Зайки-лужайки

— Не мешайся, — огрызнулся мальчишка едва не сбивший его с ног посреди вечернего, суматошного Базара и следом тут же попытался пнуть. Без труда Аль-Хайтам поднял его за ворот, рассматривая словно диковинного звереныша. Одет просто, но удобно и в хорошее. Обувь тоже не как у бродяжки. Только нос разбит, должно быть, в драке на рынке. Тамошние мальчишки чужих не слишком любят. — Это не я налетел на тебя, удирая от бригады Тридцати. Может, стоит передать тебя на их попечение как преступника? — Я ничего не сделал, — мальчишка обжег его огненным, яростным взглядом, но трепыхаться больше не стал, верно оценив расстановку сил. — Сбегать из дома не преступление. Это все мама, должно быть… Мы только вчера приехали с караваном, а сегодня я убежал. Я просто хочу найти моего отца здесь, в Сумеру. Должно быть, шкодливый сынок одного из заезжих торговцев, увязавшийся за отцом следом и потерявший его в сутолоке базара. Это было странное, странное чувство вроде тревожного, звенящего холодка внутри — не интуиция и никакая не мистика, но работа ума, из мелких деталей складывающего цельную картинку прежде, чем смутная, полуосознанная еще мысль и догадка превратится в слова. Мальчишка вновь поднял на него глаза, кулаком оттер кровь из разбитого носа, и ощущение чего-то… странного, смутного, важного из еле слышного звона внутри незаметно превратилось в набат. Еще не поздно было пройти мимо, но любопытство все же взяло верх. — Как его имя? — спросил Аль-Хайтам негромко. — И кто твоя мать? Смуглое, пыльное лицо мальчишки с широкими скулами и упрямым, несмотря на года подбородком, преисполнилось гордости. — Дэхья. Дэхья Огненная грива ее зовут, — веско произнес он и тут же опять по-детски шмыгнул носом, запустил пятерню в непослушные темные вихры. — А меня — Ассам. Из Ли Юэ. И я должен найти отца! Глаза его вновь блеснули упрямством, выражением напоминая о наемнице из пустыни. Промолчав, Аль-Хайтам лишь слегка приподнял бровь — хотя сердце неприятно, досадливо сбилось с мерного, спокойного ритма. Словно бы ее имя не всплывало иной раз в разговорах общих знакомых, словно бы он не знал что, исчезнув из его жизни, она перебралась в Ли Юэ и даже осела там некоторым образом… Потянулась, видимо, к мирной, размеренной жизни — пусть и не с ним, и он солгал бы себе, сказав что иной раз непрошенные мысли, незванные воспоминания о том, что заместить и заполнить без нее так и не вышло, не тревожили покой его дней и ночей. Знал он и что спустя время она родила от кого-то из местных сына, должно быть стоявшего перед ним посреди торговой площади Сумеру… Жизнь не остановилась. Все это не стало и не должно было стать неожиданностью. Вот только с лица сына Дэхьи, смуглого и скуластого как у всех пустынников, словно из зеркала на него смотрели такие же яркие, зеленые как у него самого глаза. На предложение обсудить дела за обедом мальчик — Ассам — неожиданно легко согласился. — Если бы ты хотел сделать что-то плохое, — по-взрослому деловито пояснил он, за обе щеки уписывая картофельные шарики с сыром. — Ты бы позвал меня не сюда, а куда-нибудь в темное место где никого нет. Его серьезность была довольно забавна, но Аль-Хайтам не улыбнулся. Кусок в горло тоже не лез. Мысли торопливо сменяли одну другую, уступая растерянной путаннице внутри. Этот мальчик… Даже если без доказательств принять за факт их гипотетически кровное родство — не разумнее ли все оставить как есть? Не тревожить то, что уже устоялось давным-давно. Их жизнь уже устоялась в отрыве друг от друга, и по правде — он не знал, не понимал толком ни что чувствует, глядя на этого ребенка, ни что должен чувствовать… Кровная связь — условность, которой как и всегда придают чересчур много значения как и эмоциям. Так или иначе — закрывать на правду глаза никогда не бывает выходом. — Рассуждаешь довольно здраво, — отпил он глоток холодной воды со льдом. — Мое имя — Аль-Хайтам, я секретарь в Академии и знаю здесь многих. — Странное имя, — фыркнул мальчишка. — Я больше привык к другим в Ли Юэ. — Это значит «молодой сокол» с одного из старых наречий Сумеру. — Меня мама вечно дразнит соколенком, — насупился он. — Как будто я маленький. Что-то внутри замерло вдруг — как будто на пороге нового, незнакомого еще мира. После они шли по вечерней улице, и по обычной привычке ходить быстро, широким шагом Аль-Хайтам то и дело оставлял нового знакомого позади — слишком редко он ходил с кем-то и еще реже подстраивался. А мальчишка заметно устал и в ногах путался. Пришлось крепко взять его за руку, маленькую, шершавую, и теплую, чтобы не потерять в толчее. — Твой отец… Что ты вообще знаешь о нем? — начал он осторожно. — У него тоже есть Глаз бога, — покрепче ухватился Ассам за его ладонь, шаркая ногами по мостовой, раскаленной за день. — Он очень умный. И у него много важной работы здесь, в Сумеру, поэтому мы не видимся. Так мама всегда говорит — но я уже не ребенок, я знаю что она выдумывает, чтобы я не грустил. Даже ребята на улице мне уже не верят. Дразнятся… — шмыгнул он носом. Губы поджались, упрямо и хмуро. — Должно быть, я просто не понравился ему, когда родился. Может был хилый. Или там еще какой-то неладный был… Теперь-то я уже видишь какой! Сам посмотри, Аль-Хайтам. Отпустив его руку, он с удвоенной энергией выскочил перед ним вперед, замахал руками, отчаянно изображая какие-то боевые движения с мечом, роль которого изображала придорожная ветка, но смешно почему-то не стало. Стало не по себе — как будто стоишь у трещины, расползающейся медленно, незаметно, неотвратимо. Может, Дэхье стоило сказать сыну, что его отец мертв, чем невольно питать в нем все это? Если бы… История не знает ничего о сослагательном наклонении. Даже если этот ребенок ему не нужен — это ни капли не равнозначно взамен. — А еще я читать умею, — продолжал Ассам, то и дело бросая на него взгляды как будто в надежде на поддержку — ну или хотя бы согласие. — И писать немного. И до ста считать. На мечах опять же могу… А у тебя есть меч, Хайтам? Должно быть, достаточным стало бы просто сказать «да», но вместо этого ажурная, легкая рукоять Света привычно легла в ладонь. Элементальный металл, напитанный Дендро, мягко, едва заметно светился зеленью по бритвенно острому лезвию. Глаза Ассама засветились такими же яркими зелеными огоньками. Даже рот приоткрылся от непосредственного, искреннего восхищения. — Ничего себе! Как это работает?.. — смуглые маленькие ладони жадно потянулись к клинку, но одернувшись, он поднял на Аль-Хайтама вопросительный взгляд. И только потом благоговейно потрогал лезвие, но тут же вновь напустил на себя серьезный вид. — А мамин меч все равно больше! Невольно Аль-Хайтам хмыкнул — что за недостойное, бессмысленное мальчишество, право. Соперничать с Дэхьей за внимание сына, который еще, быть может, даже и не его сын… Глупость какая. Клинок в руках незаметно вдруг словно сам собой разделился на два. Объяснения элементальных явлений и процессов заняли половину дороги до названной Ассамом гостиницы. Мальчишка оказался смышленым, и это даже было занятно по-своему — вместе с ним самые простые, затасканные истины об этом мире заново открывать. А потом он, похоже, совсем устал, притих, зевая — теплая тяжесть его на плечах почему-то оказалась совсем не в тяжесть. А Дэхья… Дэхья словно бы не изменилась совсем — шесть лет словно бы ее не коснулись. Как будто вчера она спала на соседней подушке и ее горячая, тяжелая ладонь лежала по ночам на его груди, а на его одежде, которую она брала вместо домашнего, потом оставался запах таких же горячих, пряно-сладких духов. Такими же яркими были голубые глаза, таким же громким и резким голос. Едва увидев нашкодившего сына, она разразилась громом ругательств, разом стихших, когда взгляд ее коснулся Аль-Хайтама. Какое-то время оба молчали, как будто нарочно избегая смотреть друг на друга, потом говорили очень вежливо и вполголоса, и лишь уложив сына спать, она шагнула навстречу первой. — Он хороший мальчик, — негромко сказала Дэхья и потянувшись, поправила сыну легкое одеяло, не опускаясь до глупой, бессмысленной лжи. — Лучше чем я. Чем ты. Если честно, сколько ни думаю — не могу понять, как это у нас с тобой, дурных, он получился такой хороший… Он любит красивые мечи. И боится грозы — только никогда, ни за что не признается, — беззвучно и нежно рассмеялась она, показывая белые зубы. — А от зеленых яблок покрывается пятнами и весь чешется, но все равно, хоть убей, их будет лопать пока не треснет. Это было странным — как жадно он сейчас впитывал малозначимые, в общем-то, факты о мальчике, которого почти не знал. — Аллергия. Наследственное, — коротко, неестественно сухо произнес Аль-Хайтам, потому что даже Дэхье неоткуда было знать об этом. — Я дам тебе рецепт и рекомендации. Он разработал лекарство от этой досадной болезни в пятнадцать. Это было несложно. Сложнее понять — что чувствуешь и что всем им делать теперь. — Знаешь, он уже сейчас задает вопросы, на которые у меня нет ответа, — вновь бросила она взгляд на крепко спящего сына — их сына, вновь напомнил себе Аль-Хайтам, и улыбнулась с такой всеобъемлющей, искренней любовью и гордостью, что невозможно было ее всерьез ненавидеть. Таким красивым, как будто сияющим изнутри было лицо Дэхьи, когда они стояли так близко, почти касались друг друга плечами, склонившись над крепко спящим сыном, и столько в ней было любви, что ей можно было дышать словно целебным воздухом и словно воздух же она проникала в легкие, напоминала о том, что он хотел бы забыть навсегда. Что-то болезненно заныло внутри как ноют на погоду старые шрамы, и он тут же попытался избавиться от этого неприятного чувства. — Например, почему у него нет отца? — холодно прищурился он, отводя мешающую прядь волос со лба. Широкие, крепкие плечи Дэхьи напряглись. — Вы так похожи, что мне даже страшно немного, знаешь… — медленно пробормотала она, поежилась, словно замерзла. — Послушай, Аль-Хайтам, даже если ты злишься на меня. Если хочешь отомстить… — В этом нет смысла, — коротко отмахнулся он. В последний раз бросил взгляд на крепко спящего на гостиничной кровати сына и вышел, беззвучно притворив за собой дверь номера. Дэхья догнала его уже на улице. Уже темнело — один за другим вспыхивали фонари, заливая все вокруг мягким, золотым светом. Интересно понравится ли Ассаму вечерний Сумеру, мелькнула непривычная, странная мысль. Заставила самому себе усмехнуться. — Ты даже не спросишь — почему?.. — вдруг спросила Дэхья. — Если ты сделала такой выбор — ты сделала его обдуманно и по своим причинам. Ты всегда была достаточно сильна и умна. Я не видел смысла искать тебя, раз ты видеть меня уже не хотела. Голос был очень спокойным и не выдавал ни злость, ни растерянность. — Я не была сильной тогда. И не была умной. Я была испугана. Я была так сильно испугана, Аль-Хайтам, — стиснув зубы, мотнула она головой, разметав по смуглым плечам темную, непослушную гриву. — Мы… ведь никогда не хотели детей. Ты не хотел бы таких проблем в своей жизни — как и я не хотела их доставлять. Но Ассам уже был… и я не смогла. А потом стало стыдно. И поздно. На мгновение он подумал сквозь справедливую злость обманутого — как вышло, что эта женщина была, должно быть, единственной, с кем он хотел бы связать свою жизнь, но в тот момент, когда стала слаба, уязвима и растеряна, предпочла нести весь груз на своих плечах. Тогда он не смог стать для нее тем, кто был нужен. Или не пожелал, упиваясь своей рассудительностью и своей гордостью. Сможет ли… для Ассама? — Если хочешь — ударь меня побольнее. Придумай что-нибудь эдакое как только ты умеешь, — ее красивое лицо было полным тревоги, она грубовато сжала его руку в своей, горячей и сильной. — Но ты не можешь подарить Ассаму отца — и тут же отнять его. Лучше просто забудь о нем, словно ничего не было. — Поговорим завтра, Дэхья. Когда я вернусь. Она обернулась напоследок — и их взгляды встретились на долю мгновения прежде чем оба отвернулись торопливо как пойманные с поличным дети. И наверное, правда было бы проще сделать вид что ничего не случилось и не приносить перемен в устоявшуюся, вполне полноценную жизнь, и забыть о том, чего в ней не было и что быть могло. Как пытался он в свое время забыть и саму наемницу. К сожалению, у него предательски хорошая память.