Интеграл

      Яркий свет утреннего солнца навязчиво пробивается в комнату сквозь преграду из складок тончайшего тюля незашторенного окна, забавляется с усыпанным веснушками лицом в игре лучей, эгоистично не задумываясь о том, что его обладатель не горит желанием поддержать забаву, но всё равно тяжело приоткрывает глаза, суетливо пытается прогнать сонную пелену частым-частым морганием, чему мешает огромная светящая звезда, заставляющая рефлекторно зажмуриться на миг, ослепляя контрастом между тьмой и ярким рассветом. Тягостные попытки разомкнуть веки, в конце концов, увенчиваются успехом и проявляют очертания уже известной ему воздушной белоснежной подушки, на которой покоится его голова, прикроватной тумбочки с позолоченной изысканной настольной лампой и элегантными ручками, того самого широкого окна, тёмно-бежевые занавески которого было решено не закрывать, потому что поспорить с контраргументом о зачастую бессолнечном, особенно зимой, Санкт-Петербурге довольно трудно. Слух уловил еле слышное размеренное сопение в затылок, осязание – бережно прижимающие к себе как большую плюшевую игрушку поперёк груди руки.       Макаров аккуратно, стараясь не разбудить, развернулся лицом к, по всей видимости, оберегающему его от монстров ночи спутнику. Солнечный луч ласково оглаживает ровную загорелую кожу на щеке, переливающуюся деликатным золотым поблёскиванием от полоски света, тёмные ресницы на прикрытых подрагивающих веках. От вида такого расслабленного и по-особенному милого Кирилла с нетипично для него беспорядочно растрёпанными волосами парень не смог сдержать счастливую, но вымученную улыбку – происходит слом устоявшегося шаблона. Привычка просыпаться и утыкаться невидящим взором в однотонную стену в объятиях одного лишь громоздкого одеяла под звуки пробуждающейся культурной столицы из всегда распахнутой форточки с трелью будильника или аккомпанементом тарабанящих по стеклу капель дождя не позволяет поверить, что это не натуралистичная греза, подкинутая ещё неободрённым мозгом. Он бы точно невесомо провёл кончиками пальцев по шелковистой скуле, завёл их за ухо вместе с выбившейся прядкой и притянул к себе сильнее, чтобы убедиться в реальности, но может лишь едва коснуться чужих приоткрытых губ. Старший свёл секундно нахмурившиеся брови к переносице и крепче сжал в объятиях, зарываясь носом в русую макушку. Лёша затаивает дыхание с опаской, что всё же отогнал его сон, но Гречкин продолжил мирно спать. Всё и без того слишком по-настоящему.       Хочется уйти обратно в тёмное и спокойное ничто, забыться в новом сновидении или его отсутствии, но телефон на ближней к русоволосому тумбе тихо продолжительно вибрирует. Парень вправе проигнорировать и потом сослаться на то, что «спал», «не услышал», «выходной», однако он осторожно выбирается из-под тёплых рук, нехотя встаёт с кровати и берёт гаджет, мигом взглянув на кровать. Бесшумно ступает по светлому паркету, нарушая ритм медленного танца крошечных пылинок в огне солнца, и выходит из спальни, закрывая за собой дверь. Можно даже не смотреть на экран, чтобы догадаться, кто звонит, но он зачем-то бросил взгляд вниз. Хотел убедиться в силе своей интуиции? В очередной раз не прогадал – четыре буквы названия контакта заставляют несознательно съёжиться и напряжённо поджать губы. Макаров уходит подальше от комнаты, к лестнице, и упирает предплечья в перила балкончика, с которого открывается вид на просторный мраморный холл первого этажа. Вдох, нажатие на «принять», обречённый выдох. Всё заново, по отработанной схеме. — Да, мам, — за будничным тоном скрывается лёгкая нервозность юношеского голоса. — Ты где? — стандартно без приветствия и сухо.       Отговорка пришла на ум сразу – они придумываются уже моментально. Не сосчитать сколько раз этот отточенный годами навык спасал от очередной промывки мозгов. — Я у друга остался на ночь, — его нежно обвивают знакомые руки, пока губы лениво целуют в наверняка лохматый загривок. — Можно было и предупредить, — упрекает, фыркая. — Так вам же с папой всегда всё равно, где я и как я. Или вы опомнились вдруг, что у вас, не может быть, сын есть? — Макаров невесело усмехается и ластится под нужные нежности: жмётся ближе к телу, склоняет голову вниз для удобства продолжать целовать. — В такой манере со своими дружками общаться будешь. До восемнадцати мы несём за тебя ответственность, если ты забыл, и должны быть в курсе твоего местоположения, — порывается сказать ещё пару неласковых, но опережается парнем. — По вам не заметно, раз вспомнили обо мне только на утро. В тот же день, когда я стану совершеннолетним, свалю от вас с превеликим удовольствием, и я очень сомневаюсь, что вы будете горевать или беспокоиться за меня, ведь вы это и так не делаете почти два десятка лет. Не желаю больше с тобой говорить, и, я думаю, это взаимно. Вечером приеду, — выпаливает и сбрасывает звонок не прощаясь, прячет лицо в ладонях, устало и протяжно мыча.       Блондин спускается поцелуями всё ниже, к началу спины, кладёт подбородок на плечо и глазеет на юношеский профиль, ожидает объяснений, ласково почёсывая подтянутый живот через свою же безразмерную футболку с забавным маленьким крокодилом у воротника, которую одолжил младшему на ночь. Даже спустя минуту таковых он не получает, однако решает не настаивать и самому прервать образовавшуюся тишину. Ведёт ладонями по бокам, сжимает на долю секунды, узнавая свой вчерашний мотив, и устраивает на прикрытых тонкой персиковой тканью кофты ягодицах. — Болит, коть?       Молчаливое неуверенное отрицание мотанием головы. Видимо, всё же больновато от вчерашней желанной грубости, но стеснительность не позволяет не утаить. Руки вернулись на торс и всё жмут к себе, кутают и утягивают в бездонный омут тепла и уюта, в то время как кончик носа плавно выводит неизвестные никому узоры на макушке в лихом порядке. Бесспорно самый красноречивый диалог из всех возможных, но, в целом, и без слов всё понятно – ласковые жесты заменяют любые высказывания. — Прости, если разбудил. Я не хотел, чтобы ты слышал этот разговор, и правда не могу позволить себе вовлечь в это дерьмо с родителями тебя слишком сильно, — разворачивается в объятиях и утыкается в шею, ответно обхватывая поперёк спины. — Лёш, не бери на себя ответственность за такой пустяк, к тому же сделанный не по твоей воле. По-моему, на тебе её и так не мало, не думаешь? — риторический вопрос хрипловатым полушёпотом разливается близ уха. — Мистер Серьёзность пойдёт досыпать положенные выходным днём часы?       Перспектива поспать до невозможного соблазнительна, отчего юноша положительно угукает. Гречкин подхватывает его под коленями и несёт обратно с беззаботным хихиканьем. Укладывает на кровать и сразу плюхается сверху, выбивая из лёгких парня резкий отрывистый выдох, прикасается губами к яремной впадине, прикусывает открытый участок кожи над ключицей, неторопливо и размашисто протягивает языком по кадыку, как будто облизывает карамель на палочке, что так любил в детстве, оставив после него холодящий влажный след. Со временем пристрастие к сладкому никуда не ушло, но заметно изменился формат его потребления. Ладони забираются под кофту и бесстыже сжимают талию с ещё красующимися на ней побледневшими за ночь пятнами, которые отзываются на прикосновения несильным жжением.       Лёша не на своей подушке раскинулся и улыбается глупо, не обращает никакого внимания на неприятные ссаднящие ощущения от хватки, перебирая взлохмаченные светлые пряди, пока какой-то резкий внутренний порыв не сподвигает убрать его спавшую мешающуюся чёлку, требовательно потянуть голову выше на себя и поцеловать так рьяно, с напором и азартом, словно от былого сна не осталось и следа, обняв поясницу голенями, жадно прижимая ближе к своему телу, хотя между ними и так нет свободного места даже для дуновения бриза, ведь так хочет чувствовать каждый сантиметр – теперь уже официально и неоспоримо – возлюбленного, а тот и не против вовсе, сам рвётся к губам.       Дышать стало совсем тяжко от лежащего на нём старшего, потому Макаров первым разрывает поцелуй и перекатывается на бок, утягивая того за собой, упирается лбом в чужую грудь и смыкает веки, но не от утомлённости, а от несоизмеримой ни с чем трепещущей радости, что согревала и нежила откуда-то из самого подреберья. Проводит носом вверх-вниз, устраивается в любящих и любимых руках и не думает ни о чём – в голове наконец-то нет ни единой мысли ни о звонке, ни о родителях, ни об учёбе. Пустота. Наверное, именно это люди имеют в виду под фразой «доброе утро»: ни под такой, которая брошена дежурно и безэмоционально, от которой ещё больше хочется спросони приложить кого-нибудь об бетонную стену, а искренней, произнесённой с любовью и намерением вместе разделить начало дня с заспанной улыбкой, даже если оно и не совсем приятное.

***

      После целого ясного дня, проведённого в атмосфере заботы и ласковых, почти нескончаемых объятиях – как оказалось, если однажды приласкать юношу, в дальнейшем он будет лезть тискаться каждую свободную минуту – не хочется возвращаться туда, где твоё присутствие открыто игнорируют и ни малейше не ценят.       Белёсо-голубые глаза пусто смотрят на оживлённую трассу, окружённую жилыми домами и бизнес-центрами, редкими кафе и разноплановыми магазинами. Закатное и нечастое для Санкт-Петербурга солнце пробивается сквозь сооружения последними палевыми лучами, освещает салон дорогой иномарки, преломляя от каллиграфичной стальной надписи «Lamborghini» над бардачком свой свет и пуская серебряный отлив. Русоволосый выжимает виском стекло окна, рассматривает невидящим взглядом быстро сменяющие друг друга постройки, меланхолично теребя край зимней куртки, будто это поможет справиться с подкатывающем лавиной к горлу чувством скорого одиночества, от которого молчание вокруг ему видится полным осязаемого напряжения. Кажется, стоит только вытянуть руку, как сможешь ухватиться за него, но вот незадача: оно сразу же расколется как ледяная корка на водной глади по весне, вылезет множеством маленьких частей через пальцы обратно и будет заново давить на черепную коробку всем весом. От осознания своей беспомощности хочется залить солнечные веснушки солоноватыми дорожками слёз безысходности, да ничерта не выходит. Но не факт, что они не прольются тогда, когда не надо.       Гречкин косится на подозрительно молчаливого пассажира и не спрашивая понимает причину безмолвности. Странная неприязнь к его родителям зародилась где-то в груди ещё утром, растекалась по всему телу, однако сейчас забурлила подобно кипящей воде до скрежета стиснутых зубов, ведь на своей же шкуре испытал отрешённость предков и выплаканную в подушку за неисчисляемые часы тоску. Тёплая ладонь ложится около колена, крадётся самовольно выше-выше по грубой джинсе и, достигнув цели, вплетает свои пальцы между юношеских с тыльной стороны. Не сжимает, не теснит, лишь выражает, что рядом, что понимает и хочет оставить у себя, крепко-крепко прижать к телу и отправить этих людей в увлекательное приключение в кабинет специалиста в области психологии, которое он даже готов самолично оплатить. По правде жизни, не всем желаниям, даже самым непоколебимым, суждено сбыться – чёрный внедорожник плавно затормозил около одного из подъездов типичной для России тусклой многоэтажки. Недешёвая машина смотрится отвратительно комично на фоне дома, будто её вырезали в фоторедакторе из рекламы в аккаунте в социальной сети и прилепили сюда забавы ради. — Здесь? — уточняет и вопросительно смотрит на юношу. — Да, — искусанные губы тянутся в едва различимую улыбку. На секунду сильнее сжимается рука.       Макаров чуть ли не вылетает стремглав из согретого кондиционером салона автомобиля, почти соскальзывает с порога, когда на контрасте прохладный февральский воздух неприятно обдирает лицо и заставляет зарыться в куртку почти по самый нос. Слякоть, являющаяся месивом грязи и подтаявшего снега, на котором кроны многолетних величественных деревьев оставляют тени своих голых ветвей поверх следов от массивной подошвы ботинок, сопровождает каждый размашистый шаг негромким всплеском. Полушаг-полубег не спасает: парень не успевает забежать за дверь и одёргивается за плечо, оказываясь зажатым в тугое кольцо рук. — Не уносись от меня. Никогда. — У тебя машина нараспашку. Не боишься, что угонят? — голос не повинуется и несдержанно дрожит, делая отвлекающий манёвр уж слишком жалким. — Да какая нахер тачка, — бурчание куда-то в воротник, — ты же сейчас разревёшься. Как я могу тебя в таком состоянии отпустить, не подумал? — Что ты имеешь в виду? — Лёш, ну в самом деле, не прикидывайся дурачком. Думаешь, я не понимаю, что происходит? Беречься надо, а то без тебя... — робеет, прячется носом в шее, — сложно.       Вроде такое простое и понятное слово, однако младший мысленно смакует явно нелегко давшуюся реплику, и ему кажется, что вот-вот, и он натурально засветится от трепещущей нежности. Наверное, до вчерашнего дня тот долго таил в глубине сознания или даже подавлял высокие чувства к своему же ученику, о которых написано несчитанное количество произведений – от классики до современной литературы, – ведь об их, о такой любви создавать творения и даже опасливо переговариваться за пределами квартиры не принято: она «запретная», «грязная», «противная» по мнению пугающе большой части населения планеты, для которой однополая взаимность есть язва общества, требующая радикального искоренения. Уходить не хочется ещё сильнее, но его не ждут дома, и лишь побледневшие от прохлады губы скользят поцелуями в районе теменной кости, задерживаются у виска и проговаривают надрывно тихо: — Я запомню твои слова.       Парень спешно покидает ослабевшую хватку и рывком открывает дверь, скрываясь за ней точно как за непробиваемой стеной. Только вот он получил абсолютно противоположный эффект: тотальная беззащитность накрыла с головой в обветшалой парадной, встретившей полумраком из-за давно перегоревших лампочек, пугающими скрипом петель почтовыми ящиками на первом этаже, в некоторых местах ободранной штукатуркой и подыхающими, как надежда на лучшее, растениями на пыльных подоконниках: всем таким родным, знакомым с пелёнок, но одновременно с этим до тошноты отталкивающим. Он никогда не видел эстетики в восхваляемой и романтизированной многими неаккуратности стереотипного питерского подъезда; ему отсюда хочется быстрее ретироваться, но ноги переступают ступеньки медленно, будто не слушают мозг. Или наоборот предостерегают и намекают, что иногда бегство – не такой уж и плохой вариант? Навязчивая и непонятная тревога зародилась внизу живота, вьётся ветвями колючего терновника по мере приближения к квартире, стягивает внутренности поперёк как хомут, подкрепляя направление интуиции.       Ключ не с первого раза попадает в замочную скважину, где мгновением позже медленно провернулся против часовой стрелки. Лёша опустил ручку вниз и открыл дверь. Всё та же трёшка с гнетущей атмосферой впустила в свои тесные оковы, всё та же небрежно разбросанная по прихожей обувь как обычно мешается под ногами, всё те же звуки очередного глупого и малобюджетного фильма по «Россия-1» из гостиной напрягают органы слуха одним своим существованием. В ней произошло столько всего, но ни одно воспоминание не отзывается теплотой. Он звучно кидает связку на тумбочку у входа и наспех, рвано, снимает верхнюю одежду и направляется к своей комнате, чтобы скорее спрятаться от невидимого напора в единственном личном пространстве, и то периодически нарушаемом. И всё же не успел войти в неё не услышав едкий комментарий за спиной: — Давно твои друзья тебя на дорогущих иномарках подвозят и явно не по-приятельски обнимают? — с отвращением смотрит на парня, облокотившись плечом на дверной косяк. — Завидуешь? — парирует и нахально улыбается в ответ. — Не пререкайся с матерью, — чёрство чеканит. — Молоко на губах ещё не обсохло, чтобы свои пять копеек вставлять. А то знаешь, богатые хахали таких, как ты, трахнут дай бог два раза и кидают, откупившись новеньким айфоном, — женщина на грани того, чтобы повысить тон на излюбленное визжание.       Шутка про «молоко на губах» почти вырывается из уст, но неукротимая обида не сколько за себя, сколько за любимого человека разгорается величавым вулканом, до этого спящим много лет и решившим напомнить о себе, которая не позволяет поиздеваться и разрешает длинным отросткам гнева прорасти вглубь, овладеть разумом и снять с ручника эмоции. Он без толики прежней опаски подходит к матери и насмешливо смотрит ей свысока прямо в такие же, как у него, голубые глаза, сейчас отливающие ледяной до ожога сталью. — А у тебя, смотрю, всё обсохло, раз ты решила в мою личную жизнь лезть, — хищно щурится. — Хорошо, тогда я облегчу тебе задачу, но сразу скажу: я не эскортник, можешь не волноваться об этом. Я люблю его. Долго. И да, я трахаюсь с ним. Типа, прям буквально, хотя пока не такое продолжительное время. А ещё он мой учитель математики и старше меня где-то на семь лет, — ведёт бровями и ухмыляется так гадко, что готов сам себе в челюсть кулаком прописать до кровавой струи.       Женщина давится возмущением, и неясно, что вывело её из себя больше всего: то, что собственный ребёнок влюбился в мужчину, который ещё и старше него – что подумают люди, если узнают? – или пассивная агрессия в свою сторону. Насчёт хода её мыслей вообще редко что скажешь однозначно, и это очень усложняет дела все годы совместной с ней жизни, но нет нерешаемых проблем, так ведь? Спасает лишь язык тела, выдающий с потрохами отношение к ситуации: ноздри раздуваются, как у загнанного корридой быка, грудь суматошно вздымается от частых тяжёлых вздохов, пока в глазах читается сущая и ядовитая ненависть, смешанная с толикой разочарования. — Ого, у тебя ко мне есть чувства помимо безразличия? Какая жалость, что они не положительные. Лгу, мне насрать. Спасибо, что проявила свою противную змеиную натуру снова. Теперь-то твой небывалый интерес к моей персоне удовлетворён? Мне можно идти?       Ответа не последовало, а его понесло, словно оборвали те давящие и сдерживающие цепи, что больно впивались в кожу долгие годы и не позволяли выплеснуть ту накопившуюся злобу и обиду, которые разъедали внутренности. Стало всё равно, что будет дальше; есть только тогда и сейчас, никакого потом. С другой стороны, это довольно безрассудно и глупо: что если его вышвырнут как ненужную шавку без средств для существования? Что если он останется, по-сути, ни с чем? Этих «что если...» превеликое множество, но ни одно не способно утихомирить пыл. Они только копятся и копятся в бессмысленном ожидании своего разрешения, помогая кандалам разорваться. — Ну так что? Когда отца нет, не к кому обратиться за помощью? Плохой и неугодный Лёша вышел из-под контроля, обижает, а дать сдачи кишка тонка? — Убирайся вон отсюда, — межзубное рычание хуже истеричного крика, звонко рикошетившего от стен. — Забирай свои монатки и вали уже к своему, прости Господи, принцу на чёрном коне, раз вы даже потрахаться успели. Мне уже плевать кто он, чем и как вы там занимаетесь, потому что ты мне больше никто, — указывает в сторону входной двери и мечется диким взглядом туда-сюда.       В целом, этого и следовало ожидать. Гостеприимно. — Не делай вид, что я когда-то значил для тебя хоть малость, — зло цедит сквозь сжатые зубы, бессознательно пародируя родительницу. — Я всегда был не более, чем средством реализации несбывшихся мечт: красный аттестат, медаль, уважение одноклассников, физмат и высокооплачиваемая должность в будущем. Не отрицай, это очевидно. Не забудь папе сказать, что у него теперь нет сына, и обязательно пожалуйся на то, что вырастили отребье. Только вот от осинки не родятся апельсинки, как ты любила говорить про моих друзей и их родителей, — русоволосый удаляется в свою комнату и хлопает дверью.       Макаров кое-как доходит до кровати, опускается на пол, облокачивается на неё спиной и берёт единственного игрушечного мишку в маленькой полосатой кофте, которого когда-то давно, ориентировочно в конце начальной школы, ему подарила близкая подруга как напоминание об их уже на тот момент многолетней дружбе, упавшего с застеленного покрывала. Сверлит безжизненным взглядом такое же безжизненное создание, про себя спрашивает совета и ничего не получает. Удивительно. Вероятнее всего, именно в таких случаях люди решаются на крайние меры – когда от тебя окончательно отвернулась и без того нелюбимая семья, когда ты осознал в полной мере незнание себя как личности и прибываешь на острие апатии. Но Лёша умный и сильный, Лёша только стянет покрывало, скомкает и обнимет что есть мочи, думая, что напряжение мышц хотя бы малейше поможет справиться с негативными эмоциями. Оно никакой помощи не оказывает от слова совсем. Лёша тупой и слабый? Вряд ли. Тогда «гениальная» мысль загорается слепящим светом: может просто не те объятия? Юноша рывком выдирает телефон из заднего кармана джинс, листает контакты в поисках того самого недавно появившегося номера с загадочным именованием «Золотистый ретривер» и эмодзи ярко-жёлтого сердца, нервно теребя спавший локон. — Кирь, а ты далеко уехал? — голос быстро сменился на ласково-тревожный. Не хватало ещё, чтобы тот напрягся из-за этого пустяка. По крайней мере, раньше времени. — Да не, в магазин неподалёку закатил. А чё, случилось что? — зажимает айфон между плечом и ухом и собирает покупки в пакет. — Н-наверное, не знаю. Пожалуйста, просто вернись, ты мне очень сильно нужен.

***

      Капот устрашающего чёрного Уруса в море лучей почти полностью закатившегося за горизонт зимнего солнца слабо представляется возможным назвать лучшим местом для речей из сокровенных слов, бесконтрольно срывающихся с языка вперемешку с надрывными всхлипами. Впрочем, локация отходит на второй план, когда боль восторжествовала над силой духа близ человека, который отодвинул дела на потом ради присутствия здесь. — Я должен быть послушным, лучшим в школе, всё успевать делать на высшем уровне без устали и нытья, а я просто... просто неимоверно устал, — ресницы смаргивают слезу за слезой, бесшумно падающие вниз на холодную сталь. — Я не могу больше, сил уже не хватает, понимаешь? Но я не способен всё бросить, потому что тогда не оправдаю ожиданий учителей и потеряю выстраданную репутацию. — Мои забери, — вжимает в себя, словно это правда поможет. — Почему ты делаешь это? Ответь мне честно, Кирилл, почему ты готов сорваться с места ради какого-то рандомного пацана в истерике в задворки этого дряного Питера и служишь жилеткой для жалких рыданий? Просто какого чёрта с тобой не так? Я же абсолютно не твоего уровня достатка, красоты, эмоционального развития... да всего что угодно, мать твою! — не подчиняющийся словесный поток врывается в ранее желанные рыдания.       Фразы агрессивные, отчитывающие и призваны сподвигнуть на размышления и, возможно, укол разума, ведь ярость вновь берёт реванш над рассудком, стекая на него анчаровым ядом и выбираясь наружу в виде прозрачных капель. Но кулаки, обречённо сжимающие полиэстеровую ткань пуховика на спине до скрипа, говорят ни о чём ином как об осточертевших отчаянии и бессилии, наконец заставивших грудную клетку содрогаться в аффектных всхлипах и показать себя всем, всему миру. Знал бы он, что этот мир прекрасно его понимает и давно не нуждается ни в каких сомнениях о причине своего поведения. — Ты забыл что ли? — выходит веселее, чем планировалось, из-за несознательно приподнявшихся уголков губ. — Что? — Лёшу собственный неожиданный вскрик отпугивает.       Его интонация так же не поддаётся никакому контролю, потому что он, зарёванный, слишком измождён подавлением чувств на протяжение стольких лет, да и сути не сыскаешь скрывать, раз уж начал останавливать беспрерывный бег от себя настоящего. Вчера не рванул и не пожалел ни разу, так может сегодня тоже прокатит? — Давай напомню.       За беспечной снаружи усмешкой кроется внутренняя дилемма о способе высказаться. Отдалённо, намёком и с надеждой, что тот сам разгадает загадку красивых изречений? Только вот что если Макаров не поймёт его правильно, засомневается, закроется в себя обратно и вновь останется наедине с ворохом мешающих мыслей? Ответ, к несчастью, удовлетворительный – всё пойдёт насмарку: все вчерашние касания, откровенные слова, задушевные поцелуи, объятия и острые, абсолютно новые ощущения перестанут значить то, что значат. Они потеряют всё. Игриво, с огнём, но прямолинейно? Ведь чем конкретнее и проще, тем лучше, чтобы обоим думать меньше и больше не затягивать мучительную тишину, прерываемую всхлипами. Вдохни, поверни заплаканное лицо к себе, глаза в глаза, выдохни. — Повторяй за мной, только во втором лице, ага?       Юноша нерешительно кивает. Что блондин задумал – не расшифровать никогда в жизни, как не старайся, да он больно хочет узнать и плывёт по заданному течению, прекрасно осознавая факт, что если что, то потом жаловаться на последствия его своеобразной беспечности будет глупо. — Потому что я, — самая лёгкая часть предложения Гречкину даётся тяжелее всего. — Потому что ты... — Тебя, — буквы стали как-то легче связываться между собой. — Меня... — Люблю, — никогда прежде реплика не отскакивала от зубов с такой свободой. — Лю... — Лёша не успевает недоумённо договорить последний слог из-за грубо прервавших его губ на своих.       Блондин бы точно не выдержал вербальное испытание, которое сам и начал. Переоценил собственные возможности об оглашении чувств и думает какой же он балбес, от чего рьянее цепляется за поцелуй, пытаясь так извиниться за глупость. Макарову приходится отодвинуть настойчивого за плечи назад, когда осознал его безостановочность, лишь бы наконец заиметь возможность вставить хоть слово, но атмосфера нелепой, наивной, подростковой любви, задаваемой, на удивление, далеко не им самим, привносит искреннюю улыбку на мокрое от слёз лицо. Не предполагал он, что уже такой статный и дельный человек будет смущаться сказанного «я тебя люблю», вжимать в капот, выцеловывая необоснованные извинения за дурачество. Но лишь момент прикосновения холодных пальцев к веснушчатой коже, стирающих испаряющуюся влагу, возвращает к изначальной цели. — Влюбившиеся люди такие странные.

***

      Дни, с сентября наполненные кропотливым трудом, до начала июня мало отличались друг от друга. Задачи, длинные уравнения разных видов, цифры и буквы – всё смешалось в неразборчивое единое целое. Бесконечное множество учебников, сборников, тетрадей и вебинаров по профильной математике не отпускали от себя одиннадцатиклассников, заставляли засиживаться до глубокой ночи и разбирать всевозможные варианты. Не бездействовал в борьбе за хорошую сдачу и Кирилл: будет немалым упущением не похвалить его за оказываемую эмоциональную поддержку и детальные объяснения заданий различных уровней сложности. Он прекрасно понимал напряжённость выпускников и вкладываемые ими усилия, всё-таки сам относительно недавно прошёл через этот важный этап жизни, хотя мог и проскочить, попросив отца «урегулировать» вопрос за круглую сумму пёстрых бумажек.       Подход Гречкина к обучению через юмор и доброту привёл к отличным результатам: к удивлению сторонников традиционных методов, не найдётся его ученика, сдавшего ЕГЭ на менее чем семьдесят пять баллов. Как принято в их школе, лучший по итогам подопечных учитель выполняет роль директора на выпускном, поэтому за неоспоримый успех в педагогике и фирменную харизму именно блондину поручили вести вручение аттестатов и золотых медалей, назначенное на конец изнурительно жаркого июня, когда все предметы уже сданы. Просторный актовый зал, где будет праздник, украсили обилием цветастых рюшей и разноцветных шаров, от которых все два часа, по ощущениям длящиеся как четыре, идёт рябь в глазах. Но Макаров игнорирует окружающую обстановку, пугающе непрерывно смотря только на высокие точёные скулы, на идеальный профиль лица, когда тот разворачивается, чтобы отдать долгожданный документ об окончании одиннадцати классов ученику, и радушную улыбку, которой он одаривает каждого.       Одноклассники не понимают, почему парень завис, таращась в одну единственную точку, и безуспешно стараются привлечь внимание к себе, завести диалог, однако он абсолютно безучастен, лишь иногда для вида равнодушно угукает. Помимо того, обязательно надо наблюдать краем глаза за длинным рукавом белой рубашки: не дай боже от неаккуратного движения он задерётся вверх и обнажит тонкий серебряный браслет Картье, который подозрительно точь-в-точь как тот, которым блондин сияет не скрываясь. Вряд ли бы у представителя среднего класса нашлось столько денег на оригинальное украшение.       В незамеченной никем случайной паузе Кирилл обращает взгляд на задние ряды и разыскивает уже ждущие его глаза, разыгравшиеся радостью. Лёша понял намёк. На столе с красными аттестатами и золотыми медалями остался только один комплект, имя будущего обладателя которого внутри плотной картонки не понаслышке известно. Может он догадался и о том, что неспроста его вызывают последним. — Думаю, все рады тому, что сейчас будет раскрыто имя последнего на сегодня умника или умницы, справившегося с миссией окончить школу с красным подстаканником, а не синим, — интригует и специально медленно открывает аттестат. — И с этим мы поздравляем, всё же, ученика. Бумажка, которая, уж поверьте, вам больше никогда не пригодится в жизни, вручается выпускнику 11-Б класса Алексею Владимировичу Макарову.       Лёша поднимается с места и под шумные аплодисменты застенчиво выходит на сцену, принимает из рук преподавателя документ и маленькую бархатную коробочку, лучезарно улыбаясь приглашённому фотографу. Тёплая и уже родная ладонь трепетно поглаживает между лопаток, спускается ниже к пояснице, нежит сквозь ткань и подбадривающе постукивает по позвонкам. Взором, полным надежды, одиннадцатиклассник обводит сидящих людей и натыкается на оценивающие его две пары глаз. Такие узнаваемые, осуждающие и мерзкие, что русоволосого мелко перетряхивает, и это не уходит от бдительности Гречкина. Старший глянул по той же траектории, по которой парень не переставая ошарашенно таращится, и всё встало на свои места. — Они? — шепчет в самое ухо.       Тихое подтверждение порождает нахальный оскал в лицо родителям Макарова и короткое, но многозначительное подмигивание – подаёт знак, что мальчик уже точно никогда не вернётся к ним. Блондин не думает о странности происходящего со стороны, пусть остальные додумывают душе угодное. — Как закончишь, иди на парковку за школу. Я буду ждать тебя там, — снова опаляет ушную раковину дыханием и еле сдерживается, чтобы не поцеловать её.       Макаров смущённо опускает глаза вниз и возвращается к одноклассникам, которые спешат расспросить его о сказанных ему словах, но юноша отрицательно качает головой. Нет намеренности рассказывать о настолько личном даже лучшей подруге.

***

      Россыпь разномастных выпускников и их родственников заполонила территорию перед школьным крыльцом. Тёплый ветерок, не сбавляющий зной ни на малость, бережно колыхает уложенные утром праздничные причёски и мельком касается накрахмаленных блузок. В такую жару тело требует нырнуть с головой в прохладную воду и не вылезать до самого заката, но выпускной из злачного места был слишком ожидаем, чтобы его пропустить на берегу водоёма или бассейна. Макаров семенит по ступенькам и перепрыгивает последнюю, сразу оказываясь на брусчатке и дожидаясь не разделяющую спешки девушку в тени под козырьком. — Почему ты носишься как ошпаренный?       Яна всегда была голосом разума даже в тотальном Армагеддоне. Хладнокровие, острый ум и расчётливость в купе с природной притягательностью наверняка не оставят её безуспешной, и кто знает, может именно это привлекло парня в первом классе, с которого они дружат. Как наяву помнит огромные нежно-розовые банты на длинных тёмных косичках и недовольно нахмуренные брови на посвящении в школьники, однако стервозность оказалась не более чем ошибочным первым впечатлением. Одиннадцать лет вместе пробежали незаметно, но однозначно не будут забыты – слишком много вложили друг в друга и пережили.       Звук тонких каблуков белых лакированных лодочек прекращается близ Лёши. Девушка облокачивается спиной на кирпичную стену здания, роется в небольшой сумочке, зажав между зубов сигарету, и начинает растерянно хлопать по карманам официальных брюк, не найдя искомое. — Я не хочу встретить родителей, — ловко выуживает из своего заднего кармана залежавшуюся зажигалку и протягивает благодарной подруге. — Они на какой-то чёрт явились, хотя сами отреклись от меня зимой и орали, что я им не присрался вообще. Ну, тебе ли не знать тогдашний скандал. — Чем больше зацикливаешься, тем чаще они напоминают о себе, в первую очередь морально. Тебе это надо? — фирменно смотрит исподлобья и вкладывает более ненужный предмет обратно, шлёпнув по юношеской ягодице. — Зная тебя, то нет. Если при физической встрече ещё можно сбежать и забыть в рутине, то вот в мыслях о них так не сделаешь. Расслабься и выше нос, а то будто сосать невкусный член собрался.       Высококлассную поддержку можно и нужно занести в список сильных качеств шатенки. Не видеться с ней вживую каждый будний день станет тоскливой реальностью, и только виртуальное общение и редкие совместные вылазки разбавят её. — Лучше скажи: пойдёшь в кафе? Отпразднуем конец одного умственного изнасилования и начало нового. — Нет, — отказ не особо желанный, и всё же сопровождается улыбкой. — Меня ждут на парковке. — Кто? Явно ведь не родаки. Ты умудрился скрыть от меня свою вторую половинку?       Макаров загадочно улыбается и избегает визуального контакта с мрачными испытующими глазами, давая понять неохоту раскрывать такого рода информацию. Как-нибудь и когда-нибудь она обязательно узнает о человеке, забравшем возможность совместно проводить в прошлое школу, а сейчас получает крепкие объятия на прощанье и обязательство созвониться вечером по видеозвонку, после которого парень мчится во двор, боязливо оглядываясь через плечо. Горящий алым Авентадор с приходом тепла в мае зачастил терпеливо ожидать запуска двигателя под кроной многолетнего дуба. — Выпускник мой, — старший страстно накидывается на желанные губы, когда Лёша устроился на переднем сидении спорткара.       Парень обхватывает чужие впалые щёки и настойчиво углубляет поцелуй, посвящает всего себя в него, всю свою любовь и нежность, что он пробудил в нём и дарит теперь в ответ, без слов пытается сказать, как доверяет и ценит, как его ведёт от одного присутствия, и лишь шепчет в секундных передышках, что успел затосковать по его теплу рядом за мучительные часы невозможности притронуться. — Люблю, люблю, люблю, — Гречкин в перерыве повторяет, будто вбивает это в юношескую голову в сотый раз, и кладёт свои ладони поверх. — Безгранично, безмерно, — снова взаимное касание губами, — без остатка, бесконечно, без конца, — говорит все известные ему синонимы, приходящие на ум, — сильно, постоянно, дико и только тебя единственного.       Приятное и радостное волнение распространяется по телу, согревает, заставляет русоволосого отстраниться и уткнуться лбом в его висок, заливаясь тихими неконтролируемыми смешками. Сам не зная почему, всё никак остановиться не может, в то время как руки сами по себе плавно сползают вниз и лениво окольцовывают шею. За проведённые вместе полгода они научили друг друга говорить о чувствах между собой часто и без робости, чтобы помнить о них всегда, ведь обстоятельства вынуждают умалчивать об отношениях на людях.       Осознание пришло с запозданием. Вынуждали. С этого дня поцелуи, продолжительные соприкосновения тел, игры слов о любви не должны быть сокрыты. Полминуты размышлений об этом хватает с лихвой, чтобы поднять голову и тронуться носами для влюблённого созерцания зелёных глаз напротив. — Я тоже люблю вас безгранично, без остатка и постоянно, Кирилл Всеволодович, — широко улыбается и одаривает переносицу множеством мимолётных чмоков. — Только вас единственного, — сказал куда-то за спину, тепло обняв его шею.       Слепящее солнце, поднявшееся выше к полудню, заполняет своим ярким светом салон иномарки и требует от Лёши, который положил одну руку на затылок блондина и приятно массирует кожу, пропуская светлые прямые пряди между пальцев, не до конца прикрыть веки. Гречкин подаётся навстречу ласковым движениям, жмурится подобно переевшему сметаны коту и растягивается в довольной улыбке, однако миг нежности не смог выбить из памяти незамеченный парнем предмет на полу за пассажирским сидением, предназначающийся непосредственно ему. Кирилл тянется назад, шуршит бумагой, привлекая чужое внимание, и отстраняется от объятий. Лыбится ярче солнца от вида широко распахнувшихся глаз на композицию кремовых изящных роз с небесно-голубым напылением по самым краям хрупких лепестков в обрамлении белоснежной упаковочной бумаги со струящейся атласной лентой поперёк стеблей. — Самому прекрасному выпускнику, которого я когда-либо встречал, — протягивает букет и аккуратно передаёт в еле заметно мандражирующие руки.       Макаров кидает взгляды то вниз, то обратно наверх, переваривая в голове происходящее, и тоже приподнимает уголки губ, выдыхая машинально скопившийся воздух и опуская до этого напрягшиеся плечи. Бледные бутоны изысканного цветка манят к себе, и парень подносит их к лицу, чтобы уловить тонкий розовый аромат. — Они такие прелестные, Кир. Спасибо огромное! — лёгкий поцелуй в любезно подставленную щёку не заставляет себя ждать.       И только по приезде домой он увидит среди многочисленных и забавных, и серьёзных историй Гречкина с торжества во «Вместе» свою фотографию с букетом, сделанную украдкой, и репостнет к себе без всяких комментариев. Кто захочет – тот поймёт. Правда, пришлось долго объяснять неугомонной подруге, что он забыл во всем известной Ламборгини, и правда ли их связывает любовь не только к математике. С отсутствием уточнения её настоящей продолжительности, конечно же.