Во_плоти

      — Сузуно, привет…       — Куракаке… Привет. Что-то случилось?       — Слушай, ну он трубку не берёт. Вечные короткие гудки, а потом сброс. И сообщения не доходят.       — А ты социальные сети пробовала?       — Да… — На выдохе протянула девушка. — Он не в сети. Последний вход несколько недель назад. Я что-то волнуюсь…       — Ты можешь сходить к нему сейчас?       Девушка явно расслышала напряжение в обычно таком спокойном голосе.       — Я… — Куракаке посмотрела на часы. — Да, сбегаю. Жаль, что без обеда останусь.       — Прости, пожалуйста… Но ты явно лучше справишься, чем кто-либо ещё из наших общих друзей.       — Да, я знаю. Не переживай. Что-нибудь перехвачу по дороге.       С этими словами девушка покинула кафе рядом с парком, где они ещё вчера договорились встретиться с Кадомичи.       — Сузуно… Может тебе стоит приехать?       — Я уже посмотрел билеты. Пока если только в багажном отсеке лететь. — Сузуно усмехнулся, даже не скрывая того, насколько это нервная шутка. — Я постараюсь что-нибудь придумать.       — Хорошо. Я позвоню тебе чуть позже.       — Давай, буду ждать.       Простившись, Куракаке отключилась. Уже собираясь убрать телефон в сумочку, она заметила, как вспыхнул дисплей. Девушка замерла на тротуаре — на экране высветилось сообщение от Кадомичи. 12:30 «Клара, привет! Прости, что не отвечал и не пришёл на встречу. Мне после твоего ухода позвонили из галереи в Киото. И теперь я в суете собираю вещи. Представляешь, там будет моя индивидуальная выставка! Я так счастлив… Я уже завтра утром уезжаю в Киото. А мне ещё вещи собрать надо и упаковать картины. Надеюсь, что всё доедет целым. Я ужасно переживаю. Но это такой шанс! Сказали, что минимум на месяц. Это здорово, я смогу переключиться. Может мне вообще стоит переехать в Киото, чтобы сбежать от воспоминаний, как мы ходили по некоторым улицам тут… Ладно, позже спишемся. Боюсь опоздать.»       Переслав сообщение Сузуно, девушка позвонила Кадомичи, но там её снова ждали короткие гудки. Тогда она попробовала в очередной раз написать сообщение, но спустя несколько мгновений ожидания ответа не последовало. Она опять набрала номер друга — результатом было неизменное молчание. Тогда Куракаке вновь позвонила Сузуно.       — Прости, что отвлекаю. Это снова я. Видел, что Тору пишет? — Взволнованно проговорила Куракаке, не понимая, куда идти и что вообще ей лучше сделать.       — Да. Как раз читаю. Это выглядит немного странно. Он обычно не пишет так.       — Я… Я не знаю, что мне делать.       — Для начала сделай медленный вдох и выдох. Ага, и ещё раз. Сходи к нему. Пусть он лично всё тебе скажет. Если нужно — позвони мне, следующий пациент у меня через тридцать минут. — Немного помолчав, он тихо добавил, — Если Кадомичи поедет в Киото, то я поеду туда, если нет, то в Токио. Мне не нравится ситуация.       — Он хочет забыть тебя.       — Да, я знаю… — Сузуно вздохнул. — Я не могу его в этом винить. И я буду рад, если это пойдёт ему на пользу, но учитывая его состояние… Бред, самоповреждение. Я боюсь, что выставка — лишь предлог для его самоубийства.       Куракаке поджала губы — друг озвучил то, о чём она так боялась думать. Поведение Кадомичи действительно вызывало опасения. А вдруг Сузуно сможет повлиять на него? Своим примером покажет, что это не страшно, поможет найти врача…       — Хорошо. Я наберу тебя чуть позже.       — Давай. Если не отвечу — напиши мне, пожалуйста.       Пока Куракаке бежала к дому Кадомичи, Сузуно несколько раз попытался дозвониться до друга. Но каждый раз его встречали короткие гудки и обрыв звонка. Сообщения тоже оставались без ответа. Тогда он вернулся к поиску билетов — ближайшие были на завтра, но это были вечерние рейсы.       Сузуно упёрся локтями в стол и запустил подрагивающие пальцы в белые волосы. За дверью слышались голоса и чьи-то шаги, но до молодого человека они доносились будто бы сквозь вату. Сузуно прикрыл глаза, а потом зажмурился, сжимая волосы тонкими пальцами и тихо, но чётко проговаривая цифры: «Ноль, один, один, два, три, пять, восемь…»       — Доктор! Мне нужна Ваша помощь! — Громко заявил мужской голос, когда человек без стука распахнул дверь в его кабинет. Сузуно вздрогнул и поднял голову, сталкиваясь взглядом с Нагумо, улыбка на лице которого медленно сошла, оставляя за собой выражение обеспокоенности и досады. — Сузуно… Ты чего?       Нагумо закрыл дверь, а Сузуно, вздохнув, убрал руки от волос.       — Мне нужно будет съездить в Японию.       — Что этот дурак опять выкинул? — Нахмурившись, спросил Нагумо, наблюдая за любовником, который медленно встал из-за стола и, сняв расстёгнутый халат голубоватого оттенка, повесил его на спинку своего кресла.       — Пойдём выпьем кофе. — Вместо ответа произнёс Сузуно, даже не посмотрев на любовника.       — Только не этот мерзкий из автомата у вас в столовой.       Сузуно улыбнулся и, подойдя к Нагумо, коснулся его тёплой щеки холодной ладонью.       — В кофейне за углом. Там вкусные напитки делают. — Тихо сказал Сузуно и, быстро поцеловав любовника в губы, достал из шкафа куртку.       Они вышли из светлого кабинета, и Сузуно закрыл его на ключ. Он то и дело нервно смотрел на часы, и Нагумо, как только они оказались на улице, сжал локоть его правой руки — именно на ней Сузуно носил часы. Он почувствовал, как напряглись мышцы любовника, но руки тот не отдёрнул, позволяя Нагумо придерживать его.       Заговорили они только тогда, когда со стаканами ароматного кофе сели на скамейку неподалёку от кофейни.       — Кадомичи очень нужна помощь. То, что рассказывала Куракаке, меня пугает. Он, — голос Сузуно дрогнул, и он сжал стакан обеими руками, чуть сутулясь, — режет себя.       Нагумо поджал губы и шумно втянул воздух через нос, переваривая сказанное.       — Поразительно, насколько близко к сердцу ты принимаешь чужие проблемы. Ты же каждый день слушаешь чужие жалобы, встречаешься с их демонами. В твоей практике же есть люди с депрессией и суицидальными мыслями.       Сузуно растянул губы в кривой и болезненной усмешке и едва заметно кивнул.       — Тут я просто эмоционально вовлечён. Кадомичи — не чужой для меня человек. И как друг я переживаю за него. И чувствую вину за это его состояние.       — Так… — Нагумо поставил стакан на скамейку, проделал то же со стаканом Сузуно, мягко высвобождая его из медленно согревающихся пальцев, а после сжал его руку. — Ты не можешь быть тут виноват.       — Я знаю. Но… Я ведь догадывался, да что там, я знал, что он влюблён в меня, но ничего тогда не сделал.       — Слушай, тебе было пятнадцать лет. Это первое. А второе, как ты сам говоришь, люди не могут отвечать за чувства других людей. Ну и третье, у Кадомичи есть язык и пальцы — он мог бы сказать или написать тебе, в общем, признаться. Но он этого не делает. А почему?       Сузуно вздохнул.       — Либо он перегорел, либо я выдумал это, либо он боится. И знаешь, верным тут будет последний ответ.       — Почему? — Удивлённо спросил Нагумо.       — Куракаке сказала… Говорит, что из-за тебя, ведь моё сердце не свободно — ты его занял… Наверное, мне стоило вызвать его на диалог по этой теме.       — Не думаю. Он не признавался тебе. Всё, что у тебя есть — слухи и догадки.       Сузуно дёрнул руками, в надежде вырваться и коснуться головы, но Нагумо лишь сильнее сжал его ладони.       — Ну уж нет, дорогой. Не нужно.       От разговора их отвлёк звонок мобильного телефона Сузуно — это была Куракаке. Молодой человек ответил, держа телефон так, чтобы Нагумо тоже слышал разговор. Девушка на том конце провода всхлипнула.       — Сузуно, он не открывает… Он же не мог так быстро уехать?       — Думаю, что нет. Он же завтра собирался уезжать.       — А что если он там лежит со вскрытыми венами? — Голос Куракаке дрожал, передавая весь её страх и напряжение слушающим. Нагумо молча сжал руку Сузуно, а тот, глубоко вздохнув, сказал:       — Звони в службу спасения. Скажи про подозрение на самоубийство. По идее должны прислать людей, которые вскроют квартиру, и медиков… Только не затягивай. У нас может быть мало времени.       Его голос звучал спокойно, но Нагумо видел нездоровую бледность на его лице. Он перехватил телефон из ослабевших бледных пальцев. Сузуно поднял растерянный взгляд на любовника, и в нём читалось тихое, но яростное осуждение: «Это из-за меня». Нагумо отрицательно помотал головой, сжимая до боли чужую руку, но молодой человек будто бы и не заметил этого.       На той стороне послышался обеспокоенный шёпот Куракаке.       — Я слышу шаги… — Протянула она в трубку, а потом заколотила в дверь. — Тору, открой! Давай поговорим!       Сквозь дверь послышался тихий и бесцветный голос:       — Уходи. Ты мешаешь мне собирать вещи.       — Тору…       — Нет. Я не открою. Ты и Сузуно тянете меня на дно. Слушаясь вас, я не смогу участвовать в выставках, стать известным художником, вы закроете меня в доме для душевнобольных! Поэтому уходи, Клара.       А потом в квартире Кадомичи послышались шаркающие удаляющиеся шаги. Девушка вновь начала колотить в дверь, зовя художника по имени. Но он больше не отвечал, игнорируя все её попытки достучаться до него.       В чувства девушку привёл мягкий голос Сузуно, доносящийся из упавшего на пол мобильника. Куракаке тут же его подняла и приложила к уху.       — Ты слышал? Что это значит?!       — Что он либо сбежал в свои фантазии, либо действительно собирается в Киото.       — Он обвиняет нас в своих проблемах… — Прохрипела Куракаке, шмыгая носом.       — Так часто бывает. Но он жив. Только голос у него какой-то странный.       — Разве?       — Да, интонации странные. Будто кто-то пародирует его голос. Или может он под чем-то?       — Я не знаю… Не думаю. — Протянула Куракаке, кусая губы и одновременно стирая слёзы с щёк.       — Творческие люди нередко прибегают к наркотикам. — Тихо заметил Нагумо, шепнув это Сузуно в ухо. Тот медленно кивнул, поджимая губы.       — Куракаке… Вызывай экстренные службы. Это не шутки. Он может быть опасен для себя. Сама никуда не лезь. Ладно? — Сказал Сузуно, всё же вырывая руку из хватки Нагумо и сжимая ей прядь волос.       — Хорошо. Я потом напишу тебе. — Всхлипывая, отозвалась Куракаке.       — Давай. Я буду ждать.       Но стоило девушке отключиться, как она, утерев слёзы, снова забарабанила в дверь.       — Тору, если ты сейчас же не откроешь, я вызову полицию, пожарных и скорую. Они вскроют дверь и госпитализирую тебя! Тору, я не шучу!       По комнате суетливо ходил Сузуно, глядя на сидящего на кровати Кадомичи — автопортрет художника, Кадомичи не очень хотел его писать, но Сузуно настоял. А потом он перевёл взгляд на спящего молодого человека.       — Так… Его под кровать. Я буду в картине. Спровадь её! Докажи, что ты вменяем, и собираешься в дорогу.       — А чемодан?.. — Заторможено протянул Кадомичи, уставившись на Сузуно, который выглядел как тикающая бомба, готовая вот-вот взорваться.       — Найдём. Если эта дура вызовет спасателей — нам конец. Ты понял меня? — Кадомичи кивнул. — Соберись. — Сузуно тряхнул Кадомичи за плечи, а после несильно, дабы не оставить следов, но ощутимо ударил его ладонью по щеке. — Иди поотвлекай её, я всё устрою в комнате.       С этими словами он вытолкнул Кадомичи из комнаты и закрыл дверь. Он быстро убрал свои обнажённые портреты, остальные выставил у стены. Он достал чемодан из шкафа, покидал туда какие-то вещи, разбрасывая попутно остальные по полу, создавая иллюзию поспешных сборов, а потом замер перед кроватью, на которой спал настоящий художник. Сузуно мягко улыбнулся и поцеловал его в губы.       — Тору, ты весь мой мир… Я не позволю им разрушить наше счастье… — Он снова поцеловал художника и осторожно взял его на руки — он казался таким лёгким. — Если нужно будет, я всегда буду носить тебя на руках…       Мест для того, чтобы спрятать тело, в квартире толком не было. В ванной — на виду. В шкафу — слишком банально, да и вдруг художник во сне на дверцу надавит и вывалится из шкафа. Под кровать? Да, кажется, это самое безопасное место из возможных. Спрятав спящего, Сузуно поспешно влез в свою картину и замер в заданной некогда художником позе.       Кадомичи открыл дверь. Он выглядел растерянным и уставшим. На пороге была заплаканная и взвинченная девушка. Она тут же бросилась ему на шею.       — То-ру… — Всхлипывая, протянула девушка, сжимая его в объятиях.       — Клара… Хватит. Всё в порядке. Я жив и здоров…       — Я так переживала… Накрутила себя! Это твоё письмо и фразы, что мы портим тебе жизнь! Не говори так. Это же не правда?!       Кадомичи покачал головой и отцепил от себя девушку. На её лице тут же появилось слабое недоверие, она схватила молодого человека за руки и сжала их, но он не скривился. Он мягко улыбнулся её, но в серых глазах была только вялая пустота — от недавнего страха не осталось и следа. А ещё в них не было должного волнения.       — Тору… Ты что-то принимаешь?       — Нет. Ты слишком много думаешь, Клара. Придумываешь всякое, ещё и Сузуно в это втягиваешь. А у него и на работе, без нас, полно всяких бредней. К тому же, если его история про борьбу с тревогой правда, то не стоит это в нём провоцировать. Ещё бросит всё и примчится.       — Ты разве не хотел, чтобы он приехал? — Подозрительно спросила девушка, выпуская чужие непривычно холодные руки и сжимая ремень от сумки. Она хотела отступить, но Кадомичи захлопнул дверь и сам взял собеседницу за руку. Его ладонь оказалась какой-то липкой и будто влажной. Куракаке поджала губы — ещё вчера руки у Кадомичи были тёплыми и сухими. Она опустила взгляд, но в темноте коридора, лишённого освещения извне, и из-под задравшихся длинных рукавов не смогла различить, были ли там порезы или нет.       — Смотря что вкладывать в это… Если его приезд будет означать для меня последующие годы наблюдения у психиатра, то нет, не хочу. Да и вывески «Выставка сумасшедшего художника» не вызывает симпатии. Я же не Эдвард Мунк и не Винсент Ван Гог. Да и мы живём не в Европе, у нас к отклонениям в психике относятся более насторожено. Я хочу делиться своим творчеством! А не отпугивать людей или вызывать у них жалость. Это отвратительно.       С этими словами Кадомичи силой втащил Куракаке в комнату и указал на картины.       — Посмотри! Тут больше нет тревожных мотивов! Вы с Сузуно пытаетесь выставить меня сумасшедшим. Ладно Сузуно. У него уже профильная деформация, но ты. За что, Клара?       — Тору, отпусти. Мне больно…       — Мне тоже больно, Клара! Ведь меня предают самые близкие люди!       — Мы хотим помочь тебе! — Вскрикнула девушка, вырывая руку из сильных пальцев и падая на пол. Она мельком посмотрела на свою руку — на ней остались полосы от ногтей молодого человека. А ещё, кажется, что-то двинулось в комнате за спиной Кадомичи. Куракаке, снова ощущая, как на глазах выступают слёзы, осторожно отползла в коридор, глядя на молодого человека и ища в нём признаки безумия. Только вот он был спокойным, не выглядел опасным.       Кадомичи медленно опустился перед ней на колени.       — Прости. Я не хотел тебя пугать. — Он коснулся её лица, аккуратно проведя холодными пальцами по щеке. — Просто я устал… Я долго к этому шёл. Собственная выставка, признание. Так долго искал вдохновение, и вот оно. — Кадомичи обвёл взглядом и рукой расставленные по комнате картины. — Я поймал его за хвост, привлёк внимание. У меня есть шанс воплотить свою мечту. Пожалуйста, Клара, не терзай меня. Помоги мне — подари немного тишины. Я должен съездить на выставку, побыть один. Для меня это очень важно… А Сузуно… Не хочу общаться с ним — наверное, я не могу его разлюбить из-за того, что отчаянно цепляюсь за него. Его пора отпустить. Прекратить общение для того, чтобы выжить… Понимаешь?       Куракаке неуверенно кивнула.       — Кажется, понимаю…       Она всхлипнула, вытирая руками глаза. Кадомичи протянул ей салфетку и помог подняться.       — Умойся. И ступай домой. Мне нужно успеть собрать вещи, упаковать картины и прибраться дома.       И девушка, то и дело оглядываясь и постоянно прислушиваясь, ушла в ванную, где умылась холодной водой. Из комнаты раздавались шаги Кадомичи, он стучал дверцами шкафов и тумб, будто бы перетряхивая всю квартиру в поисках нужных вещей.       — Тору… — Тихо позвала Куракаке, появившись на пороге комнаты. — Ты на сколько уезжаешь?       — На месяц где-то. Ну, может задержусь или сразу на следующую выставку махну. — Пожав плечами, отозвался Кадомичи, на мгновение подняв голову от чемодана.       — Ты будешь звонить?       Молодой человек поджал губы — это было красноречивее любого ответа: он не будет выходить на связь.       — Ты вернёшься?       — Думаю, да. Но позже.       — Ты скажешь, когда вернёшься?       — Да. Тебе первой. — С улыбкой отозвался Кадомичи и кивнул. Куракаке нерешительно улыбнулась в ответ, а после поспешила уйти — в доме художника ей было неуютно. Атмосфера в нём сильно изменилась за один день. Но девушка не понимала, из-за чего: в квартире по-прежнему было не особо прибрано, шторы были закрыты, в квартире было мрачно и душно, пахло дымом от дешёвых сигарет, однако что-то изменилось.       Куракаке, выйдя из квартиры, и едва удерживаясь, чтоб не выбежать, выдохнула с облегчением. Что-то очевидно гнало её прочь из этого дома. На ходу она отправила сообщение Сузуно, кратко описав ситуацию, утаив своё впечатление от давящей атмосферы в квартире.       Когда дверь захлопнулась за незваной гостьей, Кадомичи тяжело вздохнул и вздрогнул от прикосновения к своему плечу.       — Не нужно было её пугать. — Холодно и хмуро сказал Сузуно, сжимая чужое плечо, отчего молодой человек съёжился, виновато опуская взгляд. — Вот и доверяй вам, бездушным куклам, беседы с живыми.       Он вздохнул и дёрнул Кадомичи за руку.       — Твоё время вышло. Иди к себе. — Властно произнёс Сузуно, кивнув в сторону опустевшего без героя холста. И собеседник нехотя побрёл туда, чувствуя тяжёлый взгляд на своей спине. Сузуно контролировал каждый его шаг и, коснувшись холста, от чего тот пошёл едва заметной рябью, сам втолкнул его в картину.       Вздохнув, молодой человек осмотрел масштаб бедствия и покачал головой. Он вытащил художника из его укрытия и уложил его в постель, накрыв одеялом. После он сразу же принялся за уборку — уже завтра ведь заглянут по поводу выставки. Только вот она должна была проходить не в Киото, а в Токио.       Убрав раскиданные вещи и чемодан на свои места, а также вернув картинам привычные места, Сузуно ушёл на кухню — время готовить обед. В художнике нужно было поддерживать силы. А ещё всё же нужно было поубавить свой пыл — иначе Кадомичи совсем ослабеет. От пустой батарейки не удастся зарядиться.       Закончив, Сузуно вернулся в спальню и сел на кровать. Он погладил молодого человека по волосам, а после осторожно поцеловал в щёку.       — Тору, милый, вставай.       — М?.. — Кадомичи перевернулся на другой бок, и тогда Сузуно, усмехнувшись, укусил его за мочку уха, а после за шею. Он чередовал покусывания с поцелуями, видя, как сквозь отступающий сон художник растягивает губы в улыбке. — Фууске… Хватит…       — Ты всё проспишь, родной. — Проворковал Сузуно, ложась рядом и убирая тёмные пряди с лица любовника. Эти слова моментально возымели эффект, и Кадомичи буквально подпрыгнул в постели.       — Что? Уже пришли? — Он растерянно и испуганно посмотрел на Сузуно. — Тут же бардак!       — Нет. Ты совсем потерялся во времени — завтра придут. Но у нас ещё много дел. Я уже начал уборку. Но с картинами нужна помощь. Какие ты хочешь показать?       — Фууске… Что бы я без тебя делал. — Кадомичи обнял и сам поцеловал Сузуно, счастливо ему улыбаясь.       — Я рад, что мы с тобой нашли друг друга. Друг без друга наше существование было бы пустым… Меня и вовсе бы не существовало.       — Я так люблю тебя. — Прошептал Кадомичи, притягивая любовника к себе, на что Сузуно не смог сдержать улыбки, выдающей его радость от чувства победы. Он склонился за очередным поцелуем, покрывая лёгкими и нежными, не обещающими продолжения, поцелуями чужих губ и щёк. А Кадомичи лишь довольно улыбался, подавался навстречу и перебирая светлые волосы.       — Фууске… Слушай, а я давно уснул?       — Где-то на двадцатой минуте фильма. — Сказал Сузуно, зачем-то посмотрев на небольшие настенные часы.       — Ого… Это странно. Раньше такого не было.       — Ты просто устал, милый.       — Да... Чувствую себя таким вымотанным. Но от чего?       — Не знаю. — Сузуно пожал плечами, его лицо стало задумчивым. — Долгий стресс истощил все ресурсы, и теперь, когда ты чувствуешь себя в безопасности, организм расслабляется, отложенная усталость накатывает с удвоенной силой.       — Хм… — Нахмурившись, задумчиво протянул Кадомичи и сел, глядя куда-то перед собой. — Да, наверное, ты прав. Только я не чувствую себя отдохнувшим. Странно ощущение, будто я выжатый лимон.       — Всё наладится. Вот увидишь. Скоро ещё выставка, где ты очаруешь своими работами всех… От заказов не будет отбоя. Люди будут стоять в очереди за твоими картинами. — Обняв художника, сказал Сузуно и поцеловал его в висок.       — Это так волнительно… — Прошептал Кадомичи, сжимая чужую холодную руку, горячей ладонью.       Дата выставки неумолимо приближалась, добавляя нервозности. И Кадомичи, не обращая внимания на усталость, терзал себя и любовника генеральной уборкой. А потом в тусклом свете лампы сортировал картины, то и дело хмурясь и спрашивая совета у Сузуно, который сидел на кровати, наблюдая за действиями художника. Они были энергичными, хоть тот и жаловался на не лучшее самочувствие. По сравнению с Кадомичи, которого он выдернул с автопортрета Тору, молодой человек был действительно живым и заинтересованным в своём деле. И сравнивая их, Сузуно надеялся, что Куракаке спишет все эти изменения на усталость и волнение. Она же не так часто общалась с художником в последнее время. Лишь бы она не приехала снова и не приволокла с собой Сузуно или медиков. Они всё испортят.       В условленное время на следующий день пришёл организатор выставки, к приходу которого квартира была вылизана до блеска, а отобранные картины уже стояли вдоль стен и висели на подвесной рельсовой системе с крючками, организованной в два яруса на одной из стен комнаты. Так можно было сразу рассмотреть больше картин.       Немолодой мужчина не мог оторвать глаз от реалистичных картин с лёгкой ноткой меланхолии и безграничной лёгкостью и свободой. А художник с чувством гордости наблюдал за ним и рассказывал о картинах.       Кадомичи отдал на выставку все картины с пейзажами и натюрмортами, от которых пахло свежестью, и буквально слышался шорох ветра и шёпот волн, тихий звон стекла. Соседство им составил автопортрет художника. А вот картины с изображением любимого человека Кадомичи не стал даже показывать — не хотел, чтобы кто-то ещё им восхищался, ревновал к незримым соперникам и боялся, что их увидят знакомые — в таком случае нельзя будет избежать скандала. Их наверняка возмутит откровенность картин — эротика в чистом своём проявлении. По картинам слишком очевидны были чувства художника к светловолосому натурщику. А если кто-то скинет фотографии картин самому Сузуно? Или Нагумо? От этих мыслей Кадомичи даже побледнел, представляя, как горячный Нагумо кричит сначала на Сузуно, а потом приезжает в Японию из Корие и расправляется с «художником-извращенцем».       Однако главную гордость — первый портрет Сузуно — Кадомичи прятать не стал, позволяя посмотреть на искусно изображённого и от того будто бы живого человека. Ей было отведено почётное место на большом мольберте. В это полотно, опять незаметно для Кадомичи, спрятался Сузуно, когда в дверь квартиры послышался стук, и художник пошёл открывать.       Картина не могла не привлечь мужчину, но Кадомичи сразу отказался отдавать её на выставку — как тогда его Сузуно будет находиться с ним? Никак, ведь он будет сидеть в картине! Они будут разлучены, терзаемы одиночеством и тоской друг по другу. Его муза исчезнет.       И когда немолодой мужчина потянулся к портрету Сузуно, Кадомичи поспешно перехватил его руку.       — Нет, только не эту. — Хрипло от волнения сказал художник и сильнее сжал чужую руку.       — Но почему? — Удивлённо спросил мужчина, переведя взгляд на Кадомичи, который смущённо опустил голову и отпустил чужое запястье. Он почувствовал, как запылали щёки. — Этот портрет потрясающе реалистичен. Он может стать Вашей визитной карточкой.       — Н-нет… — На выдохе протянул Кадомичи, заметив, как сверкнули голубые глаза на портрете, и поспешно закрыл картину телом. — Это… мой талисман. Он не для выставки.       — Что ж… Может тогда позволите вас с ним сфотографировать?       — Не стоит. Думаю, лучше с автопортретом. Мне кажется, он довольно неплох… — Кадомичи сильнее наклонил голову, пряча покрасневшее до кончиков ушей лицо.       Мужчина поджал губы и отступил, потирая руки и снова устремляя взгляд на картины, которые художник был готов выставить. Но его влекла своей недосягаемостью картина со светловолосым молодым человеком. Он выглядел одновременно очень реалистичным и земным, но в то же время был каким-то возвышенным и слишком прекрасным для этого мира. Его глаза влекли, буквально подчиняя себе, сочетая в себе энергию противоборствующих сил: добра и зла.       — Позвольте один вопрос… — Мужчина кашлянул и, получив неуверенный кивок от Кадомичи, продолжил:       — Его прототипом был настоящий человек? Или это собирательный образ?       — Он — лучшая версия оригинала. — Уклончиво отозвался Кадомичи, поднимая взгляд на собеседника.       Мужчина кивнул и мягко улыбнулся. Отвлечься от этих глаз, напоминающих отражение бескрайнего неба в шуршащих волнах, было сложно, и ещё тяжелее было покинуть обитель талантливого, но странного художника. Однако все художники неординарны — кажется, заурядные личности вообще не могут творить ничего подобного. Он всячески старался отвлечь Кадомичи, чтобы тайком сфотографировать картину, но художник упорно не хотел отходить от картины, не позволяя даже целиком взглянуть на неё. И оттого блондин ещё сильнее манил мужчину.       — А Вы пишите все картины в единственном экземпляре? — Всё же решив попытать удачу, спросил мужчина.       — Не обязательно... Я могу сделать реплики, если в этом будет необходимость.       — А на эту?       Кадомичи вздохнул и покачал головой.       — Боюсь, что это будет очень сложно. В тот день совпало столько факторов...       — Очень жаль. Я бы и сам купил. — Со вздохом сказал мужчина.       — А может сделать для Вас что-то уникальное? Вашу музу или любимого человека? — Спросил Кадомичи, уводя мужчину дальше от образа блондина.       — Давайте обсудим это при следующей встрече?       Молодой человек кивнул.       Когда художник закрыл за организатором выставки дверь, он вздрогнул всем телом, ощутив прикосновение холодных пальцев к своей щеке.       — Фууске…       — Он так пялился на меня… — Прошептал Сузуно, обнимая любовника и ставя подбородок ему на плечо.       — Потому что ты прекрасен. — Усмехнувшись, сказал Кадомичи и запустил руку в мягкие белые волосы.       — Хорошо, что ты не отдал меня ему.       Художник отстранился и, повернувшись, удивлённо посмотрел на любовника.       — Я бы не смог с тобой расстаться. Как же мы друг без друга?       — Не знаю даже… Но вдруг он попытается украсть мою картину?       — Для чего? — Кадомичи подхватил взволнованный тон Сузуно, заглядывая в его глаза.       — Хм… Ну, например, чтоб дрочить на меня. Ты видел его взгляд вообще?       Художник засмеялся. Но не радостно и задорно, как когда-то, а несколько хрипло, надсадно. Он взял лицо Сузуно в руки и поцеловал его в лоб.       — Извращенец… Этого не будет. Ни-ко-гда. Мы будем вместе, я буду тебя защищать. Хочешь, куплю сейф для твоей картины? Пароль от него будем знать ты и я.       — Интересный вариант. — С ухмылкой отозвался Сузуно, накрывая его сухие и горячие ладони своими. А потом он и сам прильнул к чужому лбу, тут же отстраняясь.       — Кажется, у тебя жар.       — В комнате есть аптечка.       — Будем тебя лечить. Пойдём.       С этими словами Сузуно утянул Кадомичи в спальню, усадил его там на кровать, тут же давая ему градусник.       Температура оказалась немного повышенной, и молодой человек засуетился вокруг больного, доставая лекарства, охлаждающие пластыри и принимаясь за готовку. Кадомичи лежал в постели, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни, и к собственным ощущениям. По телу медленно расползалась слабость, овладевая его сознанием. Кадомичи перевернулся на другой бок, но тут же, поморщившись, приподнялся на локте и коснулся ноющей щеки пальцами. Он встал и прошмыгнул в ванную, где на мгновение остолбенел, глядя на своё помятое отражение. Под потускневшими серыми глазами залегли синяки, а на левой скуле появился глубокий порез. Но откуда?       — Фууске… — Едва слышным шёпотом протянул Кадомичи, отступая от зеркала, зажмуриваясь и щипая себя за руки. Молодой человек распахнул глаза — но отражение не изменилось, боль не привела в чувства — значит, что это всё происходит в реальности?.. По щекам покатились горячие слёзы. Кадомичи закрыл рот руками и затаил дыхание, разглядывая себя в зеркале. Кажется, ещё вчера он выглядел лучше. Но может ещё сказалась температура?       Уняв слёзы, Кадомичи вышел из ванной и заглянул на кухню, где хозяйничал Сузуно. Художник устало облокотился о косяк плечом и, вздохнув, позвал любовника по имени.       — Откуда это?       — О чём ты, Тору? — Спросил Сузуно, обернувшись на голос. В голубых глазах мелькнула целая смесь эмоций: злость, страх и волнение. — Этого не было, когда я уходил. Как ты… Когда, Тору? Зачем?       — Это не я! Я не мог этого сделать! Я… Я ведь лежал в постели и не вставал. Что это, Фууске?       Сузуно медленно подошёл к любовнику и несмело обнял его.       — Ты весь дрожишь… И температура, кажется, поднялась. Тебе нужно отдохнуть.       — Я не хочу отдыхать! — Выкрикнул Кадомичи, отталкивая Сузуно, который на мгновение отступил, но тут же сильнее сжал молодого человека в объятиях.       — Тш-ш-ш… Не волнуйся. Разберёмся, откуда это взялось. Но сначала тебе нужно немного восстановиться. Поесть и поспать. Ладно?       Кадомичи кивнул, поддаваясь спокойному и бархатному голосу. В нём было столько тёплых и заботливых нот, что ноги подгибались. А может это от наваливающейся слабости? Даже хорошо, что Сузуно его держал, не давая упасть. Он положил голову на чужое плечо и медленно вздохнул.       — Я сделал тебе окаю. Будешь?       — Да… — Тихо буркнул Кадомичи, цепляясь за рубашку, надетую на Сузуно. Молодой человек поспешно усадил художника за стол, тут же суетливо сервируя стол и ставя миску с разваренным рисом, водорослями, луком и яйцом.       Кадомичи ел медленно и крайне лениво, а Сузуно сидел рядом, обеспокоенно глядя на любовника.       — Ты только не умирай… — Протянул Сузуно, срываясь на шёпот. Его руки мелко дрожали, пока он сминал в руках салфетку.       — Ты чего? — Кадомичи накрыл его ладони одной рукой, а другой коснулся его подбородка, заставляя посмотреть на себя. Собеседник выглядел напуганным и расстроенным, из-за чего художник приободряюще улыбнулся. — Я не собираюсь умирать. Тем более от дурацкой простуды. Сейчас впервые за долгое время я могу сказать, что хочу жить. И причина этого — ты.       Сузуно улыбнулся, но получилось это как-то виновато. Однако художник не обратил на это внимания, снова опуская взгляд в тарелку.