Интеграл

      Пубертат – поистине уникальный период в жизни каждого человека. У некоторых он проходит бурно, с регулярными тусовками и опробованием новых, «взрослых» вещей: алкоголя, курения, наркотиков и секса, у других же более размеренно, без похмелья перед школой, попаданий в отделение полиции и нагоняев от родителей за создание лишних проблем.       У Макарова этот отрезок сложно отнести к конкретному виду: он часто пропадает на целую ночь в подпольных клубах, в которые нелегально пускают несовершеннолетних, вместе с друзьями, где вливает в свой организм разносортный алкоголь, беспардонно смешивая его с никотином, а уже на утро ведёт себя как тот самый примерный сын маминой подруги, не пропускающий ни одного занятия и приносящий лишь хорошие отметки, стараясь не выдать с бодуна ночное веселье и не заснуть на первом уроке.       Однако мало одних лишь пьянок и тусовок – как и многим другим в его возрасте, Лёше хочется близости не только эмоциональной, но и сексуальной. И если с первым проблема выбора человека не стоит столь остро, то со вторым гораздо тяжелее разобраться: сверстниц и сверстников в таком щепетильном плане он категорически не рассматривает, ведь уже давно для себя решил, что ему нужен более опытный и взрослый партнёр, который показал бы, что такое приятный секс. Причём очень желательно, чтобы он был сыном известного прокурора, с высветленными волосами и озорным прищуром зелёных глаз, светящимся харизмой, о котором он втайне похабно мечтает ещё с прошлого учебного года. И чтобы вёл у них алгебру с геометрией. Хотя, знаете, порассуждав, всё же однозначно таким и никаким другим.

***

      Для Кирилла преподавать математику старшеклассникам было в удовольствие. Точные науки давались ему легко ещё со школьной скамьи, и одноклассники вставали в очередь, чтобы он объяснил им материал – Гречкин делал это на удивление просто, коротко и понятно в отличие от нудных и слишком пафосных учителей частной гимназии, из-за чего выбор дальнейшей профессии для него был вполне очевидным, хотя общественность, мягко говоря, слегка удивилась слому стереотипа яркого представителя золотой молодёжи – чего стоили одни броские заголовки сайтов-сплетников. Важно отметить, что невысокая заработная плата не играет для него особой роли, ведь на его счёт и так постоянно капают внушительные суммы денег от отца-миллиардера, позволяющие заниматься приятным сердцу делом, не обращая внимания на такой недостаток.       На радость, ученики высоко оценили талант к педагогическим навыкам и справедливость нового притягательного наставника. С прежней преподавательницей, которая, к их удаче, покинула свою должность, многие не вылазили из неудовлетворительных оценок и с огромным натягом могли решить несложные вещи, и ни о какой качественной подготовке десяти- и одиннадцатиклассников к ЕГЭ с ней и речи не шло, потому у блондина было предостаточно работы.       К его счастью, подавляющее большинство подопечных оказалось вполне способными и трудолюбивыми ребятами, с которыми он на одной волне, так что нагнать такое множество материала с ними не составило колоссального труда. Да, приходилось проводить в день по два урока подряд у одного класса и оставаться на дополнительные вне основного расписания часы, но достойный результат всегда требует немалых усилий с обеих сторон. Однако, как бы всё более-менее гладко не шло на первый взгляд, есть одна странность: как бы равно он не относился ко всем, ему особенно запомнился и полюбился миловидный одиннадцатиклассник, что так рьяно и кропотливо изучает его предметы. Ни один урок не обходится без его поднятой руки и светящихся явным желанием ответить голубых глаз, и кто Кирилл такой, чтобы не дать этому инициативному и способному парню проявить себя? Возможно даже, что когда-нибудь не в столь деловой атмосфере занятия.

***

      Ставшие любимыми у старшего звена алгебру и геометрию как назло зачастили переносить в конец учебного дня, что непременно сказалось на их продуктивности: ученики быстро выдыхаются, не замечают глупых ошибок, значительно медленнее понимают и запоминают информацию, которую Гречкину теперь приходится ещё более скрупулёзно разжёвывать и повторять несколько раз.       Хмурая февральская пятница не стала исключением для 11-Б – алгебру поставили седьмым, последним уроком. Кирилл стоит около доски, скрестив руки на груди, и с досадой наблюдает за попытками девушки решить простое, но никак ей не дающееся интегральное уравнение. Как бы блондин не объяснял и не подсказывал, ответ не появляется. — Всё понятно с тобой, Меркулова, — беззлобно подаёт голос. — Иди за парту, не буду из тебя последние нити жизни тянуть. К тому же, у нас осталось… — бросает взгляд на настенные часы, — …минута. Можете собираться и по-тихому валить.       Старшеклассники облегчённо скинули учебники с тетрадями в рюкзаки и шумной толпой двинулись в сторону выхода из изрядно поднадоевшего кабинета. Последний рабочий день напряжённой недели наконец-то подошёл к концу, и наступает пора двухдневных выходных – чуть ли не все горячо обсуждают планы на них. — Если я сказал по-тихому, значит как мышки, а не как стадо подыхающих баранов, — преподаватель серьёзно делает замечание, оперевшись об учительский стол.       Один из парней поднимает руки в примирительном жесте и толкает плечом дверь, выпуская класс в пустой коридор. Гречкин едва заметно закатывает глаза на представление, но не таит снисходительной ухмылки: он, будучи подростком, почти буквально переворачивал школу с ног на голову, так что подобные мелкие шалости не стоят даже толики внимания. Не заостряясь, он отвернулся спиной к дверному проёму и начал вытирать в прошлом белоснежную доску от множества маркерных надписей. Знал бы только он, что его мимолётная эмоция была замечена и проявила полупрозрачное розовое сияние на чужом лице. — Кирилл Всеволодович, — знакомый робкий юношеский голос доносится сзади и привлекает обернуться на него, — можно я попробую решить уравнение? Мне кажется, я понял как, и может это правильно.       Макаров стоит около стеллажей с книгами и папками в конце класса с рюкзаком на одном плече и видом загнанного голодными бродячими псами уличного кота, вцепившись как за последнюю надежду в своё правое предплечье и нервно переминаясь с ноги на ногу. В глаза почти не смотрит, прячет взволнованный метающийся туда-сюда взор в полу, будто ищет спасение в рисунке на линолеуме. Спастись ему нужно от самого себя, от пожирающих порочных сценариев, вернувшихся в мысли сразу после ухода последнего ученика. — Конечно, — блондин улыбается по-доброму и протягивает маркер.       Парень скидывает тягостный портфель на одну из задних парт и подходит ближе, берёт синий фломастер и невесомо, самыми кончиками пальцев, касается чужой тёплой руки, принимая предмет, пока лёгкий непонятный холодок кротко пробегает по телу и сразу исчезает, словно и не было его вовсе. Он стойко игнорирует неожиданную реакцию организма и огибает преподавателя, переписывает пример по памяти и приступает к решению.       Сосредоточенный и вдумчивый взгляд не отвлекается от доски, сопровождая каждое отрывистое движение кисти, брови еле заметно сведены к переносице, а каштановые ресницы, красиво обрамляющие почти немигающие веки, едва соприкасаются друг с другом. От маркера на белой поверхности остаются каллиграфично выведенные цифры – почерк у Лёши неповторимый и аккуратный под стать ему, – которые складываются в длинное уравнение. Кирилл стоит сбоку от него, сцепив руки за спиной в замок, внимательно следит за выполнением, и изредка одобрительно кивает, но скорее для себя. — Подожди, — прерывает, — мимо.       Макаров отрывается от письма, отходит на шаг назад, чтобы видеть написанное целиком, и склоняет голову набок по глупой привычке. Буквы, цифры, знаки – всё мешается вместе с приличными и не очень грёзами и туманится тонким шлейфом цитрусового парфюма, не давая найти просчёт. Может быть, единственной ошибкой стало осмелиться дорешать задачу наедине с учителем. — Я не понимаю где, — Лёша почти обиженно бурчит и опускает стыдливый взгляд на пол через пару десятков секунд размышлений.       Гречкин подходит к юноше ближе и останавливается чуть позади, выдерживая небольшую дистанцию, чтобы совладать с желанием взять веснушчатую ладонь в свою, направить, переписать совместно и после дотронуться до неё губами – заверить, что всё в порядке, и успокоить. Его странно умиляет-забавляет робость, которая снова взяла верх над минутным мужеством. — Может стоит посмотреть внимательнее? Она вполне очевидна, Лёш, — он лишь ловит непонимающее выражение глаз. — Ладно, окей, подсказка: посмотри на конец уравнения.       От ласкового «Лёш» Макарову хочется спрятать лицо в ладони – ему непривычно, что учитель может быть добр и благосклонен, не осуждать за помарки, а учить их как можно более быстрому выявлению и исправлению, что их не стоит бояться. В конце-концов, не ошибается тот, кто ничего не делает. В этом педагоге он наконец нашёл то, что не получал и не получает от родителей и других преподавателей: поддержку, должное внимание и мотивацию, и рядом с ним так хорошо, словно прямо в душе распускаются бутоны пышных пионов из ухоженного сада Средиземноморья из сказок, которые своими лепестками мягко щекочут нутро и вызывают лучистую улыбку, зажигая яркие огни в глазах.       Пара минут внутреннего рассуждения, и ученик подходит к доске, стирает конец примера, переписывает его и оборачивается с видимым вопросом во взоре; ликует внутренне, когда блондин одобрительно кивнул, и слабо улыбается уголками губ, доводя задачу до конца и Гречкина до умиления.       Кирилл давно заметил за многие месяцы работы с этим классом, что сосредоточенный на деятельности Макаров выпадает из мира сего и абсолютно не обращает внимания на окружающую его обстановку, пропадая с концами в пучине своих мыслей, что большим роем обитают на постоянной основе в голове. Сейчас то же самое – парень не улавливает момент, когда преподаватель приблизился к нему слишком очевидно близко, и, ощутив тёплое дыхание рядом с затылком, напрягся, начал сильно давить на маркер, как будто этот безжалостный напор поможет справиться с усиливающимися яркими эмоциями. — Расслабься, — в своей манере умиротворяюще произносит, — я же ничего такого не делаю, просто смотрю. — Д-да дело не в-вас… — Лёша то и дело предательски заикается и с потрохами выдаёт нервозность. — Т-точнее, в вас, — приглушённо вырывается из юношеских уст до того, как он успевает подумать о значении фразы.       Жаль, что невозможно провернуть время вспять и, поджав губы, оставить реплику без ответа. Теперь до смерти хочется убежать, скрыться, раствориться в кислоте или провалиться под землю к самому ядру планеты – он готов уже на всё, лишь бы не находиться на этом месте более и почти физически не осязать его фигуру позади, пока липкое беспокойство волной длинной реки течёт по телу, заставляет глаза тревожно бегать из стороны в сторону и непроизвольно напрячь чуть ли не каждую мышцу. Возникшую звенящую тишину нарушает лишь размеренное тиканье часов на стене, которое единственное в комнате не изменило спокойного настроя. Воздух успел скопиться в сдавленной глотке, отчего Лёша на мгновение зажмурился и продолжил писать, мысленно проклиная себя за такую неосторожность в словах, присущую ему в стрессовых ситуациях, и даже крохотная и столь хрупкая надежда, что фраза будет проигнорирована как тот секундный озноб, нисколько не разбавляла повисшее напряжение. На адреналине мозг начал соображать резвее, всеми силами ускоряет решение, одновременно смешивает эти проклятые интегралы с мыслями, что надо скорее ретироваться домой и позорно зарыться в одеяло с головой.       Кирилл, на лицо ужасно спокойный, обдумав все за и против, пришёл к умозаключению, что раз дело и в правду в нём самом и мучительные догадки являются правдой, не воспользоваться шансом вывести их отношения на совершенно другой уровень будет кощунством. На уровень выше, ниже – кто знает, но надо хотя бы попробовать, ведь это своеобразное буйство несомненно останется только между ними одними. Друг для друга они – непризнанный бунт против морали, правил и уставов, и неоглашённость грузит своим тяжким весом, натягивая неоднозначность до максимума. Он опускает одну ладонь на плечо, ведёт неторопливо вниз, малость сминая ткань излюбленной броско-красной толстовки, нежно касается костяшек, оглаживает их и пропускает кончики пальцев между юношеских с тыльной стороны, в ожидании ответной реакции не решаясь сжать в кулак. Вдруг тот всё же ошибся или хочет повременить с разрешением недосказанности? Однако Макаров переступает страх и сам переплетает руки.       Ученик кладёт фломастер на полочку под доской и рвано выдыхает, моргает часто и нервно с вязкой кашей в голове. По телу мелкие косяки мурашек озноба разбегаются, хотя приятно до одури от тепла чужого, и он нерешительно сжимает кулак, едва ощутимо поглаживая мизинец Кирилла в попытке то ли проявить крохотную нежность, то ли успокоить себя. Участившееся сердцебиение, которое, по ощущениям, разносится по всему кабинету и слышится даже в другом его конце, почти оглушающе бьёт по барабанным перепонкам, не позволяет прислушаться ни к чему другому и сосчитать свой ритм. Ему смелости на то, чтобы оглянуться, всё же пока не хватает, потому он скромно уточняет: — Всё правильно?       Блондин ещё раз внимательно окидывает взором решение, аккуратно кладёт подбородок на плечо парня и тихо, в самое ухо, подтверждает: — Да. Ты, похоже, пока единственный из класса, кто действительно понял. И ты такой молодец, — осторожно целует завиток ушной раковины, — большу-у-ущий молодец.       Лёше всё сложнее себя контролировать. Он вцепляется в пальцы Кирилла и сбивчиво дышит, прикрыв глаза, но не препятствует, наоборот не прекращая подставляется под ласку. Сердечный и приятный трепет взбудораживает сознание, а дикая потребность в ласке, грубо запрятанная им же самим глубоко, требует ещё и ещё, подначивает потерять самообладание и накинуться на преподавателя с тесными объятиями и жадными поцелуями, позволив тому бесстыдно трогать себя везде, болезненно кусать и царапать, помечать сливово-алыми следами, овладеть безбожно хоть на полчаса, хоть на всю оставшуюся жизнь. Голодный на приятности и затуманенный плотной мглой чувств разум всё твердит упрямо: «хочу я – хочешь ты, и мне вообще всё равно на твои дряные принципы», вырывая с корнем все оставшиеся морали. — Такой умница, — Гречкин продолжает хвалить и спускается поцелуями ниже, ближе к мочке.       Старший переходит к задней поверхности шеи. Прикасается губами к светлой коже в местах, где проступают позвонки, как будто ведёт их счёт: первый, второй, за ним третий и последующие поспевают. Макаров неосознанно склоняет голову вниз не раскрывая глаз, открывает больше места для елеющих губ, морально растаивая, и случайно громко выдыхает через нос, чем привлекает внимание учителя. — Мне остановиться? — Н-не знаю. То есть… Это некорректно и не по правилам, — парень тревожно замолкает, обдумывая уместность реплики, — но мне так нравится. Я хочу… ещё. Больше, — Кирилл крепко обнимает его поперёк живота и спрашивает в затылок: — Что ты имеешь ввиду? — Мне слишком стыдно. Простите, я не могу ответить, — слабо пытается вырваться из хватки, совсем не жаждет покидать окольцовывающие руки, но ему не позволяют, сильнее прижимая к телу. — Лёша, послушай меня сейчас, пожалуйста, внимательно. Я вижу, как ты стараешься на моих уроках, как загораются твои глаза даже при простом визуальном контакте со мной в коридорах школы, которые ты от меня так усердно скрываешь. Твоя классная руководительница сказала, что давно не видела тебя таким окрылённым после занятий, причём именно после алгебры и геометрии. Говорит, что больше ни у кого нет такой тяги к этим предметам, и я прекрасно понимаю, что тут играет роль не только жажда знаний. Может ты признаешься хотя бы себе?       Младший несмело кладёт свои ладони поверх чужих, прикусывает нижнюю губу и правда задумывается о том, что чувствует на самом деле. То, что он идентифицировал лишь как влечение и так яро пытался упрятать от преподавателя, парень начал рассматривать с совершенно иной стороны. Он однозначно хочет, чтобы такие объятия были нормой, мягкие поцелуи ласкали ушную раковину, чтобы он чаще слышал нежные похвалы полушёпотом и аромат парфюма с приятной кислинкой. Та реакция на одно лишь его присутствие, возникающая на автомате, говорит прямо обо всём, так что ответ однозначный и понятный, но дать его страшно. Страшно за реакцию, за то, что будет между ними дальше: Макаров не простит себе, если потеряет его признание и внимание, если будет натыкаться на жёстко обдающий холод и равнодушие в зелёных глазах. Если просто потеряет его. Но правда в том, что даже самый безумный риск не всегда приводит к поражению, а беготня от себя подобна пробежке по стадиону – в каком бы направлении ты не бежал, с какой скоростью и раченьем, всё равно вернёшься туда, откуда начал. Вернёшься таким же, каким и убежал, разве что более усталым. — Я не хочу, чтобы вы были просто учителем для меня. Хочу, чтобы наши отношения вне уроков были не как у ученика с преподавателем, а… — затихает на полуслове и не может продолжить и без того тяжело дающееся предложение. — А как у возлюбленных? — предполагает блондин. — Да, «возлюбленные», наверное, подходит. Это ощущается так противоестественно. Разумом я понимаю, что так не должно быть, что так нельзя, ведь у нас большой разрыв в возрасте и вы мой учитель, но тут, — переплетает пальцы одной руки с его, ведёт ими вверх по животу и кладёт на свою грудь с левой стороны, в районе сердца, — тут я чувствую привязанность, теплоту и, если я смею это так назвать, любовь. Вероятно, я потом всё же пожалею об этих словах, но я уже сказал их, и последствия останутся со мной навсегда, какими бы плачевными они не были, — шумно вздохнул и повернул голову в сторону Гречкина, ожидая отзыва.       Но тот молчит. Минуту, две. Возможно больше, возможно меньше – время то несётся с пугающей скоростью, то тянется смертельно медленно. Под его ладонью быстро и сумбурно бьётся сердце, стук которого он ощущает даже через красную толстовку. Конечно, он догадывался, он знал, и не меньше боялся быть отвергнутым. Конечно, не всё так просто. — Похоже, что мне не на что надеяться, — Лёша досадно поджимает губы. — Простите, если разочаровал вас. Но я признался хотя бы себе, как вы и сказали, — и горестно улыбается.       Но тот хранит молчание не потому, что нет взаимности: внутри у Кирилла пожар горит раскалённым пламенем, и эфемерный голос требовательно призывает действовать, показать, что надеяться есть на что, что любовь ответная, она совсем рядом и разрастается длинными стеблями кровавых роз, шипы которых повреждают всё на своём пути, чтобы острой болью точно сподвигнуть на сдвиг вперёд. И было бы непростительно так глупо пропустить возможность, потому развитие начинается с едва слышного: — Можно?       Получив тихое согласие, деликатно касается приоткрытых искусанных губ и, ожидаемо не встречая сопротивления, проникает языком глубже, оглаживает им верхнее нёбо и зубы, и, приняв отклик, несильно сгребает в кулак красную толстовку на боку. Заигрывается-заводится, присваивает себе поцелуй, властвует больше – хочет доказать, что его чувства не менее страстные и жгучие, свежие, живые. Не думает и не желает начинать о времени совершенно, но всё же отстраняется, быстро чмокает пару раз, будто в завершении, прячется в его виске от пришедшего волнения. От русых волос веет едва слышный оттенок почти выветрившегося шампуня с ароматом яблок – Кирилл любит яблоки, такие сладкие, мягкие и румяные. — Ты нисколько не разочаровал меня.       Лёша слишком резко развернулся в объятиях и вопросительно-волнительно глядит в задумавшиеся глаза. Неужели нет отторжения? — Ты мне нравишься. И далеко не только как ученик и просто человек, а ещё как… — устремляет взор в стену за парнем и подбирает более подходящее слово среди множества вариантов, — партнёр, — вырывается на выдохе. — Да, партнёр.       Старший резко подхватывает юношу под коленками и удерживает на весу, переместив руки на ягодицы. Макаров хватается за чужую шею, чтобы ненароком не упасть, обвивает ногами поперёк талии, льнёт ближе и лишь надеется, что не слишком тяжёлый. Странные, в каком-то смысле, объятия ощущаются так чуждо, но ни один не хочет, да и не может – ни морально, ни физически – разорвать их, желает лишь подольше потомиться в них, однако человеческий вес не мал и утомляет мышцы, потому Кирилл садится на учительское кресло и опускает парня себе на бёдра, поглаживает его спину и уже стремится получить поцелуй, как натыкается на подбородок. — Тут не закрыта на замок дверь, — Лёша взволнованно оборачивается в её сторону. — И что? — с ноткой раздражения закатывает глаза из-за сорванного плана. — Экстрим, Лёш, экстрим. Не сомневаюсь, что ты знаешь значение этого слова, — широко улыбается и откидывается на спинку сиденья, притягивает младшего к своему телу и сразу чувствует его скованность. — Не дрейфь. Все твои одноклассники уже наверняка ушли домой, а мы... мы можем задержаться на подольше.       Гречкин пробирается под толстовку, пальцами правой руки постукивает по позвоночнику, подражая игре на клавишах роскошного рояля, пробивает на вздрог неожиданности и перекладывает ладонь на пояс свободных джинс, сдавливая изгиб тела. Макаров сразу же разворачивается лицом к преподавателю; ресницы мелко подрагивают от испуганного метания из стороны в сторону глаз, словно изучающих заново знакомое лицо. Он уверен, что Кириллу не страшно: наверняка секс в публичных местах является для него обыденностью, если не кинком, а посторонние люди не волнуют. — Боишься? — вопрос звучит слишком встревоженно. Разумеется, Макаров боится, что кто-то ворвётся и доставит нехилых проблем, оборвав вожделенную процессию. — Но хочешь? — Лёша резво мотает головой вверх-вниз. Сумбурно, но убедительно.       Кирилл тянется, ловит его губы, целует, не напористо и спокойно, стараясь расслабить и отвлечь, отразить, что совсем не собирается делать больно. Проводит ладонью ниже по пояснице, кладёт её на ягодицу, ненавязчиво сжимает; Макаров отзывается гулким выдохом через нос, опаляющим щёку, утяжеляет поцелуй: от одних только касаний колени бесконтрольно мандражируют, а по телу кто куда разбегаются лихорадочные мурашки. — Лёш, если ты не готов, ничего не будет.       Младший отстраняется и так с жадностью обнимает преподавателя, что его тепло передаётся другому; Гречкин прикрывает глаза и сильнее зажимает ладонь. Объятия, не смотря на невыносимое взаимное желание близости, не имеют ни оттенка пошлости, наполнены бескрайней нежностью и заботой. Их можно сравнить с глубоководным океаном, границ которого не видно на горизонте, что радушно принимает в свой неизведанный бесконечный омут и сливается с тобой, не даёт вернуться на берег, утягивая всё дальше и дальше от него, и, тем не менее, ты совсем не против и сам лезешь в пучину, плывёшь по мягкому течению и игнорируешь истошные вопли самосохранения и рассудка. Путь отступления ещё открыт, можно спастись, но абсолютно не хочется никому из них. — Я очень хочу, но мне боязно, понимаете? Ведь до вас у меня никого не было, — признаётся и изо всех сил вцепляется в блондина. — Мне сложно довериться кому-то, но вы за те месяцы, что работаете с нами, приковали и расположили меня к себе до безумия: ваша доброта, понимание и открытость с нами привязали к вам так сильно, будто, знаете… — задумывается, — типа, кто-то обвязал вокруг шеи верёвку и второй её конец отдал вам, а вы держите крепко, не позволяете разорвать эту связь. Но и я не горю желанием её рушить. Наверное, я сейчас сказал глупость, да? — поворачивается и опечалено смотрит на Кирилла. — Даже если и да, то просто знайте, что вы для меня намного больше, чем педагог. Вы дали мне поддержку и мотивацию, когда я в этом больше всего нуждался, хоть и не показывал, и я безгранично вам доверяю.       Старший порывается ответить, но как только открыл рот, все слова, что он желал сказать, мигом забылись. Единственное, что он мог делать – таращиться на парня немигающим, просекающим каждое изменение эмоций взглядом. Но в лице напротив он не видит понимания и впервые в жизни жалеет, что люди не обладают телепатией. В голове огромное количество разрывающих его верениц мыслей и чувств, они все осознаны, но, как назло, сейчас он не способен выразить их, показать: ему никогда открыто и честно не говорили, что верят безмерно, что он больше, чем учитель и значит так много. А Лёша терпеливо ждёт, заботливо поглаживает по его щеке, осязая ровную кожу. — Лёш, это не бред, — с трудом выговаривает и упирается лбом в его плечо. — Я так хочу поделиться тем, что ощущаю рядом с тобой, особенно сейчас, но просто не могу. Я не понимаю почему, но не постыжусь, если я дурак или мне просто не хватает словарного запаса, или таких выражений даже ещё не придумали, или... Короче, не знаю. — Может быть тогда у вас получится без слов? — Макаров приглушает тон голоса и запускает одну руку в высветленные волосы и бережно прочёсывает локоны.       Гречкин поднимает озадаченное лицо наверх – парень жалеет, что заговорил. — Мне хочется, чтобы такое важное событие я разделил именно с вами. Ни с кем другим. И... сейчас, — отвечает тихо на не озвученный, но очевидный вопрос, — если возможно, — сияет скромной улыбкой. — Это гораздо дороже любых наборов букв.       Блондин убирает ладонь от пояса штанов, подцепляет низ толстовки, стягивает и аккуратно откладывает на край стола. Едва касается разгорячённой кожи на левой ключице, проводит тягуче по грудной клетке и подтянутому прессу, заворожённо наблюдая за своими же движениями, словно трогает античную статую древнегреческого божества известного скульптора, до которой никому нельзя было притрагиваться многие десятилетия, оглаживает рёбра, изящный изгиб талии, на пробу сжимает бедро. Смакует каждый сантиметр, каждую неровность оголённого торса и редкие родинки. Накрывает губами плечи, украшенные множеством крошечных пятнышек-веснушек, мысленно сравнивая их с тем млечным путём в мрачном небе ночи, который ему однажды посчастливилось увидеть вживую. Тогда он даже представить не мог, что судьба, удача или жизнь – что угодно – преподнесёт второй подобный, не менее прекрасный и притягивающий. Ещё пару секунд после прикосновений младший ощущает приятный жар в этих местах, коего он совсем не хочет лишаться.       Кирилл ловко выуживает пуговицу джинс из петли и вопрошающе взглядывает из-под лба на парня – тот одобрительно кивает, потому он вжикает молнией. Лёша обводит заднюю часть его шеи и неторопливо, слегка трясущимися пальцами, расстёгивает белую рубашку пуговицу за пуговицей. — Тату? — удивляется, увидев ранее спрятанный незамысловатый рисунок кардиограммы с сердцем под ключицей. — Недавно сделал, так что ты первый, кто её видит. Никому ни слова, это наша тайна, — несерьёзно наказывает старший. — Н и к о м у, — разделяет буквы паузами и оставляет невесомый чмок на чужих губах как бы в закрепление шуточного уговора.       Макаров слезает с бёдер, вытягивает конец ремня из шлёвки и пряжки, но всё никак не может вынуть его нормально из-за лёгкого мандража. Мучается, хмурит брови, тихо зло рычит от нетерпеливости и уже готов безжалостно сорвать к чертям, выломав застёжку, как Гречкин подзывает его к себе, умело справляется с неподдающимся ремешком и стаскивает штаны. Лёшу будоражат, даже возбуждают ловкие движения увитых выступающими венами рук, которые с невообразимой лёгкостью проводят незатейливые махинации. — Поможешь мне? — наигранно жалостливо надувает губы и указывает глазами на свои брюки.       Макаров сглатывает противный вязкий ком в горле и шатко подходит ближе, прихватывает пояс и тянет вниз; старший, опираясь на подлокотники, приподнимается и вынимает ноги из штанин и нижнего белья. Когда одиннадцатиклассник положил предметы одежды, Кирилл хватает его за кисть и усаживает на прежнее место, потянулся к своему рюкзаку, лежащему на полу, и, порывшись в нём, выудил лубрикант. — Догадываюсь, что ты хочешь спросить, откуда он у меня. Думаешь, у меня не было весёлых планов на пятничный вечер? Натура даёт о себе знать, — блондин хитро сощурился и ухмыльнулся. — Но, похоже, они немного изменились и, благо, в лучшую сторону, — проводит языком по острым верхним зубам.       Лёша непроизвольно сжимается. Лишь сейчас он в полной мере осознаёт, что всё происходящее по-настоящему: он взаправду седлает бёдра своего преподавателя в кабинете математики, реально целовался с ним и серьёзно разделит с ним свой первый в жизни секс. Это ощущается так неправильно, ошибочно и нездорово, но это именно то, чего младший желал долгое время. Тогда, вероятно, это не так уж и плохо? Он обхватывает ладонями лицо напротив и сминает чужие губы, сам проявляет настойчивость и проникает языком глубже, вторя поцелуй Гречкина и ошеломляя резкой переменой настроя.       Кирилл вслепую открыл крышку тюбика и за спиной парня выдавил обильное количество смазки себе на указательный, после чего небрежно кинул упаковку на стол. Подцепляет нижнее бельё, приподнимая его, проводит им между ягодиц и надавливает на анальное отверстие, но не проталкивает дальше. Макаров распахнул ранее прикрытые глаза и резко отстранился, хотел было открыть рот, но старший накрыл его свободной рукой, начиная плавно вводить палец. — Нам не надо сильно шуметь: некоторые учителя и администрация ещё здесь. Как думаешь, они были бы рады, если бы зашли сюда на подозрительные громкие звуки и увидели, как я трахаю одиннадцатиклассника пальцами, а потом своим членом? — замечает, приподняв тёмные брови.       Ученик звучно проглатывает скопившуюся слюну и отрицательно мотает головой. Блондин проводит ладонью по веснушчатой щеке вверх и пропускает мягкие русые пряди, вставив указательный палец до конца и начиная неспеша им двигать. Лёша грузно выдыхает, стискивает зубы от неприятных ощущений, зажмурившись, положил руки на плечи учителя и изо всех сил их сжал, чтобы хоть как-нибудь отвлечься от доселе незнакомого распирания. Гречкин зашипел и надавливает на затылок, притянув юношеское лицо ближе и накаляя кожу лица дыханием. — Не только тебе может быть не в кайф, Лёш, не сжимай так сильно, — говорит строго, но без упрёка. — Простите, — Макаров приглушённо выстанывает и в качестве извинения легко чмокает лоб учителя.       Старший уже свободно двигается внутри, потому потянулся за лубрикантом, а на образовавшуюся неприятную холодящую пустоту внутри русоволосый отозвался отрывистым выдохом – теперь, на удивление, хочется вернуть обжигающее чувство заполненности. Кирилл смазал сразу три пальца и так же аккуратно, стараясь не запачкать ягодицы, шмыгнул ими под ткань белья и утянул ученика в напористый поцелуй, неспешно вводя указательный и средний на одну фалангу, чтобы дать парню привыкнуть. Тот гласно и протяжно замычал, почти выкрикнул в чужие губы и царапнул его спину сквозь рубашку – если бы не выглаженная белая материя, то на загорелой коже точно бы остались полыхающие алые полосы. Гречкин медленно и деликатно растягивает и ласкает узкие и нежные стенки, иногда разводит пальцы ножницами, дразняще касается простаты, выбивая из младшего несдержанный скулёж, что будто молит сделать так ещё, желательно не единожды. Один раз он и правда не укрощает порыв и сам насаживается в нужном ему направлении, обрадовав чужой слух приглушённым хныканьем в самое ухо и вызвав этим дерзкую полуухмылку.       На появление безымянного Лёша не смог не отреагировать громким стоном – он упёрся макушкой в спинку кресла и звонко ответил на жгучие ощущения. Юноша быстро вспомнил, что они, вообще-то, на этаже не одни и больно прикусил уже изрядно пострадавшую нижнюю губу, на которой выступила маленькая капелька крови. Старший потянул его за волосы назад, к себе лицом, чтобы посмотреть, почему он столь быстро замолк после голосистой реакции. — Бог ты мой, котёнок, — ласково произнёс и лизнул место укуса, после чего осыпал сладкими, насколько это возможно из-за металлического привкуса на языке, поцелуями порозовевшие щёки. — Не делай это так шумно больше, ладно? Нам может знатно влететь.       Кирилл вынул пальцы и начал стягивать бельё парня, но тот схватил его предплечья и аккуратно отвёл от себя, сполз с бёдер и самостоятельно разделся. Макаров вернулся на сиденье, но не сел на ноги, оставшись стоять на коленях и смотря сверху в глаза цвета молодой купрессины, пока руки их обладателя беззастенчиво укладываются на ягодицах. Тут обратной дороги уже точно нет: отсюда не сбежишь с трусливо поджатым хвостом, бросив излюбленное «извините» или «простите» – и без того цепкий омут превратился в настоящую трясину, в которой оба спокойно позволяют себе увязть безвозвратно. — Не так быстро, — кинул взгляд на тюбик на столе. — Ты же хочешь потом сидеть без боли, правильно? — Младший стеснительно кивнул. — Тогда выдави себе на ладонь смазку и размажь по длине. Чем больше, тем лучше, не стесняйся.       Лёша взял желтоватый бутылёк и размазал много лубриканта по ладони, робко опускает её на ствол и мягко проводит вверх-вниз, на что Гречкин сквозь зубы гулко шипит. Русоволосый слегка надавливает на головку, неотрывно наблюдая за сменяющимися эмоциями на лице Кирилла, за зажмуренными глазами и упёртым в обивку кресла затылком, выгнутой полудугой длинной шеей, пока его хватка усиливается и таз порывисто подталкивается навстречу. Одиннадцатиклассник мажет языком по углу челюсти, короткими поцелуями двигается ближе к подбородку и с напором целует преподавателя в приоткрытые губы и то ускоряет, то замедляет ласку, ловит ртом удовлетворённое мычание. Блондин неторопливо оглаживает пятую точку и поясницу, сжимает талию, оставляя алые следы от хвата, и давит на неё, намекая, что стоит заменить руку на желанный им зад.       Макаров устраивает предплечья на чужих плечах и опускается пониже, проводит членом между своих ягодиц, впускает одну лишь головку внутрь и сразу отстраняется, повторяя действо несколько раз подряд, играется, дразнит, проверяет границы дозволенного. Старший с громким шлепком отпечатывает ладонь на чувствительной коже и хмурится недовольно, на что русоволосый нагло улыбнулся прямо в уста между соприкасаниями губ, игнорируя острый жар от грубого удара. Терпение Гречкина имеет свой край, за который, как стало понятно, лучше не переходить, и он очень близок, потому Лёша снова приставил головку ко входу и не торопясь спускается всё ниже и ниже, привыкая к ранее неизведанному и интересному, но объективно приятному чувству заполненности чужой плотью.       Едва его ягодицы касаются чужих ног, Кирилл тянет наверх, задавая неспешный темп. Плавные движения вверх и вниз выбивают чувственные стоны, которые глушатся во влажных и долгих поцелуях или в плече напротив, в которое они впиваются зубами, помечая краснеющими следами, дабы избежать лишнего шума. Странно, но так круто ощущать внутри и снаружи себя любимого человека, трение его кожей о свою, его тепло и неровное дыхание рядом. Странно просто ощущать его не где-то там, а под собой.       Младший вошёл во вкус и двигается всё резвее, подвиливает тазом, чем задевает простату и откликается протяжным тихим скулёжом, самостоятельно садится всё ниже и поднимается выше, чувствует член глубже и более чутко, сокращает время на бёдрах и увеличивает количество фрикций. На изгибах его талии уже во всю красуются пунцовые отметины от грубого сжатия рук, которые продолжительное время после будут напоминать о той страсти и неприкрытом влечении, что сейчас разыгрались подобно шторму неспокойного океана у обоих в душе и не позволяют приостановиться ни на мгновение. Грудь блондина вздымается от частых и рваных вздохов, вскользь соприкасаясь с пылкой напротив, двигающейся вверх-вниз, а его позвоночник редко выгибается дугой до еле слышного одиночного хруста.       Гречкин закатил глаза и упёрся лбом в сгиб шеи юноши, где оставляет чмоки в хаотичном порядке на выпирающей косточке ключицы и почти срывается на гортанный рык. Скользит ниже, вбирает между губами небольшой участок кожи на груди и прикусывает слабо, помечая заметно выделяющимся на светлом фоне неровным пятном. Макаров кидает мимолётный взгляд на яркий след и расплывается в радостной улыбке, подобно той, которой улыбаются при долгожданном выигрыше, склоняется к чужому уху и выцеловывает его с пристрастием – то ли благодарит непонятно за что, то ли просто выплёскивает переизбыток чувств через такую нежность. — Лучший мальчик, — мурлычет и царапает бархатистую спину. — С тобой тааак классно, — хрипло вытягивает гласную и начинает активнее насаживать парня на себя, доводя до ещё более высокой вершины удовольствия.       Лёша закинул голову назад, сильно зажмурился и поджал губы, чтобы не выпустить рвущийся надрывный стон, но на самом деле ему абсолютно не хочется сдерживаться: он до безумия желает показать старшему наслаждение, которое тот ему доставляет, как его ведёт от страстных и не всегда деликатных прикосновений, как этот контраст осторожных касаний губ и бесцеремонности толчков сводит с и так подёрнутого возбуждением ума, пока Кирилл оставляет множество коротких поцелуев на теле, будто пытается распробовать его на вкус и насытиться им: покрывает чмоками веснушчатые подрагивающие плечи, чувствительную кожу открывшейся шеи и груди, предплечья, временами совсем ласково прикусывает их поверх прежних дерзких укусов, в то время как обивка учительского кресла жалко скрипит под садистским натиском коленок Макарова. — Сильнее, — хнычет молебно.       Сильнее? И ведь получит обязательно. Преподаватель настырно толкает два пальца в разомкнувшийся рот и резко приподнимает бёдра навстречу опускающемуся заду в самый последний момент, давит на поясницу другой рукой, чтобы он точно удостоился в полной мере того, что заслужил и так жалостливо просит. Младший захлёбывается придушенным вскриком-стоном под звонкий шлепок кожи о кожу, заводя дымчато-голубые радужки с тёмными зрачками за веки, и голосит умоляюще неразборчивый набор звуков, который на «ещё» больше всего смахивает. Ещё? Конечно, брехня вопрос, для лучших всё что угодно. Снова надрывающийся глас, сливающийся воедино с животным рычанием, возведённые к потолку глаза и та же совокупность букв. Сейчас плевать если кто-то зайдёт – будь то обычный любопытный школьник, непонятно зачем засидевшийся в школе, или директор собственной персоной. Пусть смотрит, запоминает, да хоть записи делает как надо интегралами правильно заниматься. — Неа, котёнок, тебе лучше слезть, если не хочешь отправиться домой с задницей, полной моей спермы. У меня не хватит салфеток, — сипло предупреждает блондин с придыханием.       Этот разочарованный выдох одиннадцатиклассника он долго не забудет – настолько он опечаленно прозвучал. Тот плавно съезжает с бёдер, становясь на подкашивающиеся колени между разведённых ног. Старший непонятливо смотрит в светлые глаза и сводит брови к переносице, пока до него не доходит. — Ты хочешь в рот?       Русоволосый скромно кивает и отводит стыдливый взор в сторону. Его застенчивость в данный момент смотрится донельзя забавно: пару секунд назад вымаливал грубость, а сейчас смущается из-за того, что хочет, чтобы ему просто-напросто кончили в рот. С ним явно будет не скучно. Гречкин зачёсывает его спавшую чёлку назад и нежно массирует макушку, а Лёша всё ластится под тёплую ладонь и прикрывает веки, будто если пройдёт ещё мгновение, то он замурчит подобно ласковому домашнему коту. — Не кусаемся, зубки не выпускаем, выше крыши не прыгаем и работаем своим прекрасным язычком. Всё до банального просто, — растягивается в улыбке и давит на затылок.       Макаров вбирает головку и неуверенно мажет по ней языком, ощущая слабый-слабый вкус банановой смазки, не торопясь опускается на половину длины и возвращается обратно наверх, пытливо глядит из-под лба в ожидании реакции. Кирилл вальяжно растекается по креслу и вцепляется свободной рукой в подлокотник, второй заставляя парня взять член обратно. Тот неумело лижет ствол и двигает головой как ему того велит старший, очерчивает каждую выступающую венку, ласкает как только может – максимально старается угодить и доставить хотя бы часть того наслаждения, что испытал сам. Опускает ладони на его колени и плавно ведёт ими выше, чуть сжимая бёдра пальцами и оставляя на них белёсые следы, которые моментально полностью пропадают, и укладывает поверх накачанных мышц пресса, гладит их с читаемым восхищением, кидая наверх ловящие каждое малейшее изменение в лице взгляды.       Преподаватель сильно сжимает русые пряди в кулак и больно вгрызается в свои костяшки пальцев, зажмуриваясь до искр в глазах, и изливается в рот с высоким, но слегка приглушённым стоном, не позволяя тому отдалиться, и лишь когда Лёша послушно сглатывает всё семя, наконец даёт это сделать. Поднявшись, парень облизывается и вытирает стекающую капельку слюны на нижней губе, глядит на жадно вдыхающего воздух через нос блондина, что приглашающе хлопает по своему бедру. — Оближи, — командует, когда Макаров покорно седлает его, и подставляет ладонь к веснушчатому лицу.       Младший поочерёдно берёт узловатые пальцы в рот, смачивает и выпускает с громким чпоком, периодически заинтересованно поглядывает на Гречкина из-под пушистых ресниц и переходит на внутреннюю сторону ладони, ведёт сначала кончиком по линиям судьбы, а потом и всем языком, оставляет влажные поцелуи. Такая картина старательного парня Кириллу, определённо, нравится до чёртиков, но ему в большей степени хочется видеть выражение его милой мордашки во время оргазма, потому он отводит руку и кладёт её на чужой член, без промедления начиная водить вверх-вниз в расслабленном, ленивом темпе. Русоволосый припадает к его губам и подвиливает тазом навстречу ласкам – даёт понять, что этого чертовски мало, безмолвно требует ускориться, но тот точно мучает, хочет растянуть удовольствие, мстит за поддразнивание в начале или сразу всё вместе. Даже самый похотливый дьявол, вероятно, не знает целиком его побуждений, но что можно сказать наверняка – он смотрит со ступором.       Парень запускает кисть в высветленные волосы и кончиками пальцев сжимает макушку, пока вторая рука крепко сжимает учительское плечо. Его дыхание всё чаще и тяжелее, поцелуй – грубее и настойчивее. Забирается под ворот рубашки, впивается в пылающую шею, оставляя ссаднящие короткие царапины, уже открыто молит довести его до конца. Блондин берёт Лёшу за нижнюю челюсть и властно отводит от себя, пристально смотрит в голубые глаза и соизволит увеличить темп размеренных движений. — Хочу видеть твоё лицо. Не отводим глазки, красавец, — подмигивает и зажимает его рот ладонью.       Зрачки Макарова резко расширяются, и он невольно прикусывает кожу, протяжно мыча, старается не зажмуриться и не увести взгляд, хотя доля смущения порывает его сделать это. Старший подносит руку к своим губам и с дерзким прищуром слизывает-сцеловывает всю вязкую сперму под затуманенным взором, пародируя усердие парня. — Понравилось? — хитро скалится. Юноша часто-часто кивает.

***

      Улица встретила характерным для февраля обдающим лицо холодом и хмурым небом, что успело окраситься в краски позднего вечера. За высоким забором учебного заведения уже начинали сношать туда-сюда утомлённые рабочим днём люди и машины, послушно везущие своих обладателей домой, изредка друг другу сигналя и нетерпеливо подначивая двигаться вперёд. Лишь два молодых человека далеки от суматохи, никуда не торопятся и размеренно шагают по расчищенному мокрому асфальту в направлении парковки за величавым зданием в комфортном молчании.       Гречкин опёрся поясницей на капот припаркованного за школой чёрного итальянского внедорожника с узнаваемым государственным номером и вытащил из кармана пёстрой куртки с рисунком граффити айкос, сделал затяжку и выпустил клуб дыма, задрав голову к верху. Лёша бесстыдно засматривается на него. Так пытливо, будто ожидает чего-то, но чего конкретно – сам не знает. А может и не ждёт вовсе, делает это просто так. — Будешь? — Кирилл протягивает электронку, заприметив испытующий взгляд.       Парень прямо из его рук закуривает, однако не позволяет отраве для организма задержаться слишком надолго и испускает сизый дым через ноздри, словно дракон. Старшему это кажется дико привлекательным, хотя раньше он никогда не обращал внимания на способы курения других людей, а у него даже в столь пагубном действии есть что-то по-своему притягательное. Или просто башня едет с этими треклятыми интегралами у 11-Б. — Скуриваете меня? — улыбается. — Ты не отказался, значит всё обоюдно. Мне больше интересно, где ты научился так выдыхать дым, — блондин лыбится в ответ. — Никогда не знаешь, какой навык пригодится в жизни, поэтому учусь всему, чему могу, — не говорить же правду, что испробовал чуть ли не весь ассортимент вейп-шопа и табачного магазина с помощью надёжного «знакомого знакомых».       Младший пристраивается к преподавателю сбоку и сразу чувствует тяжесть чужой руки на своём плече, приобнимающей его. — Тебя родаки искать не будут? А то времени-то сколько. Уже недетские часы скоро пойдут, — интересуется и оборачивается на подопечного.       Юношеский профиль ласкает слабый искусственный свет недавно зажёгшегося уличного фонаря. Хаотичную россыпь веснушек почти не видно из-за плохого освещения, а голубые радужки отливают тоскливой тёмной-тёмной синевой. На лице залегли тени, делающие его грубее и статнее: до этого мягкие, сглаженные черты лица приобрели угловатость.       Макаров отрицательно мотает головой и опускает взор на свои ботинки, спрятав руки в карманы. — Почему? — недоумённо поднимает брови. — Родители же обычно особенно беспокоятся за своих детей в такое время суток, тем более в таком городе, как Питер. Расчленинград там... — Да им не особо до меня, — Лёша равнодушно отвечает и пожимает плечами. — У них свои дела. Если я жив, сыт, одет-обут, хорошо учусь и вернулся домой до полуночи, то они и глазом не поведут. Хотя, даже если я под утро заявлюсь, то им плевать будет, лишь спросят, где я ошивался, и каким бы не был ответ, понятливо и безучастно угукнут, — смотрит на старшего и горько усмехается. — И тебе разве не обидно? — Сейчас мне всё равно. Но когда я маленьким был, то, конечно, не понимал, почему мне не говорят, как сильно любят и ценят, как дорожат, почему не обнимают и не целуют перед сном, как других детей. В то время как ребята в садике делились последней прочитанной им родителями книгой, подаренной просто так игрушкой и всяким таким, я отмалчивался, потому что в отношение меня такого никогда не было, — прислоняется виском на его плечо и утомлённо прикрывает веки. Оголить бессчастливую правду перед ним не страшно и не стыдно.        По слегка подрагивающему голосу и поникшему взгляду Гречкин понял, что в глубине души ему всё ещё больно и досадно. Раньше он даже и подумать не мог, что в подноготной этого лучезарного, скромного и смышлённого парня хранится такая печаль, терзающая его до сих пор, что его внутренний стальной стержень взрощен в абсолютном одиночестве и беззащитности. Он вернул айкос в куртку и встал напротив младшего, устроив холодноватые ладони на его щеках и устанавливая зрительный контакт. — Лёш, послушай меня сейчас, пожалуйста. Я не смог сказать тебе там, в кабинете математики, что хотел, но сейчас, после твоего откровения, я понимаю, что просто не позволю себе это во второй раз, и будь уверен в том, что я говорю искренне и свои обещания держу всегда. Ты — чудесный человек, ведь, не смотря на отрешённость родителей, от тебя веет неимоверным теплом и добротой, которыми ты и правда обладаешь, — непроизвольно улыбается. — Рядом с тобой так приятно, безопасно и хорошо. У тебя уникальный ум, ты отлично разбираешься чуть ли не во всём! Это… это просто невероятно. Нет, не так, — трепетно поглаживет большими пальцами замёрзшую кожу лица под внимательным взглядом. — Ты невероятный. Я хочу, чтобы ты знал, что я готов стать тебе надёжной опорой и дать поддержку, заботу и… — резко обрывает.       Из его лёгких будто выбивают весь воздух. Широкая улыбка пропадает, и он лишь таращится в беспорядочно бегающие глаза напротив, пытаясь найти в них продолжение фразы и затаив дыхание. Опять этот раздражающий ступор, не позволяющий наконец рассказать о своих пылающих чувствах, опять ужасное месиво мыслей, опять-опять-опять. Лёша всё не понимает, к чему старший клонит, но одна мимолётная догадка, сначала кажущаяся абсурдной, не даёт покоя, словно залипла на месте и воспроизводится набатно раз за разом. — Любовь? — русоволосый с надеждой предполагает. — Да, — вырывается на отрывистом выдохе.       Макаров крепко обвивает его шею руками и пылко целует прохладные из-за минусовой температуры губы, отдаётся бесконечно и страстно в поцелуй, вжимается в блондина, будто если пройдёт ещё секунда порознь, то тот пропадёт, бросит его снова один на один с этой гнусной пустотой внутри, оставленной родителями. Он пропускает между пальцев светлые пряди, сжимает макушку несильно, но цепко, не позволяет отстраниться ни на единое мгновение, в этот раз доминируя в поцелуе. — Пожалуйста, не предайте меня, — жалобно просит в самое ухо и доверчиво повисает на его теле. — Никогда, котёнок, ни за что, — и ведь не врёт нисколько. Обнимает в ответ поперёк спины и со всей нежностью поглаживает её через серую куртку.       Первые за день маленькие снежинки начали опускаться на землю, изредка попадая на их лица и сразу расстаивая, не оставив и следа своего присутствия. В таких по-домашнему уютных объятиях, которых давно не было у обоих, и умереть стало совершенно не страшно, прямо как в самых сопливых мелодрамах. Но кто сказал, что плохо быть героями типичной любовной истории, пусть и немного необычной? Бушующий океан эмоций успокоил свой неукротимый пыл, и сейчас то множество буйных волн, что выливались далеко за край берегов, слились в ровную и спокойную гладь. — Хочешь поехать ко мне?       Лёша устало-одобрительно мычит – хоть на край света. Старший отстраняется и разблокирует машину, открывает перед парнем переднюю пассажирскую дверь, а тот смущается на галантность и робко залезает на мягкое сиденье, осматриваясь по сторонам: в окутанном сумраком салоне царит атмосфера полного покоя и слышится едва уловимый и уже знакомый аромат лайма, который он теперь никогда не забудет, ведь тот въелся давно в его память. Чувствует себя принцем.       За пару минут поездки под приглушённое рычание двигателя-зверя русоволосый ещё ни разу не оторвался от вида сосредоточенного на дороге Кирилла. Ведёт он поистине красиво и мастерски – левая рука расслабленно управляет рулём, пока правая покоится на кожаном подлокотнике, с которой Макаров переплёл пальцы, снова с тыльной стороны, но без прежнего страха. На одном из светофоров, пока им горит красный, юноша получает долгий влюблённый взгляд и ласковую улыбку, отчего не сдерживается и нежно прикасается губами к чужим, старается вложить всё безумие, что ощущает близ него, всю свою доброту и верность, желание, мягко оглаживая щёку свободной ладонью. Боковым зрением Лёша заметил сменяющийся на жёлтый свет, из-за чего нехотя разрывает поцелуй и устремляет взор в лобовое стекло, прикрывает глаза и облегчённо выдыхает, сильнее сжимая руку. Понимает, что не отпустит. И сам не будет отпущен.       Там, в груди, с левой стороны всё та же привязанность, теплота и любовь. Но теперь уже точно ответная.

Где-то в Санкт-Петербурге,

Под летящими с неба снежинками,

Одно израненное молодое сердце Начало обретать такой нужный ему покой, И холодный февральский вечер становится не таким печальным.