Зайки-лужайки

— Ну куда ты провалился, Чайлд? Она уже столько раз про тебя спрашивала! Громкий, высокий голосок Паймон ввинитился в висок словно железный штырь, отдавшись новым приступом головной боли. Как будто криков Люмин, болезненных и надрывных, которые волнами доносились из заброшенного домишки, давшего им приют, было мало. Люмин закричала снова, громко и больно — и ее полный мучения голос полоснул его снова наотмашь. Через столькое им пришлось пройти — от попыток друг друга убить до решимости умереть друг за друга, но никогда в ее голосе он не слышал столько искреннего, неприкрытого ужаса как сейчас, когда она рожала их дочь или сына. Чувство страха — забытое, почти неопознаваемое, парализовывало, делало медлительным и его тело, и мысли. Потеряв терпение, Паймон затрясла его за рукав, и сухие ветки, собранные для растопки, осыпались Тарталье под ноги. Неловко он нагнулся за ними. Руки были негибкие, словно застывшие. — Сейчас вернусь, — коротко отмахнулся он, не сводя взгляда с шершавых, сухих веток с полопавшейся от холода корой. — Надо растопить очаг. Нагреть воды. Сделать что-то еще… Как бы он ни старался, голос неприятно просел, и Паймон, словно почувствовав что-то, закружилась вокруг маленьким вихрем, затрясла его за плечи. — Ты же не думаешь вот так бросить Люмин и сбежать?! — взвизгнула она и впилась в его лицо своими огромными перепуганными глазами. — Не думаешь? Ты не можешь так с ней поступить, когда она совсем, совсем беспомощна! Не можешь, Чайлд! Не можешь же?.. — прошептала она испуганно, губы ее задрожали. — Она… То что с ней происходит — это все ты, ты… Из-за тебя. — Не болтай ерунды, Паймон, — отмахнулся он с кривой усмешкой, прежде чем войти в дом, где отчетливо пахло кровью. То, что говорила маленькая фея, и впрямь отзывалось внутри — неприятно, холодно, унизительно. Да, какой-то частью себя он и впрямь бы хотел оказаться не здесь — там, где был бы врач для Люмин и лекарства, чистая постель… Кто-то кто знал бы что делать, пока ему самому оставалось бы постоять под дверью и получить на руки сверток и усталую, но довольную Люмин. Так как было с его отцом, когда мать рожала Тоню, Тевкра… Так всегда поступали мужчины. Ни разу в голову его не приходила мысль, что все будет иначе. Все будет вот так. Они хотели добраться в Ли Юэ, где под крылом Цисин и бывшего гео-Архонта можно было бы хоть на время обрести подобие безопасности, передохнуть от слишком долго напряжения. Спустя время со вступления в Фатуи, наконец, пришлось осознать, хоть и запоздало — любой неверный шаг, что вызовет гнев Царицы, отзовется на его семье — и той, что осталась в Морепеске, и этой. Оставаться в Снежной стало опасно. Холодный, безжалостный взгляд Архонта не должен коснуться ни Люмин, ни еще нерожденного их ребенка. А в итоге в ожидании купеческого каравана они застряли где-то в приграничье, в этой глуши, в холодной, грязной, нетопленой хибаре, где не было ни лекарств, ни врача. И Люмин, кажется, умирала, час за часом бесполезно крича и извиваясь от боли. Красивое, тонкое лицо, когда Тарталья склонился над ней, было покрыто пленкой пота, искусанные губы месивом расплылись на пол-лица. Съежившись на лежанке из свежих еловых веток, укрытых теплым плащом, она то поджимала колени к огромному, несоразмерному животу, то наоборот вытягивалась во весь рост. Иногда по ее телу волнами прокатывались судороги схваток, но она только тяжело дышала, хватая воздух раскрытым ртом. Вокруг нее кружила перепуганная Паймон, то бесполезно подавая воду в походной фляжке, то пытаясь обмахивать ее маленькими ладонями. — Аякс, — хрипло пробормотала Люмин, когда он погладил ее вялые, липкие пальцы. — Холодно… Так холодно. Веки тяжело дрогнули, поднимаясь, и он вздрогнул от того каким мутным, расфокусированным был ее взгляд, обычно острый, веселый, насмешливый… Торопливо он отошел к очагу, над которым повесил отмытый в речке неподалеку котел с водой. Чистая горячая вода точно не будет лишней. — Сейчас затопим — будет лучше, — не слишком убедительно пообещал он. Люмин потянулась было за ним, но ее рука упала, словно вдруг стала слишком тяжелой. Невыносимо и жутко было видеть ее такой, беспомощной, сломанной словно кукла тем женским, пугающе непонятным, от чего Тарталья был как и любой мужчина далек настолько насколько это возможно. Особенно, зная — какой сокрушительно сильной прежде она была. Потерянным взглядом он смотрел как языки дымного пламени лизали бока закопченого, тусклого котла, и почему-то вспомнились все их проигрыши и все их победы разом. Его первое поражение, от которого в памяти осталась лишь ее решимость, ее воля, ее огромные, полные какой-то особенной внутренней силы глаза, в которые, лежа на лопатках, он заглянул — и пропал. Клинок у горла, недоверчивый и холодный взгляд. Множество стычек — друг против друга, а после и спиной к спине. Победы и поражения, долгий-долгий путь, и то, каким сладким было тщеславное чувство триумфа, когда далекая, невозможная звездная странница все же призналась в любви, приняла, позволила взять себя в первый раз. Когда вопреки всему решилась родить ему этого ребенка, который сделал ее так человечно беспомощной, такой уязвимой и болезненно зависимой. Люмин знала — не могла не знать как самая обычная из женщин. Люмин доверяла. После всех побед и поражений Люмин все равно верила, раз решилась пойти на все это — в него и ему верила тоже. Любила так, так… Осознание этого, внезапное и сокрушительное, ослепительной вспышкой осветило изнутри, разом обнуляя все, что Тарталья прежде считал своими победами. На самом деле они не стоили и ломаной моры. Внутри вдруг стало до странности спокойно и просто. Навалившееся оцепенение оставило так же внезапно как и сковало его, лишив обычной силы, упорства и воли. Заработала голова, извлекая из памяти обрывки всего, что доводилось слышать о лечебном деле. Вымыв как следует руки и для надежности слив на них остатки огненной воды из фляжки, Тарталья снова склонился над ней, отстранив бестолково хлопочущую, зареванную уже Паймон. — Ну же, царевна, — осторожно похлопал он Люмин по бледной, липкой от пота щеке. — Открывай глаза. Знаю, как тебе больно… Искусанные, запекшиеся губы разомкнулись вдруг. — Ничего-то ты не знаешь, идиот, — попыталась Люмин фыркнуть с прежней язвительностью. — Если хочешь иметь представление — попробуй закатник себе в ноздрю запихать. Невольно Тарталья усмехнулся. — Есть еще сила кусаться — значит сможешь и закончить с этим, — сказал он так же как и прежде в очередной раз бросал ей вызов. — Ну же, царевна. Ты всегда была такой сильной. Не смей разочаровывать меня теперь. В ее открывшихся глазах на мгновение мелькнул прежний огонек — глухой, злой, упрямый, но очередной спазм вновь заставил ее выгнуться и застонать. — Я устала, — всхлипнула вдруг Люмин совсем как маленькая девочка — если бы у маленьких девочек мог быть такой огромный, несоразмерный живот. — Я так сильно устала, Аякс. Хочу отдохнуть… Поспать. Сердце болезненно заныло от жалости — еще одного давно забытого где-то в детстве, потерянного в Бездне чувства. Губами он коснулся ее лба. Сжал в своих маленькие, холодные руки, растирая. — Сначала нам надо закончить здесь. А потом ты будешь отдыхать, долго-долго, — пообещал Тарталья. — А я буду рядом. Буду с тобой. Ну же, Люмин, — рассмеялся вдруг он почти непринужденно, нежно. — Ты же знаешь: вместе мы и Селестию перевернем, если надо. Но для начала управимся с этим. — Какой же ты все-таки идиот, Чайлд Тарталья Аякс, — вдруг издала она хриплый, сорванный смешок и вдруг обеими руками вцепилась в его запястье так что прочные, много раз ломанные-сросшиеся кости затрещали. Задышала тяжело, глубоко как больное животное, ощущая приближение новой схватки. Из последних сил взвыла во весь голос так, что задрожали и маленькие окна и крыша, а Паймон юркнула в угол, жмурясь и закрывая уши ладошками… Их оказалось двое — мальчишка и девочка. Видно, в родню по матери. На мгновение Тарталья вновь испытал панический страх — вдруг с ними тоже что-то не так, о нет, Архонты, с этим он уже точно не справится. Но, видно, мироздание решило, что с них на сегодня хватит, и когда он кое-как отмыл их от крови и кусков какой-то противной слизи, они оказались вполне живучими на вид младенцами, страшненькими и красными. Что-то подсказывало — если бы не остатки бессмертия и нечеловеческая живучесть Люмин, так легко бы им всем не отделаться. Пришлось завернуть детей в одно из ее платьев, найденных в дорожной сумке, и оставить под присмотром воркующей Паймон, чтобы заняться окончательно истощившей силы Люмин. — Никогда больше не надейся засунуть в меня свой член, — тихо усмехнулась она, с трудом приподнимаясь. когда Тарталья пытался мокрой чистой тряпкой хоть немного стереть с нее пот и кровь. — Никогда. Почему-то он засмеялся тоже. Люмин была бледной, безумно усталой, без привычного уже живота напоминая потрепанную игрушку, из которой разом вытряхнули все опилки, но какое-то чутье, выработанное годами на грани жизни и смерти, подсказывало… Нет, она не умрет. Во всяком случае не сейчас. Не сегодня. Только сейчас Тарталья вдруг ощутил как дрожат руки хуже чем после ожесточенного, многодневного боя, как капли пота стекают по взмокшему лбу. Колени подкосились и с трудом он устроился у изголовья Люмин, и та полусонно уже привалилась к плечу взлохмаченным, теплым затылком. Пахло ельником, подстеленным для мягкости под плащом, послужившим ей простынью, и по-прежнему кровью. Надо будет раздобыть для нее что-нибудь поесть посытнее. Прижавшаяся к боку Люмин с другой стороны Паймон что-то болтала, дети ворочались, смешно и сонно, и Тарталья — тот самый Тарталья, что все мягкое, уязвимое, нежное, что от Аякса ему досталось, давно растерял где-то в Бездне, променяв на шанс выжить, вдруг ощутил что глаза странно и горячо защипало. Словно только теперь он по-настоящему ощутил себя их отцом, вместе с Люмин пройдя через все это. Что ж, глупо полагать, что можно принять за победу рождение этих детей. Это будет еще долгая — в целую жизнь — битва.