Зайки-лужайки

Море сегодня тихое, очень тихое. А день безоблачный. — Пап, смотри! — на весь безлюдный пляж хохочет Жан, крепко прижимая к мокрой груди озадаченную порядком выдру. — Смотри, пап, он чуточку на тебя похож. Здорово вообще-то похож. Правда, мам? Ну скажи же! Пересыпая из ладони в ладонь теплый песок, Навия давится смехом от одного только взгляда на Нёвиллета. Нет, если бы кто-то сейчас увидел сурового юдекса, даже самый проницательный не заподозрил бы что он несколько сбит с толку, но Навия уже слишком хорошо чувствует что таится за маской обманчивого бесчувствия. Да и выдра, явно не одобряющая подобную фамильярность, впрямь… немного похожа. Она фыркает, ловко выворачивается у дерзкого мальчишки из рук и с достоинством ускользает в воду, через мгновение даже кругов на безмятежной глади уже не видно. Нёвиллет еще долго глядит ей вслед. — Если учесть, что мы с тобой схожи как две капли воды, — наконец, замечает он очень — преувеличено даже — серьезно, — Жан, вынужден тебя огорчить, что… — А с чего бы это мне огорчаться? С звонким смехом тот беззаботно повисает на высоком отце, болтает в воздухе босыми пятками, разбрызгивая кругом капли воды и песок. Приводит в беспорядок его длинные, аккуратно стянутые лентой волосы. — Хочу когда вырасту быть таким как ты! — очень серьезно говорит Жан, точно также подкалывая слишком короткие, растрепанные вихры у виска. А потом все равно рот у него сам собой растягивается в улыбке, на которую даже у Нёвиллета просто не выходит не улыбнуться. Тяжелый, многослойный камзол, точно приросший к коже, теперь вымок и в беспорядке, и Нёвиллет охотно выпутывается из него, ослабляет тугой шейный платок. Как-то по особенному выглядит и теплее, и младше. Обнимая двух мужчин своей жизни, Навия чувствует себя невероятно счастливой. Жаль только отец не увидел, не дожил… У Жана такие же серебристо-прохладные волосы как у отца, такие же чуть заостренные уши как у других долгоживущих. И цвет глаз тот же, изменчивый от настроения, от света как непостоянная водная гладь, но выражение совсем иное. Солнечные, теплые зайчики на прохладной глади воды. Это в нем уже от нее. Смешливый и немного смешной, шумный, непосредственный как все слишком любимые и желанные дети. Куча приятелей и среди сверстников, и среди мелюзин. Самую малость избалованный — спасибо всей Спина ди Росула разом. Жан физически не может долго молчать. — Знаешь, что я тут недавно нашел на дне? — тянет он отца за руку. — Нет, я тебе лучше сам покажу. Мам… — тут же чутко хмурится, вспоминая что при всем желании последовать за ними на самую глубину ей, увы, не дано. По-детски прижимается к ней теснее, сдвигая набок ее широкополую шляпку. — Ох, мам. Навия знает. Не обижается и только ласково треплет его по влажным еще волосам. — Иди, — слегка подталкивает она Нёвиллета. — А я подожду здесь. Должен же в этой семье хоть кто-то не быть похожим на выдру. Только не забудь своевременно удивиться как следует. — еле слышно, одними губами шепчет Навия, и он понимающе кивает, пряча искры мягкого смеха под серебристыми длинными ресницами. Уже на всякий случай больше она напоминает ему о подобных мелочах. По привычке. Он прошел изрядный путь с момента, когда в первый раз взял у нее беспомощный, шумный сверток. Кажется тогда она в первый раз увидела как у сдержанного, невозмутимого судьи дрожат неловкие, негнущиеся руки, а в глазах плещется болезненный страх что-то сделать не так, причинить вред по незнанию и неумению. И все равно снова и снова оставляла сына на его руках, пока тот не обвыкся, оставляла играть, убаюкивать, говорить… Даже когда тот, казалось бы, еще мало что понимал, она просила с ним говорить, рассказывать обо всем — пусть Невиллет считал это ее странной, взбалмошной прихотью до тех пор, пока однажды не услышал в ответ это еще неуверенное, неразборчивое еще толком «папа», не сжал в широкой ладони протянутую доверчиво теплую ладошку сына. Небо над Кур-де-Фонтейн в тот день было необычайно теплым, прозрачным и солнечным. Почти как сейчас. Сквозь тернии его въевшейся в кровь и плоть сдержанности Навия растит в них обоих эту любовь кропотливо и бережно, словно садовница. В тот день, когда мужчины ее жизни останутся без нее, они не будут один на один с горем, не окажутся чужаками, которым еще лишь предстоит узнать друг друга. Они будут самыми близкими и родными, в друг друге они найдут утешение и поддержку. Отец и сын исчезают в воде так же быстро и ловко как выдры. Из-под широких полей шляпы Навия вглядывается в бестревожную водную гладь, за краем которой садится солнце. Это немного смешно даже, как легко теперь она думает, что умрет и даже планирует немного свое посмертие, но жизнь рядом с долгоживущими, неизбежно накладывает след. Смирись или проводи дни в терзаниях. Она плакала от обиды и от горестной жалости по себе, после — по Невиллету и его одиночеству. А потом благословением появился Жан, и все стало вдруг до ослепительности понятно и просто, и теперь, день за днем держа за руки двух своих самых любимых мужчин, Навия просто живет свою лучшую жизнь на свете, какой бы недолгой она не была. Они возвращаются скоро, и Жан первым бросается к ней с мокрой охапкой особенного глубоководного ромарина для мамы и бурной рекой впечатлений, о которых Нёвиллет деликатно дает ему все-все самому ей рассказать и только сам в нужных местах вставляет короткие ремарки, кивает и улыбается. Глядя на них, Навия совсем не боится смерти — ну может только если чуть-чуть. В конце концов, здесь и сейчас Навия живет свою лучшую жизнь. Как же иначе.