Под снегом

            Список комкается во влажной и холодной руке. Несмотря на работающую на полную мощность «печку», как называет это Тим. Да уж. Слать в снег, почти что в метель куда-то к чёрту на рога. Звучит забавно. Старое выражение. Книжное даже. Ни разу его не слышал, но сейчас его думает.       Едут небыстро. Потому что Мадс смотрит на дорогу таким взглядом, что готов её просто поглотить в себя, «Как спагетти». Где же эту фразу Тим видел… Вроде книга. Вроде. Даже марку машины той вспомнил, «Дюранго». Только сейчас это очень уж непохоже на путешествие четырёх «Надцатых». Очень чинно.молча. без шума, без суеты, без всяких бесчинств. Просто двое человек едут в магазин за покупками.       А глаз бы Тим накрасил. И Людвига Вана послушал. В электронной обработке.       Снег ударяется об стекло. Но не тает. Совсем не тает. Просто налипает тяжёлыми хлопьями, как обычно и бьётся в стекло, но тепла от него нет. Когда снег идёт, то тепло. А здесь холодно. — Маркус…       Ответа нет. Руль сжимается в твёрдых руках. Лучше не отвечать. На таких дорогах любая невнимательность… Маркус к этому не привык. — Далеко ещё?       Снова тишина. И Тим молчит. Да уж. Игра в молчанку. В одну сторону. Сколько вариаций он её слышал, с цыганами, с пауком, с коровой, даже расширенные версии знает. Только идиотские все. — Маркус!       Глаза того напрягаются в снег. Молчать. Лучше не отвечать. Дурацкая дорога. И зачем только он погнал их… Хотя решения не обсуждаются. Валерий под замком. Наказан. Да и они на сухом законе. А как тепло будет после того, как они приедут, как горячее хмельное дыхание будет опалять его шею и руки… — Ну всё, я зол!       Лицо так же безучастно. Тим не знает, что и делать. Едут и едут, какая-то дорога в один конец… В никуда.       Мысль кажется лучезарной. Такой, что слово «осенило» осветлённым цветом в вечер зимы кажется малой частью его гениальности. Слишком нагло. Но так, что даже Маркус не устоит…       Барон бы уже за такое ему снёс голову и задницу с плеч. А Маркус?       Тим ныряет вниз. Медленно, задерживая дыхание. Чувствует. Как под ним пышет жаром кожа. Желание. Перманентное. Невозможное.       Руки медленно расстёгивают ремень. Брюки. Ныряют под них, стягивают… Начиная изнутри. Делают всё медленно и осторожно. Так, что Маркус почти не ощущает. Только в глазах его рябит, но это ощущение он тут же отгоняет. — Ещё молчишь?       И снова нет ответа.       Это уже ярость. Глубокая, всесжигающая, такая, что сдержаться нельзя.       Член Тим достаёт нарочито аккуратно. Игриво обращаясь. — Ну скажи хоть что-то! — почти ноет он. Тишина.       Губы накидываются на головку быстро, резко, так, что воздух почти что выбивает из лёгких. Стон. Неслышный. Он звучит только в голове Мадса. Выходит наружу лишь выдохом. Таким, что различить нельзя.       Пальцы цепляются в руль. Только бы не повело. Только бы удержать. Молитва. И почти толчки в рот.       А Тим не останавливается. Не хочет. Не может. Не смеет остановиться, чтобы Маркус получал от него удовольствие ещё и ещё. — Ну?       Молчит, молчит, держится!       Тим облизывает нежную кожу. Бежит по головке языком. Так, что в глазах разливается чернота…       Резкий поворот направо. Такой, что Тим едва удерживается на своём месте, с трудом стараясь не стиснуть зубы. Куда они завернули? Где они? Почему вдруг стало так тихо?       Руки Маркуса наверху сжаты на руле. Дыхание такое тяжёлое, что кажется, будто оно прервётся вот-вот. — На заднее сиденье. Быстро!       Голос отрывист. Ещё и хриплый. Как что ударило во всю верхнюю половину тела, начиная с самого низа волной. Сердце Тима дрожит. И прыгает. Становится жутко и приятно одновременно. Так, что тело внизу каменеет. Это называется возбуждение. Сильное. Нестерпимое. До безумия. Перелезть затруднительно. Но вроде получается. Если протискиваться и на обратной стороне оказаться в скрюченно-гуттаперчевой позе. Даже не замечает, как рядом на сиденьи оказывается Маркус.       Цепкая хватка поражает молнией. Руки. Ноги. Тело. Всё сразу, его когти, а не пальцы, сдавливают, сжимают, выминают из шубы, вынуждают раздеться. Вот он, немолчащий. Вот он, яростный. Неумолимый в такие моменты, из ласкового папочкиного мальчика в зверя, из нежной доброты в жестокость. — Довёл меня, маленький шлюшонок, — рычит он, стягивая с Тима брюки, одной рукой, ткань обжигает кожу. Тим стонет. Больно. Но так, что хочется повторить, как иногда ночью одежда на нём перекручивается и горит… Приятно. — Наконец не молчишь… — Сам напросился…       Руки грубо прижимают колени к мягкому животу. — Ай!       Тим распахивает рот, пытается вырваться, но тут же получает сильный, почти болезненный поцелуй-засос, в самую сердцевину его губ. — Сам хотел, так что сейчас кричишь? — Маркус почти рычит и грубо толкается в маленькое, неподготовленное, нежное тельце, которое так и мечется от каждого его прикосновения. — Я… Я случайно!       Зубы скалятся. — Соблазнял тоже случайно?       Толчок. Мощный. Почти в боль. Такой, что в глазах летят возбуждённые искры. — Да, да, да!.. ещё! — Ещё тебе, какой ты…       Шлепок обрушивается на мягкие, дрожащие в стонах ягодицы. Тим пищит. Нежно. Высоко. Срываясь в крики и вопли. — М… Маркус! — Не они, ну!       Толчки, толчки, толчки, безумные, одуряющие, здесь ими пропитан весь воздух, весь кислород выгорает, душит, болью в разорванных от поцелуев лёгких, во всём теле, слишком слабом для удовольствия, слишком тонком и хрупком, почти в фарвор, почти в ломкие, хрустящие морозом снежинки, которые падают на машину но не тают, которые так и остаются на ней, заваливая и делая снежным сугробом, в нём их не видно, тонировка в круг, и они исчезают… Их нет. Но в этом крохотном мирке они есть. — О! О, бля!       Шлепок по губам. — Следи за языком!       Тиму дважды говорить не приходится. Больше ни слова. Только лихорадочный, резкий, мокрый… Но поцелуй. Такой, что в голове сразу стелется туман. Оргазм. Самый настоящий, неожиданный, резкий… Такой, который не перетерпеть обоим, который нужно только прочувствовать, почти выстрадать ненадёжным телом… Но ощутить. Как в последний раз. — Блять, мы зачем вообще ехали?       Тим приподнимает размётанную остатками разума и волос голову. — Чего? — Список где? — Вот. — Все мозги запудришь… — усмехается Маркус и за миг оказывается за рулём.       Ехать надо. А вот возвращаться с этим домой стоит помедленнее… Чтобы оттянуть наказание.

***

      В подвале холодно. От его глаз, в которых угли горят тяжёлым светом. Он это видел. Без его ведома. Без того, чтобы он знал и одобрил. Наказание. Наказание нависает твёрдо. И почти гневно.       Если бы он делал это жестоко — взял бы кнут. Но это скорее шалость. Которую можно простить. Которая не столь большая. Однако существенная. И от которой нужно отвадить. А может быть, и нет? Только поощрить. Это как получится.       Ноги. Раздвинуты так широко, как только можно. И прикованы. Лёжа на холодном. Три пары. Одни маленькие, побольше и самые крупные. И стоны. Тихие. Рвущиеся наружу стоны.       Пальцы. Пробегаются по мелко и часто вибрирующим головкам. Туда, где они почти привязаны к стоящим органам. Туда, где малейшее прикосновение может родить оргазм. Но не сейчас. Не сразу. Так, чтобы вытянуть из них последние силы.       Сломать. Как спички. Сгоревшие ярким пламенем спички… — Может быть, вот это научит вас слушаться?       Пальцы. Увеличивают мощность так, что Тим дёргает бёдрами, распахивает глаза, но не может сказать ни слова… Только животные крики. Только чистейшее удовлетворение. Не больше. Внутри всё мечется. Если не до боли. До слабого страдания.       Валерию наоборот, чуть убавить. — Папочка… — Тише… Молчи, молчи, — шепчет барон и движется дальше. Маркус. Ему можно так и оставить. Только чтобы насладиться каждым. Одновременно. Кто дольше продержится? Кого больше придётся наблюдать особенно слабым и уязвимым?       Сколько же было так убито на самом пике?       Мысль соблазнительная. Барон гонит её прочь. Скованные по рукам и ногам, перед ним изнемогают его мальчики.       И видеть это почти что невозможно. — Лео… Пожалуйста!.. — Что такое, грязный мальчик? — голос кажется утробным воркованием хищной птицы.       Тим выгибается. Глаза мутнеют. — Я хочу… Сейчас… — Лёнь, пожалуйста! — подаёт голос Валерий. Сквозь безумное удовольствие потирается. Кулаки сжимаются, а глаза почти текут. — Дай мне, прошу… Ну вот сейчас!..       Барон сидит в кресле, медленно потягивая мартини. Идеально. Лучше вечера и быть не могло. Ускорить одного, замедлить другого… Чтобы именно сейчас, в эту самую минуту, видеть, как они напрягаются, как изламываются, пытаются метаться на камне… Но только слабеют, напрягаясь, ещё чуть-чуть, совсем немного, капельку, и капельки уже бегут из них, сопровождаемые гортанным и надрывными, совсем юными стонами, такими, которые кажутся совершенной музыкой. Голосами ангелов. Одновременными.       Раскладывать их не хочется. Слишком красиво. Даже несмотря на то, что начинают дрожать и молить их отпустить. Больно. Им больно. И именно поэтому каждое их удовольствие кажется настолько острым. Потому что другое часто приходит намного позднее…