Под снегом

      Сухое, банное тепло. Которое отрезает от себя заснеженное пространство за дверью. Пахнущее чем-то древесным и травяным. Сухим лесом. Тим знает такой запах. Это южные леса. Летом. В одуряющий звоном зной. Только сейчас лето посреди зимы. Только сейчас всё кажется каким-то сном или нарисованной картинкой про старую Русь.       Тим вроде вспоминает. Что-то такое он читал. Баня… Только кажется, что на шее не хватает мешочка. С жабьими костями. Лес вокруг есть. А кто обитает в нём? И есть ли в этой бане банник? И нужно ли делать ему подношения? Хотя что тут думать. В его сознании такие крохотные домашние духи обитают везде. Пусть и сознание современного подростка. Пусть и полная вера в науку. От Эйнштейна до Фауста. От тонкой грани между наукой и сверхъестественным в область какого-то мракобесия.       Которое разбивается об небольшой, гладко выделанный стол. С жестяным ведром, в который наложена гора снега. Со спящим вулканом горлышка водочной бутылки. И это только малая часть. Тим видит, что ещё на нём стоит. Всё, что он любит. В оливках — вкус стали. Кисловатая, сладкая солёность хрустких огурчиков. Солёная пряность сала. И мягкая душистость бородинского. Никакого пшеничного или пеклеванного. Только рожь. — Вау… — Тим подходит ближе. Уже хочется. Никаких вычурностей, которыми так любит баловаться Валерий. Нет изысканных закусок. Всё просто.       Как в тот момент, когда он впервые узнал, что Екатерина Первая любила не рябчиков с икрой, а водку и корнишоны. Так и здесь. Почти что по-императорски. — Не думал, что ты водку любишь…       Одна из немногих русских вещей, которые его Лет нравятся. Да ещё сало. Ну и огурцы. — Хоть и не вино, но всё-таки… — барон улыбается. И пытается увести дальше. А Тим рвётся к столу. Неудержимо рвётся. — Ну дай я возьму хоть чуть-чуть… — почти хнычет он и вытягивается из рук. — Нет-нет, потом, потом. Сначала пропариться, как следует, а потом — наедайся, сколько влезет в твой маленький жирный животик.       Тим смотрит недоверчиво. — Давай, а то расслабишься, будешь чувствовать себя плохо. Ты же не хочешь проваляться весь день?       В клубах раскалённого пара за открытой дверью, две фигуры сидят, похожие на деревянных идолов. — Хотя, — подытоживает барон, — ты и так лежишь…       В бане Тим едва дышит. Хватает раскалённый пар губами. — Ну как? — Валерий брызжет на шипящие змеями камни воду. Поднимаются клубы ещё выше. И ещё удушливее пахнущие травами. — Офигеть!..       Маркус на лавке растягивается во весь рост. — Я, конечно, люблю посуше… — Ничего-ничего, вспоминай конец лета! — барон слегка смеётся. И вытягивает из бадьи веник. Стряхивает капельки. На них в неярком свете, похожем на свет гималайскосолёной лампы, можно смотреть, как на крохотные драгоценные камни. Или на капли зелья. Которым здесь пахнет так, что голова тяжелеет и кружится, ещё хлеще, чем в сосновом бору где-то на Сапун-горе.       Тим оседает на деревянную скамью. Вокруг всё похоже на какой-то ритуал. Только где чернокудрыц красавец, где царевич, который должен париться в бане, перед тем, как проводница между мирами накормит его и почти что отправит в небытие?       Может быть, он сам? — Кого первого? — интересуется Лео и слегка постукивает веником. по ладони       Валерий подходит ближе. — Меня, Лёнь. По спинке побольше, хорошо? — Сделаем, сделаем, — отвечает он и слизывает с губ горький пар.       Ладони упираются в спинку сиденья. Веник похлёстывает по спине сначала мягко, потом постепенно накаляяя её ещё больше. Разгоняя в ней чёрную, застоявшуюся кровь. Чтобы пробегала желчь по телу, чтобы выходила наружу изо всех пор, чтобы ни одна зловредная зараза не утаилась в напряжённом теле…       Тим полусонно моргает. Внутри глаз плывёт туман. Баня превращается в «кабинет» знахаря. Первые врачебные тайны. Вытягивающие всё из тела. Всё то, что нужно выгнать с потом и влагой. Ещё чуть-чуть, и из пара явится тот самый ведун со связками трав, обязательно со строгими глазами и ступками…       Маркус лежит на спине, прикрыв глаза. Тепло. Чувствует себя котом. Как фамильяром. Как сущностью этого полубесовского места. И даже не скажешь, что не здешний. Что не отсюда. Хоть и родился в стране, где таких холодов не бывает, и таких бань, где морозы только на юге…       Хлёсткие удары сопровождаются стонами. Громкими. Сквозь зубы. Напряжёнными. Такими, что от них кажется, будто Валерию больно. А барон хлещет. С напряжённым лицом. Но в нём проскальзывает удовольствие. Такое, что становится понятно — здесь его обитель. Здесь он хозяин. — Подставляй передок.       И Валерий послушно разворачивается, раздвигает ноги в стойке, облокачивается спиной на спинку лавки, прогибается, щёки его заливает тёмный румянец, губы размыкаются вместе с зубами, становится вдруг горячо, даже жарко, больше, чем в бане, куда больше. Это кажется маленьким адом. Его частью. Той, где есть удовольствие кроме мук. Вот и розги тоже есть — только мягкие, скорее, как плеть из мягкой кожи, которая щекочет и только расслабляет. И грешник с наказаниями есть. Даже три. И хозяин…       Размякший и счастливый Валерий падает на доски. Тут же барон садится, и на его коленях оказывается Маркус. — Вот так. А то любители есть у нас в щёлки между досок присовывать…       Шлепок. Приятный шлепок. Становится жарко. И даже сладко. Вместо горького вкуса трав во рту. — А… Да, папочка, да… — шепчет Мадс и глухо, сдавленно мычит сквозь зубы.       Барон ударяет небыстро. Но так, что тело успевает и напрячься, и расслабиться, и совершенно разнежиться — буквально за секунды между ударом и лёгким отдыхом.       Тим наблюдает. Это мог быть хамам, где наложницы готовили себя перед ночами с султаном. Это могла быть современная сауна, которые в его городе растут, как грибы, начиная от элитных, наполовину эротических, заканчивая в частных домах на южной окраине, куда он добирался только один раз… Такие места, которые кажутся воссозданными из снов. Таких и на земле нет. Как и этого места.       Маркус натирается об колени. Постанывает. Даже прогибается под массирующими его с головы до ног руками, такими, что телу тут же становится неимоверно хорошо… Его порция удовольствия. Его наслаждение сейчас. Тройное для барона. Потому что ещё не отхлёстан оказался Тим. — Поднимись.       Под мягким животиком оказывается полотенце. — Так удобнее. Ляг, расслабься и лежи. Это приятно…       Тим даже не успевает ничего ответить, как его маленькую, исполосованную адскими когтями спинку, покрытую тонким, девственным слоем жирка, который, самое большее, пропарывал кнут. А теперь сухие, но слегка наполненные влагой прутья хлещут по мягкой, изнеженной коже, которую так приятно гладить… Пусть и не руками. Не меньше, чем слушать лёгкие, мягкие стоны. — Ну как? — Ещё!       Голосок почти что требовательный. Барона это умиляет. Иногда, только показывая свою власть, показывая, как он лишь иногда может быть мягок, хочется доставлять удовольствие по требованию этого маленького… Порой негодника, порой котёнка. Которому сейчас жарко. Неимоверно. Настолко, что кажется — ещё чуть-чуть, и он просто изойдёт живым паром. Барону не привыкать. Давно ли он был там, где намного, намного жарче? Давно ли был в душе, откуда лился почти кипяток?       Но для Тима это может быть даже тяжело. Хочется его немного расслабить. Дать чуть-чуть полежать. И отдохнуть. Чтобы не отключался в жаре, как перегретый гаджет. — Вылазь.       Дверь распахивается. Блаженный, невозможный, зефироносный поток прохлады… — Вылазь. Так и будешь сидеть?       Тим идёт, шатаясь. Становится тяжело переступать с ноги на ногу. — Выпей, придёшь в себя, — Валерий протягивает ему гранёную, хрустальную стопку. Водка. Ледяная водка. Только из-под снега.       Обжигает кашлем. И оледеняет спиртом. — Ничего, это тебе не вино.       Кроме водки занимает не только хрусталь. А ещё и закуски. Которыми нужно закусывать, а не объедаться. Хлеб с салом. Тим его любит с детства. Огурчики, оливки — всё то, что он так любит, даже нс типичных домашних застольях, один раз даже опустошил всю с ними вазочку, не дожидаясь других гостей. Хлеб. Хлеб тем более, ещё майонез… Закусить-то надо. А то совсем гнетёт голод. — Сам себя откармливает, — Маркус с бутылкой водки усаживается на лавку. И тут же поднимается снова.       Отступление от традиций. Не пьют так. Вроде. Чтобы выйти на мороз. Чтобы охладиться от горящего спирта       Тим шагает по снегу. Босыми ногами. Прямо до бассейна, где вода намного теплее. Под открытым небом. Не жарко. Но приятно. Мозги, затуманенные спиртом, охлаждаются в снегу.       Спирт. В крови он вызывает тяжёлый дурман. Который может погнать куда угодно. Который захватывает разум. Но не у Тима, который оказывается на тёплых руках. Обнаженный, нежный, расслабленный, такой, которого хочется целовать и нежить снова и снова.       Например, Валерия. Который в бассейн даже не залезает. А идёт голышом куда-то по направлению к мощным, заснеженным стволам. — Куда? — барон нежно скользит ладонями по телу Тима.       Ответа нет. Только скрип снега под шагами. Маркус заныривает. Плывёт, как совершенно голодная акула. К своей наживке. На которую он поймается — это точно.       В лесу что-то шумит и трещит. Голоса охраны становятся гулом. — О!.. а кто это тут такой пришёл к нам!       Из кустов показывается буроватая, лобастая голова с округлыми ушами. Тим раскрывает глаза, судорожно пытается набрать воздух в лёгкие, разрывает рот, готов уже закричать… Но тут же оказывается зажат ладонями со всех сторон. В воде они сильнее. Намного. — Тише, молчи… Они тут часто ходят, — говорит барон, не двигая ртом, — теперь понимаешь, почему я говорил не ходить? — Так медведи же в спячке… — Иногда могут и проснуться.       Валерий идёт к лобастой голове ближе. Черноформенные охранники поодаль стоят в ступоре. Медведь тоже. — Пойдём к нам, слушай… Я т-тебе говорю, холодно! — Валерий покручивает бёдрами. Маркус ныряет. Не хочется видеть, как медведю демонстрируется самое интересное.       Медведю такой расклад не нравится. Очень не нравится. Встряхивает меховым задом и скачками бежит в лес. Назад. — Некон… Некотн… Неконтактные мишки! — изрекает Валерий и плюхается с размаху в воду.       В глазах барона читается: «Кто-то останется без водки». Тим заныривает глубже. Да. Зима обещает быть весёлой…