Зайки-лужайки

Все закончилось удивительно быстро и продлилось удивительно долго. Крики Люмин, болезненно-надрывные, стихли, их сменил детский плач, отчетливо недовольный открывшимся миром. За дверью спальни негромко и утешающе переговаривались сестры-лекарки из мондштадской церкви, и смутный страх, все это время холодом касавшийся его сердца, наконец, понемногу истаял. Люмин больше не была бессмертной, она утратила свои силы так же как после крушения Селестии Тейват утратил могущество Глаз бога, окончательно превратившись теперь в мир обычных людей, но сейчас она была вне опасности. Дверь спальни, наконец, открылась, сестры вышли. — Ну что же, господин Дайнслейф. — слегка укорила его юная дьяконисса с удивительно мягкими голубыми глазами и такими же мягкими, совсем детскими еще хвостиками. — Они вас ждут. — Что? — Люмин, — напомнила она ему удивительно терпеливо, потому что, должно быть, не в первый раз имела дело с растерянными, ошарашенными счастьем отцами, которые не могут найти широко открытую дверь. — И ваши дети тоже. Такие здоровые, крепкие малыши, просто прелесть. В руках у нее был ворох мокрых и грязных тряпок, бывший прежде полотенцами и простыней, лоб влажно блестел от пота. Но она улыбалась так радостно, что ему пришлось и самому неумело и скованно вспомнить как это делать. — Люмин… — повторил Дайнслейф как во сне, положив руку на медную ручку двери. Потому что, наверное, Люмин и была причиной всего, Люмин была концом и в то же время началом. С того самого момента как он осознал что проклятье, обещавшее превратить, наконец, остатки его усталого, истощенного веками скитаний тела в труху, довершением пытки оставило его живым в этом новом, очищенном от порчи мире, и он ничего не хотел сильнее чем, наконец, умереть, занять свое место среди теней Каэнри’ах, оставив мир другим. Тем, кому этот мир начинать заново. Защищать его и беречь. А потом увидел ее — победившую и побежденную, раненную; с телом брата на руках — спустя мгновение от Принца бездны и его друга не осталось уже ничего кроме ослепительно вспыхнувшей звездной пыли, и она так и осталась стоять с опустевшими руками и сердцем, потускневшая, перемазанная в звездной пыли, утратившей блеск, и своей вязкой, струящейся крови и не пыталась ни помочь себе сама, ни искать помощи. В тот момент, должно быть, он в первый раз взял ее на руки — потому что умереть это роскошь, которую пока ему себе было невозможно позволить, даже если все и закончилось, наконец. До тех пор пока Люмин сама не сможет идти. Теперь, когда он вошел в спальню, у нее на руках были дети — ее дети, два беспомощных свертка в белых пеленках, и почему-то он замер в дверях, не в силах сделать шаг к ним. Переодетая монашками в чистую сорочку взамен мокрой и грязной от крови и пота, она была бледной, и очень, очень усталой, и еще юной и маленькой без этого тяжелого, огромного живота, из-за которого последние месяцы ему исправно приходилось помогать ей даже в такой мелочи как обуться. Но впервые за много месяцев в ее карих глазах мелькнуло нечто вроде искры прежнего, звездного света. — Дайн, — приподнялась она на больших, подложенных под спину подушках, и внутри него что-то болезненно сжалось и дрогнуло оттого какой живой и теплой она сейчас выглядела. — Может все-таки подойдешь? Язык точно к небу прилип, но он и впрямь заставил себя сесть рядом с ней на край перестеленной постели с белыми, свежими простынями и теплым одеялом. — Что ж… Люмин и Итэр, добро пожаловать в мир. Люмин вдруг засмеялась, устало и тихо, но ее смех показался ему невероятно красивым. Он не слышал его столько дней. — Оба мальчишки, — вновь откинулась она на подушки, потревожив одного из младенцев у своей груди. Тот заворочался, и внезапно она сунула его прямо Дайнслейфу в руки, все еще сильные, но огрубевшие от работы в кузнице Вагнера. После пяти сотен лет войны лучше было держать в руках кузнечный молот, чем меч, как бы ни зазывал его Кэйя Альберих в поредевшие ряды местных рыцарей. На мгновение он вспомнил ту ночь, когда Люмин пришла к нему в первый раз — то немногое, что она сама сделала, хоть ненадолго ожив из безжизненной, замкнувшейся в горе тени в себя прежнюю: в темноте сама сняла платье, бесшумно скользнула к нему под одеяло, прижалась ближе, заставляя его тело так же легко и охотно отозваться на ее близость как во времена его проклятия и ее поисков. Раз за разом оставляя в себе его семя, она хотела от него лишь ребенка — едва ли его самого. Сколько бы он не говорил, что после пяти сотен лет не-жизни едва ли сможет дать ей желаемое, и без проклятия живой мертвец с источенной как гнилое дерево памятью, которого уже заждались на той стороне — она как будто не слышала, и снова принимала его в себя горячим, нежным телом — душа же, от которой в разлуке с Итэром осталась лишь половина, теперь как будто была мертва. Когда спустя месяц ее начало тошнить по утрам, на ее бледных, почти не размыкающихся ради слов губах, впервые мелькнула улыбка. Причина жить — пусть не ради себя, а ради кого-то иного, нуждающегося и беспомощного. Это было ему слишком понятно. — Должно быть, ты хотела все по-иному, — неумело перехватил Дайнслейф этот теплый сверток покрепче. Она осторожно пошевелилась и тут же скривила губы, лицо стало серым. Должно быть, ее разодранное родами тело болело даже после лекарств, оставленных для нее на столе заботливыми сестрами. Все равно душа ее болела куда сильнее. — Пожалуй, и впрямь назову одного Итэром, — решила Люмин, устало прикрыв глаза. — Нет, не для того чтобы искать в нем брата… В память о том Итэре, которого я так сильно любила. — А другого? Задумчиво она бросила взгляд на того, которого сейчас кормила, держа на руках. — Как насчет… Хальфдан? Или нет. Второго назовем так как ты захочешь, — сказала она негромко и вдруг накрыла узкой, тонкой ладонью его широкую, потемневшую от работы руку. — Выбери сам ему имя, Дайн. Имя верного рыцаря болезненно полоснуло по сердцу ножом, вскрывая едва зажившие раны. — Хальфдан, — повторил он и даже сам удивился тому как ломко, тихо прозвучал голос. Кивнул. — Мне нравится. Люмин, я… Потревоженный ребенок у ее груди заворочался, издавая странные, похожее на мяукание звуки, и она поспешила еще неумело его укачать, успокоить. Вновь подняла взгляд, улыбнулась Дайнслейфу как прежде живой, полной света улыбкой, и он подумал что все это время жил вопреки бесконечно долгой усталости лишь потому что не мог позволить ей умереть. — Ничего не говори, — мягко сказала она. — Не надо. Я знаю, я все знаю и так. Мы... многое уже с тобой пережили. Переживем и все остальное. Выбора нет. Молча Дайнслейф кивнул, тщетно пытаясь справиться с внезапно охватившей дрожью и с тем, как много надо было все же сказать, но глядя на нее, лишь давился, задыхался словами, комом застрявшими в горле. Как будто что-то почувствовав, младенец на его руках с трудом разлепил веки, и на розовом, сморщенном личике открылись бледно-голубые глаза со зрачками-звездами, таких же как у него самого, как у всех, кто остался от мертвой, истлевшей во времени Каэнри’ах, и память, истертая временем и проклятьем, вдруг обрушилась на Дайнслейфа словно молотом. Тот дом, что у него был, мать и отец, друзья и соратники, чьи лица он почти уже толком не помнил, то кем он сам был, о чем мечтал, что любил прежде пяти сотен лет войны, ради которой выжил и в которой тогда нашел смысл… Подземный мир его родины — тогда еще живой и цветущей. Как будто сама вечность вдруг взглянула на него этими сонными детскими глазами, и взглянув на нее в ответ, он вдруг отчетливо ощутил пронзительное, болезненное почти счастье от того, что жив и теперь может держать на руках сына и ощущать тепло ладоней Люмин. Второй шанс — не каждому так посчастливилось, но его — их — жизнь вопреки всему продолжалась, даже если что-то безвозвратно было потеряно и окончилось. Что-то новое началось.