящим, но он не горчил, как это часто получалось у самого Кадомичи. Из-за этой горечи он сам не варил кофе, а пил растворимое подобие кофе.       — Не спеши. Жуй нормально. — Ласково сказал Сузуно, коснувшись руки художника, который на мгновение замер. Он с трудом проглотил всё, что было во рту и, сжав в ответ чужую руку, кивнул.       Сузуно сидел слева от Кадомичи, благодаря чему он сам мог есть и не мешал это делать другому: блондин был левшой, а вот художник всё делал правой рукой. Это показалось Кадомичи идеальным и очень удобным, из-за чего он не мог скрыть улыбки.       — Это так вкусно… Как?       — Это не сложно, особенно с интернетом. Ты говорил, что давно не ел домашней еды, а ещё не раз при мне искал что-то в интернете.       — Только музыку…       — Принцип один. Да и у тебя там есть голосовой помощник. Так что несмотря ни на что я справился.       — Ты какой-то идеальный. Будто из сна. — Восхищённо вздохнул художник.       — Такой, каким меня видишь ты. Ты же мне ничего плохого о том мне не рассказывал. Разве что о Нагумо. — Сузуно усмехнулся и положил палочками в рот очередную порцию риса, а следом кусочек приготовленной на пару рыбы. Кадомичи покраснел — он так нелестно отзывался о Нагумо. А впрочем он не жалел о сказанном. Нагумо ему никогда особо не нравился, ведь был смелее и смог увести у него из-под носа Сузуно, накинул на него свои сети и не отпускал.       — Сузуно…       — Зови меня по имени. Ладно?       — Ты меня тогда тоже. — Кивнув, сказал молодой человек.       — Договорились. Тору, какие у тебя планы на день?       Художник поджал губы и задумался.       — Не знаю… А у тебя есть предложения?       Сузуно улыбнулся и вместо ответа склонился к Кадомичи. Он провёл холодным носом по горячей шее, а после прижался к ней губами. Художник залился краской, а блондин снова поцеловал его в шею на уровне кадыка, а после поднялся поцелуями до уха.       — Как тебе такой план? — Спросил Сузуно, касаясь губами чужого уха.       — О-отлично… — Прошептал Кадомичи, с трудом сглотнув.       — Тогда доедай. — Сузуно поцеловал молодого человека в висок и улыбнулся.       Это казалось таким странным: этот Сузуно льнёт к нему, будто бы всегда был влюблён, но дорвался только сейчас, его голос звучит так мягко, а глаза светятся и излучают тепло и любовь — на него настоящий Сузуно так никогда не смотрел, такие взгляды были посвящены Нагумо. Его Сузуно сейчас сидит рядом с ним, в его квартире в Токио, и пьёт с ним кофе, а другой, настоящий, Сузуно сейчас находится за тысячу километров от Токио, по другую сторону моря, в менее солнечном Инчхоне и, наверное, на работе проводит консультацию с очередным пациентом. Как такое возможно? Что они так похожи, но так отличаются? Они будто близнецы. С одной стороны это было жутко и странно, но с другой это очень интересно.       Кадомичи сжал руку Сузуно, ощущая её вполне физическую реальность. А может это всё-таки сон? Может быть он сейчас в коме, и измученный мыслями и страданиями мозг всё же решил перед смертью показать ему мечту, дать возможность почувствовать себя счастливым? Хоть немного… И эту возможность Кадомичи не хотел упускать — хотя бы на пороге смерти стоит хоть раз это ощутить.       После позднего завтрака Сузуно принялся за уборку, сказав, что повторно с этим свинарником он не желает разбираться, а Кадомичи, густо покраснела, отправился в ванную. Молодой человек замер у зеркала, глядя на своё бледное и похудевшее лицо, на тёмные круги под глазами. Он сунул руки под поток тёплой воды и тут же отдёрнул их. Художник помнил, что он немного порезал палец, но в порыве творчества он явно недооценил масштаб бедствия. Только вот у него ведь отличный глазомер. Да и как вообще можно умудриться порезать все три фаланги пальца? Неужели он вчера не заметил этого? Или это тоже часть сна? Но почему ему больно во сне? Такое вообще бывает?       Впрочем размышлять вечно об этом молодой человек не стал — он поспешно принял душ. Уложив чистые волосы и надев свежую одежду, он вышел из ванной и прошёл в комнату. Теперь и она выглядела опрятно. С мольберта на Кадомичи смотрел холст с пейзажем, но без центральной фигурой. В нём, кажется, что-то ещё неуловимо изменилось, но что, художник понять не мог. И поразмышлять на эту тему, разглядывая полотно, он не успел — его отвлёк Сузуно, подошедший к нему со спины. Его мягкие и едва тёплые губы коснулись смуглой шеи, а руки сомкнулись на чужой талии. Кадомичи накрыл холодные ладони и откинул голову на плечо Сузуно. Он протяжно выдохнул, прикрывая глаза. Художник чувствовал, как его кожи касаются чужие губы, как тело ласкают сквозь домашнюю футболку тонкие пальцы, как они периодически касаются оголённой кожи, из-за чего по телу волнами пробегали мурашки, а молодой человек вздрагивал.       «Интересно, а с Нагумо Сузуно греет руки? Или тоже трогает ледяными пальцами?» — Подумал Кадомичи, чуть приоткрыв глаза.       — Не отвлекайся. — Прошептал Сузуно, повернув голову молодого человека к себе за подбородок и поцеловав его. Губы блондина стали теплее от контакта с чужой кожей, а язык оказался отчего-то неожиданно горячим. Кадомичи послушно отвечал на поцелуи, без сомнения отдаваясь в руки властного и сильного, как в юношестве, Сузуно. Или же тогда это была черта выдуманного им Газеля? Но сейчас блондин не был холоден эмоционально, разве что возможно несколько сдержан, но тем не менее, Кадомичи чувствовал страсть, исходящую от партнёра.       Молодой человек не заметил, как они подошли к кровати, слишком уж он был увлечён процессом. Сузуно оторвался от чужих губ и, толкнув Кадомичи на кровать, склонился над ним.       — Как ты себе представлял наш первый раз? Кто из нас сверху? — Прошептал Сузуно, касаясь губами уха художника.       Кадомичи залился краской — что он только не представлял, и теперь за эти фантазии было отчего-то неловко и даже стыдно.       — Я… — Начал было Кадомичи, собираясь рассказать о том, что чаще всего представлял. Однако Сузуно его оборвал, интерпретировав использованное местоимение, как окончательный ответ. А Кадомичи не стал его переубеждать, решив, что раз уж некогда крайне властный человек предлагает ему взять бразды правления в свои руки, то грех от такого отказываться.       Часть дня они провели в постели. Кадомичи это напомнило встречу любовников, которые не виделись долгие годы, но сохраняли в своих сердцах место друг для друга. Ему было приятно так думать. Смесь нежности и страсти с редкими нотками грубости кружила голову. Шёпот, тяжёлое дыхание и стоны разрывали тишину комнаты и направляли по тропе, ведущей к получения большего удовольствия. Единственным, что немного выбивало из колеи, были неправильно холодные пальцы Сузуно. В попытке это исправить Кадомичи брал блондина за руки и, сжимая их и в то же время грея, прижимал к постели. Он сам подносил бледные руки к своему телу, периодически целуя длинные и тонкие кисти, касаясь губами запястий. А Сузуно с улыбкой поддавался любому капризу любовника, позволяя в том числе оставлять на бледной и ровной коже яркие отметки.       Сузуно, поцеловав любовника в щёку, выскользнул из объятий Кадомичи, а следом и из-под одеяла. Он замер в шаге от кровати, потягиваясь, молодой человек вытянул руки вверх и приподнялся на носки. Художник наблюдал за ним, подперев щёку кулаком. Изящное строение тела и тонкие кости, но при этом подтянутое и крепкое тело, фигура в виде перевёрнутого треугольника, светлая мягкая кожа, теперь украшенная на шее и плечах кровоподтёками от засосов и укусов, оставленных Кадомичи.       — Ты такой красивый… — Прошептал молодой человек, разглядывая обнажённое тело со спины. Сузуно медленно обернулся и улыбнулся, открывая жадному взгляду вид на переднюю часть тела: грудь пестрила кровоподтёками, а на внутренних сторонах бёдер виднелись следы от зубов, не прошедшие даже спустя полчаса, проведённые в ленивой неге, сопровождаемой малоподвижными объятиями.       — Тебе принести воды?       — Да…       Сузуно кивнул и медленно вышел из комнаты, так ничего и не накинув на себя. Кадомичи проводил его взглядом и прислушался — звук шагов блондина был едва различим, а потом хлопнул ящик, за стеной тихо зажурчала вода и снова только тихие шаги нарушали приятную тишину. Сузуно принёс два стакана воды и, сев на кровать, протянул один Кадомичи.       — Можно я тебя так нарисую?       — Как? — Не понимающе спросил Сузуно, посмотрев на молодого человека, который сел и, придвинувшись ближе к блондину, коснулся губами его плеча.       — В постели, обнажённого с моими метками на твоём теле.       — Извращенец. — Усмехнулся Сузуно, покачав головой.       — Это искусство! Картина в стиле эпохи Ренессанса! Думаю, ты отлично подходишь под их стандарты красоты. — Сказал Кадомичи и на мгновение замолчал, о чём-то задумавшись. Он сделал глоток воды, а потом поставил стакан на тумбу. — Так интересно… Ты красив по меркам древних и хорош по меркам японских и, наверное, корейских стандартов.       На щеках Сузуно снова появился тот самый румянец, над которым колдовал в ночи Кадомичи. Он улыбнулся, поставив подбородок на чужое плечо.       — Ну так что, моя муза?       Блондин сделал медленный глоток воды, явно беря паузу и обдумывая предложение, а после кивнул. Кадомичи бросился к нему на шею, целуя его в щёку.       — Спасибо! Давай начнём. У меня аж руки чешутся.       С этими словами Кадомичи спрыгнул с кровати и засуетился, ставя мольберт ближе к постели, а на него новый холст, готовя место работы и усаживая Сузуно в живописную позу, создавая драпировки из простыни, и наводя красоту на постели. И когда композиция была готова, он сел на стул и сделал фотографию, чтобы запечатлеть нежный приглушённый предзакатный свет, пробивающийся сквозь приоткрытые шторы и освещающий лишь часть тела натурщика. Сузуно сидел, практически полностью отвернувшись от источника мягкого света, обхватив согнутую в колене ногу одной рукой. Пах и бёдра прикрывала светло-серая простынь. На лицо падали светлые пряди, отбрасывая мягкие тени.       Художник поспешно и крайне схематично набросал на холсте положение тела и ткани, указал, с какой стороны падал свет.       — Поставь руки сзади и откинься на них. Ага, и голову запрокинь.       Кадомичи сделал ещё один снимок. Изгиб тела изменился, а вместе с ним преобразилось и настроение фотографии: нежное и томное блаженство сменилось остатками страсти и лёгкой истомой — не хватало только сигаретного дыма.       Сменив холст, художник сделал очередной набросок, а после подошёл к ноутбуку и распечатал обе фотографии. Критически их осмотрев, он повесил на кнопки оба снимка. Кадомичи закурил и, зажав сигарету в зубах, начал подбирать и выдавливать на палитру нужные краски.       — Как давно ты куришь?       — Больше пяти лет точно. — Пожал плечами Кадомичи. Настоящий Сузуно не знал об этой привычке, и художник представил, как тот начал бы задавать вопросы дальше. Что-то в роде: зачем он это делает, почему начал и всё подобное. Что там ещё может спросить психолог? Но с этим Сузуно такого не было — он не стал ничего уточнять. А может и настоящий не полез бы, просто сделав какие-то понятные только ему выводы?       — Угостишь? — Тихо спросил блондин, прикрыв внимательные глаза.       Художник замешкался, но всё же встал. Он протянул натурщику сигарету и поднёс зажжённую зажигалку. На фарфоровом лице Сузуно заплясали красно-рыжие рефлексы от огня, когда он прикуривал, и Кадомичи пожалел, что не сфотографировал это — потом напишет это по памяти.       — Ты только не дёргайся, а то мне писать будет неудобно…       — Хорошо.       Сузуно снова откинулся, но на одну руку, вторую же с сигаретой он держал над пепельницей. Блондин стряхнул пепел, а после, сделав затяжку, медленно выпустил дым. Каждое его свободное и плавное движение Кадомичи старался уловить и запомнить. Художник с трудом оторвал взгляд от натурщика, приступая к процессу создания картины и с первых мазков вливаясь в него. Всё остальное отошло на задний план. Он творил, бросая короткие взгляды на Сузуно и на его фото, а после снова возвращался к холсту, на котором сначала крупными пятнами появилась общая композиция, которая потом уточняли более тонкие и менее резкие линии. И уже на этапе формирования композиции Кадомичи поменял положение дальней от него руки Сузуно — он поднял её и, согнув в локте, приблизил ко рту, создавая на холсте очередной треугольник. Уточнив на холсте положение тела, художник попросил блондина поднять руку и помог принять ему нужное положение, а после сделал ещё один снимок.       Так же пятнами, будто бы находясь в расфокусе объектива появилась и вторая картина. На ней были видны все объёмы и даже угадывались черты лица: тонкие губы, прямой нос и прикрытые глаза, с как-будто бы чуть дрожащими ресницами. И Кадомичи невольно замер, разглядывая картину.       — Что такое? — Тихо спросил Сузуно, осторожно нарушая тишину.       — Я… Не знаю, с одной стороны я хочу довести картину до ума, но с другой, мне так нравится, как она выглядит сейчас. Понятно, что где находится, передаётся то самое настроение, этот свет, который подсвечивает твои волосы и так ровно ложится на кожу, будто атласная ткань… И вот это размытость придаёт ей какой-то шарм, добавляет таинственности. — Вдохновенно и в то же время как-то печально протянул Кадомичи, глядя на картину.       — Если тебе нравится, то оставь так. Ты же можешь сделать такую вторую, но более детализированную. — Прошептал Сузуно, намереваясь встать.       — Не-не-не! — Запротестовал Кадомичи. — Сиди, мы ещё не закончили!       — Тору, милый, я понимаю, что у тебя вдохновение, что ты хочешь творить, но я устал, да и тело затекло. Я сижу так не один час… За окном уже темно, а мы только завтраком пообедали за весь день.       Художник поджал губы, глядя на Сузуно, который хоть и вернулся к прежней позе, но выглядел скорее скучающим и грустным. Давно ли изменилось выражение его лица и аура? Да и как можно было так увлечься, чтобы не заметить этого?       — Прости… Я-я совсем потерялся во времени. — Молодой человек посмотрел на часы, стоящие на столе, и, ужаснувшись, пересел на кровать. Он обнял блондина, прижал его к себе и нежно поцеловал в висок. — Я так мечтал об этом, о тебе, что увлёкся и совершенно забыл про тебя, не прекращая любоваться тобой. Так глупо.       Сузуно мягко улыбнулся и в ответ поцеловал Кадомичи.       — Пойду приготовлю что-нибудь. А то скоро всё сквозь тебя будет видно. — Ласково сказал Сузуно, вырываясь из объятий и вставая. Он надел футболку и вышел на кухню. Полазив по ящикам, блондин задумчиво закусил губу, опираясь рукой о стол. Следом в помещении появился Кадомичи — на нём были джинсы и футболка.       — Там есть лапша. — Виновато сказал он, указав на один из ящиков.       — И больше ничего… На кухне шаром покати. Нужно будет купить продукты. — На выдохе произнёс Сузуно. Он сделал шаг в сторону, из-за чего край футболки зацепился за приоткрытый ящик и оголил на мгновение бледную ягодицу.       — Я схожу что-нибудь куплю. Тут за углом круглосуточный магазин. — Протянул Кадомичи, подойдя к блондину и обняв его. Он сжал чужое тело и провел носом по длинной шее, а после коснулся губами выпирающего позвонка. И когда Сузуно устало кивнул, молодой человек поспешил выполнить задуманное. Он оделся и выбежал в магазин, где набрал полные пакеты еды, держа которые, Кадомичи с трудом открывал двери.       — Милый, я вернулся! — Крикнул молодой человек, войдя в квартиру и закрыв за собой дверь. Но его встретила безмолвная тишина квартиры. Кадомичи выронил пакеты. Скинув обувь и куртку, он забежал в комнату, потом на кухню, а потом, отчаявшись, налетел на выходившего из ванной Сузуно. Он тут же прижался к блондину, такому непривычно горячему из-за принятого душа. Сердце Кадомичи отбивало в ритме чечетки мотивы ужаса потери и признания собственного сумасшествия. На глазах невольно выступили слёзы, но молодой человек не спешил их стирать.       — Ну что ты? — Обняв художника в ответ, спросил Сузуно.       — Я испугался, что ты исчез… Что ты был лишь плодом моей фантазии… — Шмыгнув носом и сильнее сжав в объятиях блондина, протянул Кадомичи, отмечая, насколько по-детски плаксиво и обиженно звучит его голос.       Он вздрогнул от мягкого прикосновения к своей голове.       — Неужели весь этот день может быть плодом твоих фантазий?       Художник неуверенно отрицательно покачал головой. Всё было очень реальным, но настолько прекрасным и совпадающим с мечтами, что вызывало сомнения.       Кадомичи помог Сузуно с ужином, что стало их каждодневным ритуалом. И вообще весь день в дальнейшем состоял из маленьких ритуалов, заложенных этим первым днём: Сузуно готовил завтрак и варил кофе, потом наступали часы творчества, в которые Кадомичи с головой погружался в процесс, из которого чуть ли не с боем его вырывал Сузуно, когда на город опускалась темнота, после чего начиналось их время, время любви, страсти и плотских утех. С картинами блондин помогал по мере возможности, а Кадомичи с удовольствием писал портреты любовника, иногда разбавляя их пейзажами, выражающими его душевный подъём и долгожданное умиротворение. Пейзажи стали более воздушными и даже в какой-то степени сюрреалистичными. А вот в моменты любовного единения Сузуно более активно включался в процесс, воплощая все мечты Кадомичи.       И эта похожесть и некая однообразность дней стирала восприятие времени. Кадомичи потерялся в датах. И если бы не присланный за картинами на выставку курьер, пропустил бы мероприятие, ещё некоторое время назад сильно потрепавшее ему нервы, ради которого он ежедневно наматывал километры по городу. Хорошо, у курьера был точный адрес, и он не побоялся постучать в дверь. Наверное, он писал Кадомичи, но тот с первого дня появления Сузуно в его доме не брал в руки телефон и даже не ставил его на зарядку. Все фотографии же он делал на фотоаппарат, что позволяло в полной мере избавиться от мобильного телефона, оторваться от проблем реального мира и погрузиться в ту хрупкую маленькую вселенную, где есть только он и Сузуно.