Пятнадцать

Будильник долбил по ушам бесящей мелодией, которую у Сиэля всё никак руки не доходили поменять. Он с мученическими стонами поднял свою тушку с постели и поковылял в ванную. Выполнил все предписанные «манипуляции» по уходу за глазом или, вернее, тем, что от него осталось, отрыл в тумбочке повязку с белым крестом, которую уже давненько не носил, положил приготовленный папой завтрак в целлофан и принялся ждать опаздывающего, как и всегда, идиота, что должен был возить его в школу. Когда в дверь забарабанили, Сиэль намеренно не отпирал её минуты две, с наслаждением слушая приглушённые ругательства. Вошедший-таки парень запустил в синеглазого пачкой жвачки. Сиэль рассмеялся, подставляя под руку костыли. – Нефиг опаздывать, — с трудом сдерживал смех. – До первого урока десять минут осталось. – Да что ты говоришь, блять! Я, между прочим, каждый раз опаздываю из-за тебя. – Потому что надо вставать раньше. Черноволосый только раздражённо покрутил головой, закрыл дверь и, закатив глаза, наблюдал за потугами Сиэля, что пытался самостоятельно спуститься по лестнице. – Вот из-за твоей твердолобости мы и опаздываем. Давай я помогу... – Я сам, Кибом. И так каждый раз. Каждый божий день. Кибом уже, честно говоря, устал слушать эту глупую фразу, иногда присыпленную настолько же бредовыми оправданиями. Но да ладно. Он же альфа, в конце концов, должен уважать решение своего омеги, каким бы тупым оно ни было. Он спустился, конечно, раньше омеги, выкатил из подъезда инвалидное кресло и, дожидаясь Сиэля, выкурил сигаретку. Тот чуть ли не выпал из-за двери, но альфа успел его подхватить, поворчать что-то невнятное и усадить в кресло. – Хватит курить, — буркнул Сиэль. – От меня нести будет, и папа мне устроит. – Да ничего он тебе не сделает, — махнул рукой Кибом, начиная катить коляску. – Вот мой, если узнает, на месте в землю вроет. Хотя отец тоже курит, но папа ему ничего не говорит. Везёт же... – Было бы, чему завидовать. Курил бы тогда уж что-то нормальное. – «Нормальное»? — Кибом фыркнул, сплёвывая. – Ты знаешь, дорогой, сколько стоит вот это говно? — он указал на белую мятую пачку. Сиэль мотнул головой. – Ну, вот и не бурчи. Батя уже спалил, что я в школе не жру, и даёт теперь шиш с маслом. А мне больше карманные неоткуда взять. Сиэль задумался на минуту и предложил: – Тогда давай я буду покупать тебе сигареты. Кибом остановился и недоверчиво посмотрел на омегу. – Да ты чего, Сиэль? Ты думаешь, я позволю тебе тратить деньги на эту брехню? Ты же копишь на плойку... – Да как будто я когда-нибудь на неё накоплю... А тебе же нужно, ну, там... Сбавить напряжение или что там, я не знаю. Сиэль удивлённо выдыхает, когда видит, как Кибом обходит коляску, садится перед ним на корточки и берёт его за руку. Альфа мягко посмеивается и оставляет поцелуй на костяшках, заставляя омегу залиться краской до самых ушей. – Не неси чепухи, синеглазка. Без сигарет я не умру. А «сбавить напряжение» можно и той фигнёй, что я выкурил только что. Но я польщён. Всегда знал, что ты безнадёжный романтик. – Заткнись, — Сиэль отвернул голову и попытался освободить руку. – Такая романтика, что с ума сойти можно. – Я могу писать на каждой сигарете твоё имя. И тогда получится... – Что ты дышишь мной, да-да. И задыхаешься никотином, — омега пнул тяжёлым сапогом по колену черноволосого, и тот задушенно кашлянул. – Давай в темпе, мы и так уже опоздали. – Ты так жесток с любовью всей твоей жизни. А я ведь чуть не заплакал, когда ты... – Я больше ничего тебе не предложу, понял? И при мне ты больше курить не будешь. – Ну, Сиэль... – Всё, я сказал. Кибом смиренно покатил его дальше, а Сиэль старался скрыть смущение за вечной маской «вредины». Но горящие от чужих прикосновений костяшки то и дело возвращали к себе внимание, и он невольно улыбался, поглядывая украдкой на любимое лицо. «Как хорошо, что у меня есть Кибом», — подумал омега, расслабляясь в объятиях, пока альфа заносил его в школу на руках. «И сигареты я ему всё-таки куплю», — заключил он, прощаясь с Кибомом перед дверью своего класса. Коррекционного класа.

× × ×

Конечно, услышав столь громкое словосочетание в первый раз, Сиэль едва ли был способен сохранять спокойствие. Он, совершенно неожиданно для одиннадцатилетнего себя, завёлся не на шутку и возмущался, кричал на папу, на дядю Кима, да на всех, кого видел! Но папино ёмкое и твёрдое: «Не хочешь жить по-моему — тогда поезжай жить к отцу» — как и всегда, отрезвляло моментально. Нет. Что угодно, только не это... И ему пришлось смириться. А история была следующей. К своим одиннадцати годам Сиэль был обладателем множества призов и кубков своего города, региона и даже страны в фигурном катании. И через два года должен был отправиться на первый в своей жизни Гран-При среди юниоров. Сиэль мечтал об этом почти болезненно, не способный думать больше ни о чём другом. Так, пожалуй, было ровно с того момента, как он ступил на лёд в очередной выходной день, прогуливаясь с папой по Дворцу Спорта. Сиэль ощутил странные чувства, и они накрыли его с головой. Он понял, что хочет кататься. И папа, конечно, против не был, хотя даже и представить себе не мог, что увлечение сына в семилетнем возрасте продлится долго и выльется в небывалые перспективы. Дело-то было в том, что Сиэль схватывал всё на лету, быстро осваивал необходимое и уже совсем скоро занял лидирующее место в своей группе. Преподаватели называли это врождённым талантом. И Сиэль действительно иногда пугал их и упёртостью, и невероятным трудолюбием, и почти фантастическими успехами в столь юном возрасте и с дефектами глаза. А чуть позже — отточенной технической составляющей и впечатляющей эмоциональностью. А сам мальчишка, наверное, не до конца это осознавал. Всё шло стремительно и ярко: победы на городских конкурсах сыпались одна за другой, затем переросли в региональные, а там поступило и предложение о переводе в Петербург. Чимин, слушая восхищённые отзывы о своём сыне, никак не мог нарадоваться за него. И плакал на каждом его выступлении, не пропуская ни единого. Сиэль среди других мальчишек-омежек, может, и не сильно выделялся внешне: такой же маленький ростом, худощавый и бледный от бессоных ночей и безжалостных тренировок, за исключением, разве что, повязки, но стоило ему начать программу, как становилось ясно — Сиэль не катался, он проживал каждое движение, каждый прыжок, каждый поворот, всегда следовал за музыкой и пытался выразить свои эмоции так, как умел. Так, как чувствовал он сам. Поэтому, вне себя от радости от полученного предложения, Сиэль начал тренироваться ещё усерднее, ещё меньше высыпаться, сильнее отставать в учёбе... Что, конечно, Чимину очень не нравилось. Но что он мог сказать? Как смел он отбирать у сына то, чем он дышит, живёт? Пусть даже только лишь сейчас... Сиэля никогда не нужно было заставлять работать, скорее наоборот — просить остановиться, в отличие от многих омежек, что совершенно не хотели этим заниматься и находились здесь только по принуждению родителей. На первых порах Чимин не мог бросить работу и найти другую, чтобы переехать в Петербург. Так что Минъи предложил Сиэлю пожить с ними. Минъи с Хосоком бесконечно переезжали из Питера и обратно, благо работа Хосока не была связана с конкретным местом, так что очередной переезд не сделал бы им погоды. За пять месяцев с новым петербургским тренером Сиэль вышел на новый для себя уровень и заметно увеличил число наград в своей копилке. Но всё это было несущественно. Это был не мир. Не награды того значения, о которых он грезил. И осталось совсем чуть-чуть до исполнения его желаний, остался последний рубеж в два года, за которые он станет таким фигуристом, которого никто не сможет победить... Сиэль не видел никаких проблем. Проблемы видели, кажется, все, но не он. Бледный... Так когда гулять? В чём смысл тратить время на бесполезные для него занятия? Худой до костей... Так деятельность обязывает. Нагрузка на ноги с маленьким весом куда меньше, вращаться — легче, прыгать — легче. Конечно, с возрастом придётся прийти в форму, чтобы выполнять более сложные элементы и выдерживать нагрузку... Но это будет потом. А сейчас надо пахать. Пахать и пахать как лошадь, чтобы добиться выхода на Гран-При. Спал Сиэль не больше четырёх часов в сутки, мог вообще не спать, как и не есть, сутками и продолжать вести себя так, словно он самый бодрый и энергичный человек на Земле. Любой свой промах, ошибку, падение он списывал на недостаток тренировки, некачественность исполнения — на недостаток усердия и воли к работе. Слабость в теле он старательно игнорировал и на любые вопросы о самочувствии отвечал неохотно, односложно. И несмотря на то, что он обещал папе больше заботиться о себе, никто, по существу, был не способен на него повлиять. Сиэль был невозможно упрям, и эта его черта только усугубляла и без того бедственное положение дел. И ни к чему хорошему это не привело... На одной из тренировок Сиэль сильно упал. Упал с прыжка, приземлившись на ногу и прокатившись спиной по льду. Как говорили его товарищи по цеху позже: неправильно замахнулся, слишком сильно; вращался под очень острым, опасным углом и, уже ожидаемо, крайне неудачно поставил ногу, не удержался. А после не смог не то что подняться... Не смог пошевелить ногой, которой ударился сильнее всего. Сиэль винил во всём только себя. Он не выдержал нагрузки, сломался, позволил себе отвлечься, расслабиться в самый неподходящий момент... И всего лишь одна оплошность перечеркнула все его усилия. Перечеркнула всё. Операционная, папино заплаканное лицо, онемевшее тело... Все последующие дни слились в один, и лишь спустя, как ему казалось, вечность он понял, что его правая, рабочая, нога парализована. Ни о каком фигурном катании, естественно, больше не шло и речи. Да речи не шло вообще больше ни о чём! Переезд обратно, прощание с катком, коляска, костыли... Всё это как будто была не его жизнь, чья-то чужая, несчастная, несправедливая. Почему всё получилось именно так? Но ведь он был лучшим! Неужели он не был достоин?! Почему именно он?! Почему именно сейчас?! Ответов на эти вопросы никто не знал. И Сиэль, задавая их себе и другим, знал, что это просто случайность. Жестокая шутка судьбы, плата за его талант и рвение к любимому делу. Значит, он не был лучшим. Значит, он это заслужил. Значит, он совершил непоправимую ошибку там, где не имел права её совершать. Глаз зажгло от влаги, и Сиэль, чертыхнувшись, поспешил вытереть его рукавом рубашки. Ещё чего. Не хватало ещё плакать о днях минувших, страданиях трёхлетней давности. На перемене, как и всегда, в классе было шумно, но омега воздерживался от общего веселья. Разношёрстные ребята носились по кабинету, едва не роняя парты, и Сиэль, понаблюдав за ними, только усмехнулся. Если поначалу он возненавидел класс, в котором должен был учиться, то спустя всего неделю осознал, что он самый счастливый ребёнок среди них всех. Потому что того, что он принимал как данное, не было у многих из этих детей. Он перестал жалеть себя понапрасну и по-другому взглянул на окружающих его мальчишек. Без брезгливости и осуждения. И пусть он не мог заставить себя проводить время вместе с ними, он знал, что в любую минуту готов заступиться за них. Короткий свист доносится до слуха, и Сиэль устало приподнимается и почти сразу же оказывается в душащих объятиях. – Себа... — прохрипел Сиэль, с трудом опираясь на спинку стула. Мальчонка, слишком высокий для пятиклассника, чуть отодвигается и улыбается во все тридцать два. – Давай поиграем, Сиэль! Сейчас большая перемена. Себастьян быстро-быстро заморгал, умоляюще глядя на синеглазого. Но на горизонте появилась грозная фигура старшего брата, и ему пришлось зайти за омегу, чтобы избежать прожигающего взгляда. – Отстань от Сиэля, — прикрикивает Кибом и приближается к ним. – Что ты вообще здесь делаешь? У тебя все уроки на втором этаже. – Но мне скучно! — дует губы самый младший. – Я хочу поиграть с Сиэлем. – Нечего шастать по чужим кабинетам. Пошёл отсюда. Себастьян, обиженно сложив руки на груди, неохотно направился к дверям кабинета, непрестанно что-то бормоча себе под нос. А на выходе воскликнул: – А почему тебе можно приходить сюда, а мне нет?! Так нечестно! – Потому что ты мелкий, — недовольно огрызнулся. – Всё, заткнулся. Старших слушаться надо. Напоследок Себастьян показал брату язык и всё же, смирившись, покорно ушёл. Сиэль покачал головой, но ничего не сказал. Сегодня вмешиваться в перепалки вечно задирающихся братцев не было никакого настроения. И Кибом, кажется, тоже это заметил и напрягся. Обычно Сиэль заступался за Себу, к его великому неудовольствию. Но сегодня Сиэль вёл себя как-то пассивно с самого утра, за исключением разве что шутки с дверью, и альфа попытался тогда его расшевелить. Кибом списал это на утреннюю хандру перед школой, но, видно, что-то всё-таки случилось. – Всё хорошо? — спросил он, наклонясь к лицу омеги, чтобы поцеловать кончик носа. Сиэль вновь покраснел и, сам на себя недовольный за такую реакцию, увёл голову в сторону. – У него день рождения сегодня. Альфа сразу понял, о ком шла речь. Его настроение вмиг изменилось. Что же, тогда всё почти вставало на свои места. – Опять папа поздравлять заставил, что ли? – Хуже, — Сиэль поёжился и передёрнул плечами. – Хочет, чтобы я в гости сходил. – Да? Ёперный театр... Кибом осторожно обнял Сиэля за плечи и прижал к себе. – И ты пойдёшь? С какой такой чести вдруг? – Да пёс его знает. Папа сказал, мол, давно не виделись, все дела. – А сколько вы не виделись? – Не помню. Лет семь, наверно. Я его в последний раз на выпускном из садика видел. – М-да, ситуация... Слова как-то не находились. Кибом и хотел бы поддержать, но понятия не имел, что можно в этом случае посоветовать. И Сиэль едва ли разговаривал на эту тему, обычно сразу же уворачивая разговор в другое русло. – Вовек бы рожи его не видеть, — злобно прошептал омега. Эти слова были пропитаны такой ненавистью, что Кибом невольно вздрогнул. – Я, конечно, никогда не спрашивал, но чего это ты с ним так? Батя всё-таки... Сиэль смерил его пронзительным взглядом. – Он мне не батя и никогда им не был, — ответил он убеждённо. – И не будет. Как бы он там ни пытался, — омега как-то кисло усмехнулся и заговорил уже как будто сам себе, от волнения. – Пусть закидает по голову своими подарочками, я его серёжки золотые, которые он мне в том году прислал, собственными пальцами погнул и выбросил к чертям собачьим. Мне ничего от него не надо. Ни дорогущих конфет заграничных, ни «кино», ни университета платного. Сам неуч бездарный, ещё и папе что-то про «высокое образование» затирает. По инвалидности какие-то пособия там получает и пусть себе чахнет в своей конуре, мне там делать нечего. Меня от одного только представления той квартиры уже в дрожь бросает, а он хочет, чтоб я туда припёрся. Небось папе опять чего наговорил... Или угрожать вздумал, сволочь... Ты знаешь, что он у меня как-то спрашивал? «Почему ты выглядишь так, будто все мои деньги папаша твой на себя, а не на тебя тратит? Если бы он всё тратил на тебя, Сиэль, тебе бы все твои одноклассники завидовали». Я тогда особо не понял ничего, мне всего семь было, а сейчас бы в челюсть ему прописал за такое. Да он понятия не имеет, как много папа работал! Как он приползал ночью едва живой с подработки и как-то наскребал мне деньги и на все экскурсии, и на обеды, и на праздники... Как он... Он... Кибом прервал Сиэля, положив его голову себе на плечо. Сиэль не плакал, нет, но его мелко трясло, и альфа впервые ясно ощутил, почему его омегу так задел, казалось бы, простецкий вопрос. Он был благодарен за искренность, но жалел о своём несдержанном любопытстве. Не стоило этого спрашивать. – А он не сделал для меня ничего, — с этими словами Сиэль отстранился и глубоко вздохнул, медленно успокаиваясь. – Вот поэтому я не считаю его своим «батей», Кибом. – Извини, правда. Ты знаешь, у меня язык работает быстрее мозга. – Ерунда. Это я виноват. Мы знаем друг друга с пелёнок, а я об этом не рассказывал. – И правильно. Нечего об этом говорить. Он и мизинца твоего не стоит, синеглазка, чтобы ты из-за него переживал. – Я бы и не переживал, если бы папа не просил меня звонить ему на праздники. Но я уже говорил, я не хочу расстраивать папу. Если он так хочет, чтобы я это делал, то бог с ним, не переломлюсь. Но в гости... – Хочешь, я с тобой пойду? Чуть что, я ему сам в челюсть вмажу, вам стоит только приказать, мой господин. – Дурак, — Сиэль покачал головой, показывая смущённую, но широкую улыбку, и Кибом мысленно себе аплодировал. Они решили прогуляться до первого этажа, чтобы выйти на школьный двор проветриться. Сиэль со скоростью черепахи-истребителя спускался по неровным ступенькам, грозясь на каждой третьей полететь носом в пролёт. Но Кибом поддерживал его за поясницу и щекотал, что только мешало процессу, и к тому времени, как они вывалились на крыльцо, оба были красные от смеха и растрёпанные. Однако улыбка мгновенно сползла с лица Сиэля, стоило ему приглядеться к стоящему у ворот мужчине среднего роста. Ничуть не изменился... Знакомый блеск синих глаз заставил его сердце замереть. А хриплый голос неуверенно позвал: – Здравствуй, Сиэль.