всполохи света на потухших щеках

      – Где он?       – К-кто?       – Рыжий. Эспер. Иллюзионист. Где он?       – Я не знаю.       Чужие губы лопаются от удара кулака Дазая, как спелый виноград на жарком солнце. Даже шестерок в Портовой мафии выращивают так, чтобы они были готовы к истязаниям и увечьям. Но никто не готовит их к тому, что истязать их будет Дазай Осаму.       Юноша тяжело наваливается на мафиози, дыша тому в лицо и вдавливая дергающееся в попытках освободиться тело в стену. Глаза Дазая блестят в темноте, как у кота, который готовится разодрать попавшуюся в лапы птицу.       – Сыграем в игру? – бесстрастно спрашивает он, чуть только не задевая носом щеки мужчины.       – Дазай-сан, я клянусь, что ничего не знаю о том, что стало с тем эспером, – тихо произносит он на выдохе, жмурясь и стараясь не заглядывать в перебинтованное лицо напротив. – Прошу, отпустите.       – Правила такие, – продолжает кареглазый юноша, повышая голос, – ты рассказываешь все, что знаешь об иллюзионисте, и выигрываешь, получая в подарок быструю смерть. Продолжаешь молчать – и ты начнешь умолять меня о том, чтобы я поскорее отрезал тебе язык. И тогда побеждаю я.       С этими словами Осаму, крепко зажав подбородок мужчины в руке, почти нежно просовывает лезвие ножа в рот мафиози, царапая ему кожу щек и десен. На глазах жертвы появляются слезы. Глаза Дазая давно погасли.       – Я работаю простым смотрителем, прошу вас, у меня дома семья, – захлебываясь слюной и раня язык, умоляет мужчина.       – Я знаю, сколько Огай платит вам за молчание. Таким спектаклем меня не проведешь.       Слышится душераздирающий крик, тело шестерки дергается под Дазаем, а на асфальт влажно падает отрезанный кончик языка. Соленая кровь пачкает ободранные руки Осаму, но тот лишь продолжает острием ножа колоть порубленный язык мафиози.       – Расскажешь что-нибудь? – холодно интересуется Дазай.       – Кл..сь, нчг..о.       Мужчина начинает хрипеть, захлебываясь собственной кровью, его рвет желчью от болевого шока и вкуса металла в горле.       – Дазай, – хмуро просит Ода за его спиной, осторожно опуская руку на плечо юноши. – Возможно, он и правда не знает, куда Огай дел свидетеля.       – Значит, он бесполезен.       Отточенным движением Дазай вскрывает горло мафиози, отступая на шаг. Работа выполнена безупречно, с хирургической точностью – ни одна капля не попадает на рубашку юноши. Ода не отводит взгляд, его мало волнует дергающееся в последних судорогах тело, но то, как ведет себя Дазай в последние три дня его беспокоит.       С тех пор, как Накахара впал в кому, юноша ни разу не поспал. Он словно вывернул наизнанку свою кожу, облачившись в нее, как в броню. Они с Одой пытались отыскать Ремарка, который, казалось, просто исчез, но Дазай знал, что он все еще в Йокогаме, ждет, когда Осаму сломается, чтобы станцевать на его могиле.       Иначе, в чем еще смысл такой изощренной мести, кроме как посмотреть, как человек, искалечивший твою жизнь, страдает в агонии?       Но у Дазая на этот счет другие планы. Он пообещал Чуе вытащить его, а перед напарниками нарушать свое слово нельзя. Даже если это бывший напарник. У них оставалось совсем немного времени, и юноша вместе с Доком и Одой приняли решение, что единственный, через кого они могут выйти на Ремарка, это рыжий иллюзионист.       – Зачем ты убил его? – тихо спрашивает Ода, разворачивая к себе Дазая за плечо. Но натыкается лишь на пустое лицо юноши со впавшими щеками.       – Найдем другого. У нас нет времени на то, чтобы возиться с каждым из них, – отвечает Дазай, отрешенно почесав заклеенную пластырем щеку. – Прошло три дня из пяти, а мы ни на шаг не приблизились к Ремарку.       – Я понимаю, что ты…       – Не понимаешь, – грубо отрезает мафиози, впервые спуская своих чертей на Оду. Но ведь все когда-то бывает впервые, верно? – Я обещал. И я смогу спасти и тебя, и Чую. Нужно лишь еще немного информации.       Одасаку бессильно качает головой, видя, что мрачный, похудевший Осаму уже на пределе. Эти три дня он таскался по городу на износ, и кто знает, кишки скольких шестерок Огая были скручены в узлы его длинными пальцами. Жестокость, с которой Осаму прокладывал себе путь к Ремарку, ужасала даже Оду, который, будучи наемным убийцей в прошлом, повидал немало дерьма.       – Тебе нужен сон, – пытается вразумить его друг.       – На это нет времени, – сухо возражает юноша, чувствуя головокружение и потерю связи с внешним миром.       Ему и правда хочется спать, больше всего на свете. Но даже в те мгновения, когда он просто моргает, в голове тут же возникает картина освещенной зеленоватым светом комнаты. А в комнате Чуя, лежит и спит сном, от которого может больше не очнуться.       Поэтому Осаму не спит. Он рыщет, как гончая, пугая своими гнилыми клыками и когтями всех, кто пытается его вразумить. Чертов иллюзионист исчез из подвалов мафии несколько недель назад, и у него нет никакой информации о нем.       – Дазай.       – Молчи, прошу тебя, Одасаку. Не говори этого, дай мне еще немного времени. Я не смогу простить тебя, если ты что-то сделаешь с собой, – не оборачиваясь, хрипло произносит мафиози. – Дай мне хотя бы шанс попытаться.       И Одасаку дает его. За остаток ночи они вылавливают еще двоих, которые могли бы знать что-то о местоположении эспера. Но те хранят молчание, и Дазай избавляется от них точно так же, как и от остальных.       Рассвет выдается мрачным и холодным, не таким, каким должен быть в обычный летний день. Осаму вместе с Одой сидят на бетонном крыльце, которое плачет трещинами и курят в тишине. Волосы юноши давно не мыты и вьются от грязи, бинты он не менял со вчерашней ночи и теперь все тело зудит и колется от пыли и чужой крови.       – Дазай. Ты же понимаешь, кто может помочь нам узнать о нем, – спокойно говорит Одасаку, выпуская тяжелый дым из легких.       – Не знаю, – мрачный взгляд Дазая прожигает в асфальте дыру.       – Позвони ему. Он поможет. Ты же знаешь, что Анго по-настоящему ценит ваше общение. Я бы хотел с ним встретиться.       – Из-за «нашего общения» мы и оказались в этом положении, – отрезает мафиози. – Он предатель, Одасаку. Если бы не его интриги за спиной мафии, то ты бы не оказался там один на один с Жидом. Если я увижу Анго, то задушу предателя его же галстуком. Ты вообще видел какой у него скучный галстук? На таком только и хочется, что повесить его.       Ода, сидящий на ступеньку выше, твердо сжимает плечо Осаму. Тот не реагирует, продолжая глотать сигаретный дым. Мерзко, во рту словно умерло несколько кошек, а голова болит так, словно кто-то крепко приложил его о бетон.       – Осаму.       Юноша морщится.       – Не надо.       – Позвони Анго, он все еще твой друг.       – Даже думать мерзко, – юноше на рукав садится божья коровка. Он равнодушно отмахивается, стряхивая заодно руку Оды со своего плеча.       – Ты ведешь себя как неразумный ребенок. Ты и есть ребенок.       – А ты как мать Тереза с трехдневной памятью золотой рыбки, – в голосе Осаму нескрываемое раздражение. Но это ничуть не смущает Сакуноске.       – Что, гордость важнее жизни Накахары? – невозмутимо интересуется он.       Дазай поворачивает голову и несколько раз рассеянно моргает. Под его глазами лиловые тени, отчего глаза кажутся бездонными и холодными, словно выгоревшая зола. Ода поднимается на ноги, устало потягиваясь, заря окрашивает его почти живое лицо в розовый.       – Нет, – тихо отвечает Дазай, поднимая божью коровку с дороги и сажая ее на лист дерева. – Не важнее. Сакагучи – крайняя мера, если я пойму, что иного выхода нет. У меня еще осталось несколько вариантов, пора обратиться к самому нелюдимому из них. Отправим весточку и поедем к Доку, нам нужно отдохнуть.       Ода сдерживает улыбку, равнодушно пожимая плечами. Он хорошо выучил фразу «поедем к Доку». С дазаевского языка на человеческий она переводилась как «проторчать всю ночь возле постели Накахары и уснуть, вцепившись в его одеяло».       – Хорошо. Поедем к Доку, – мужчина отправляет окурок в урну и поправляет съехавший черный плащ с ссутулившихся плеч Осаму.       Отправив послание, они, к удивлению мужчины, и правда едут к полузаброшенному зданию, в котором их встречает писк приборов и обросший щетиной Док, который не отходил от Чуи все эти дни.       – Док, – Ода приветственно пожимает руку врачу, тот устало улыбается и идет варить кофе для него.       Да, внезапно и неожиданно для Дазая, эти двое отлично поладили, и эта новоявленная парочка друзей неплохо действовала ему на нервы. Для него здесь никто кофе не варит и пускают его сюда только ради одолжения, но юношу, в целом, это не волнует. Главное, что он может беспрепятственно навещать рыжего когда захочет.       Дазай спит почти четыре часа, когда его грубо будит чья-то костлявая рука. Еле разомкнув покрасневшие глаза, он облизывает сухие губы и через мутную пелену слепленных ресниц видит склонившееся над ним лицо Дока – мафиози уснул на холодном кафеле палаты, прислонившись спиной к стене.       – Вставай, неполноценный кусок дерьма. Тебе прислали ответ.       

––––––––––––––––

      – Быть лидером – значит стоять во главе организации, но также быть ее абсолютным рабом. Если это ради выживания организации и ее процветания, то я с радостью ступлю в любую грязь. Я буду взращивать своих подчинённых, давать им место, использовать их и избавляться от них, если необходимо. Я вынесу и совершу любые зверства во имя нее. Вот что значит – быть лидером.       Звук шагов Мори Огая тонет в ворсе мягкого ковра. Его принесли сюда недавно, вычистили бежевый ворс и оставили на холодной плитке. В зале собраний Портовой мафии стоит гробовая тишина, несмотря на то, что сейчас здесь находятся почти все исполнители и председатели, занимающие верховные должности.       Никто не шевелится. Никто не смеет громко дышать, глядя на то, как рука Мори в белой перчатке сжимает тяжелый мешок. Все знают, что это значит.        – Организация важна своим единством, и как хороший лидер, я не допущу того, чтобы в ней возник разлад. Сегодня один из бойцов предал мое доверие, связавшись с Дазаем, который пропал вместе с Накахарой, и передал ему важные сведения.       Пальцы разжимаются, и мешок падает на стол. Кто-то очевидно вздрагивает, стараясь унять дрожь, бьющую по оголенным нервам.       – Мафия не прощает ошибок. Я решил напомнить вам об этом.       Огай с равнодушным лицом развязывает мешок и мягко толкает его содержимое, пока голова предателя не прокатывается с глухим звуком к противоположенному концу длинного стола, оставляя за собой разводы крови на чистом столе.       На лице Кое не дергается ни один мускул, все остальные в немом ужасе таращатся на мутные зрачки, уставившиеся в потолок, рваные края кожи шеи и белеющую трахею. Все, что осталось от самого преданного цепного пса мафии Акутагавы Рюноске.       – Всем хорошего дня, не забудьте про документацию, которая должна лежать у меня на столе не позже шести вечера. И найдите, наконец, Дазая.       Слышатся звуки отодвигаемых стульев и спешных, срывающихся на бег, шагов. Кто-то наступает ногой на стекшую лужу крови, разнося ее по бежевому ворсу, раскрашивая его в цвет смерти.       Теперь испачканный ковер придется выкинуть.       

–––––––––––––––

      – Тебе не стоило связываться с Рюноске, – произносит Ода, щурясь на солнце и то и дело сверяясь с картой в руках. – Ты мог подставить его.       – Ерунда, – фыркает Дазай, крутя головой в разные стороны. – Огай ничего не сделает со своей преданной собачкой, а Акутагава-кун не настолько глуп, чтобы попасться. Он сумел раздобыть нужные сведения за несколько часов и это главное.       – Он может быть в опасности.       – Мое сердце тает от твоей доброты. Насколько я помню, мой воспитанник пытался прикончить тебя, когда ты спасал его жалкую шкурку из лап Жида.       – Неделю назад ты выстрелил в меня. Трижды, – напоминает мужчина.       – Я приготовлю для тебя самый твердый в мире тофу в качестве извинений, как и обещал когда-то, – руки Дазая поднимаются в миролюбивом жесте. После нескольких часов отдыха на кафеле возле койки Чуи он чувствует себя лучше. Голова прояснилась, руки перестали мелко трястись от бессонницы, а тошнота почти не беспокоила.       – Если он пострадает из-за того, что ты не хотел просить помощи у Анго…       – То это будет целиком вина его недальновидности. Смотри, Одасаку, это тот дом?       Акутагава смог выцепить из личных архивов Огая сведения о рыжем эспере, сотрудничавшем с Ремарком. Тот сумел скрыться, использовав свои иллюзии. Мафия не стала преследовать его, выбив всю нужную информацию, но у Дазая были свои мысли на этот счет.       И после того, как они с Одой ворвались в квартиру испуганного рыжего мальчишки, с помощью угроз, битой посуды и манипуляций, у них в руках наконец-то появилась тонкая ниточка, противоположный конец которой висел слабой петлей на шее Эриха Ремарка.        – Думаешь, что мальчишка не соврал? – спрашивает Ода, рассматривая мелькающие за окном автомобиля серые небоскребы.       – Нет, – голос Дазая полон спокойной уверенности. Теперь, наконец-то напав на след, он чувствует себя на своем месте.       – И адрес, который он нам дал… – мужчина сверяется с навигатором. – Детский приют?       – Да, детский приют. Ты же любишь сирот? – Осаму поднимает на друга тяжелый взгляд, но даже в нем мужчина может разглядеть искры расплавленного золота. – Тогда давай сначала заедем в магазин.       Идет четвертый день из опущенных Чуе пяти, и именно поэтому юноша с мужчиной находятся сейчас здесь – на деревянном крыльце приюта с огромными пакетами различных сладостей в руках.       – Не думаю, что все это так необходимо, – ворчит Дазай, кидая красноречивый взгляд на разноцветные упаковки, выглядывающие из пакетов. – Они же дети, едят мало. Вот я в их возрасте…       – Успокойся, нам нужно поговорить с директором. Кажется, я с ним где-то встречался, – задумчиво тянет Одасаку, почесав щетину и позвонив в дверь. – Будь милым и не вздумай пугать детей.       – Я всегда милый, – отрезает Дазай, взлохмачивая грязную челку. Ну, он хотя бы успел сменить бинты и теперь не выглядит, как персонаж дешевого фильма ужасов с кетчупом вместо крови на них. Только у Дазая в этом случае кровь была бы вполне настоящей.       Как только пожилая сиделка открывает двери, Осаму тут же вклинивается перед Одой, натянув на лицо самую обворожительную улыбку, какую только может из себя выдавить.       – Здрасьте, – начинает он, вежливо склонив голову, но хмурая женщина тут же перебивает его.       – Забор покрасьте, – гаркает она, придирчиво разглядывая кареглазого юношу и Одасаку за его спиной. – Мальчик, ты давно спал? Посмотри, какие синяки под глазами! Книжки небось допоздна читаешь, есть у нас тут такие любители, а потом носом в кашу клюют за завтраком. А рубашка почему не глажена? У нас сегодня как раз плановая стрижка всех деток, тебе бы тоже не мешало подстричься, ты погляди как оброс, голубчик. А вы, мистер, не лучше – лицо как у покойника бледное. Наверное, много курите?       С каждым словом невысокой, чуть полноватой сиделки глаза Дазая распахиваются все шире и шире. Растерянно поморгав, он оборачивается на друга, который стоит с точно таким же выражением лица. Их сейчас что, отчитали?       – Ну, стричься пойдете? Выглядите как два бандита, ну честное слово. Это ж вы о встрече с директором договаривались?       Осаму неуверенно кивает.       – Мы тут с пакетами, – на всякий случай уточняет он, словно это могло задобрить разбушевавшуюся старушку.       – Ну с пакетами, так с пакетами, заходите. Куда в обуви! – Осаму и Ода инстинктивно вжимают головы в плечи, быстро разувшись и сунув ноги в видавшие виды гостевые тапочки. – Пакеты свои в ту комнату отнесите, а потом я провожу вас.       На цыпочках, стараясь больше не сердить грозную сиделку, двое взрослых мужчин тихо относят пакеты, боязливо переглядываясь между собой.       – Знаешь, у меня никогда не было бабушки, – шепчет притихший Дазай, выкладывая упаковки сладостей на стол. – Но если бы она была такой, как эта милейшая старушка, то я бы, может, и человеком хорошим вырос.       – Согласен, – кивает Ода.       – Это ты меня-то старушкой назвал?       Вообще, Осаму тяжело застать врасплох. Еще тяжелее его напугать. Но эта женщина подкралась к нему так неслышно, что юноша подпрыгнул от неожиданности и тут же активно потряс головой в разные стороны.       – Нет-нет, я не то совсем сказал, да, Одасаку?       – Точно, – уверенно кивает друг.       – То есть я еще и глухая по-твоему? – прищурившись, уточняет сиделка, зачем-то потянувшись за стоящей в углу тростью.       Если их тут еще и побьют, то Дазай будет в абсолютнейшем восторге от этой женщины, но перспектива быть огретым тростью старушки юного мафиози совсем не радует.       – Извините мою непочтительность, – улыбнувшись, вполне искренне просит Осаму и заглядывает сиделке за плечо.       За дверью, вытянув носы, собирается небольшая разношерстная кучка детей разных возрастов. Словно голодные коты, они идут на незнакомый шум и шуршание упаковок, прижимаясь друг к другу. Дазай равнодушно отводит взгляд, видя, что Одасаку начинает расплываться в сентиментальную лужу.       Нужно что-то делать.       – Как к вам можно обращаться? – интересуется Дазай, игнорируя любопытные взгляды сирот.       – Мое имя Акира, – произносит сиделка, ловя за ухо лохматого мальчишку, который попытался стянуть со стола шоколад. Ода за ее спиной тут же протягивает ему три плитки.       – Акира-сама, у нас важная встреча с вашим директором, не могли бы вы проводить нас? – юноша и сам чувствует, что начинает млеть в присутствии этой женщины, от которой пахло лимонным пирогом и любовью к своим воспитанникам. И неважно что эту любовь она вымещает на одном из мальчиков прямо сейчас, таская того за ухо за устроенную потасовку.       – Тоши-кун, проводи голубчиков к Кондо-сану, он у себя в кабинете, – не выпуская из руки трость, куда-то в толпу кричит она, пока перед посетителями не вырастает долговязая фигурка мальчишки.       Тоши выглядит как самый заядлый задира, но он молчит всю дорогу, пока ведет их на второй этаж. Осаму задумчиво рассматривает пыльные ковры под ногами, а на Оде повисло сразу три маленьких девочки, и ему пришлось взять одну из них на руки.       От Дазая дети держатся подальше, что не может не радовать хмурого юношу. Наконец, Тоши оставляет их возле тяжелой дубовой двери, от которой исходит практически осязаемая аура недружелюбия. Мальчишка, боязливо обернувшись на нее напоследок, кубарем скатывается с лестницы. Дазай может поклясться, что если он проведет языком по этой двери, то почувствует вкус детских слез, которыми она пропитана.       Ода ласково треплет озирающихся девочек по волосам и стучит в дверь. Слышатся неторопливые шаги, а затем дверь распахивается, и на пороге вырастает высокий мужчина с бесстрастным взглядом.       – Дазай Осаму и Ода Сакуноске, я полагаю? – низким голосом спрашивает он, не торопясь приглашать мужчин в кабинет. Дазай внутренне тут же выпускает свои иголки, чувствуя, словно его погладили против шерсти. Если у него такие ощущения, то чувствуют здесь напуганные дети?       – Вы очень проницательны, Кондо-сан, – не только этот мужчина любит внушать остальным невольный страх перед собой. Глаза Дазая сочатся приглушенной угрозой. – До нас дошли весьма интересные слухи, мы войдем?       Не дожидаясь ответа, юноша слегка отодвигает плечом замершего директора, заваливаясь к нему в кабинет. Здесь пусто, темно и влажно, а в воздухе пахнет едкими благовониями. Осаму морщит нос и опускается на один из стульев, закидывая ногу на ногу.       – И что же привело вас сюда? Хотите приютить у себя ребенка? – усмехнувшись, спрашивает Кондо, усаживаясь за стол и скрещивая на груди руки.       – Нам было бы интересно узнать о местоположении человека, который пришел к вам месяц назад искать помощи, – картинно вздохнув, произносит Осаму. На его лице появляется улыбка, когда он замечает дрогнувший уголок рта мужчины.       Облокотившись на свои руки, юноша любезно продолжает:       – Вам нужно его имя или вы сами догадаетесь?       Ода хранит молчание, его волнение можно угадать лишь по указательному пальцу, который отбивает один и тот же ритм на своем колене.       – Мое время очень ценно. Поэтому, господа, если вас не интересует ребенок, то я могу лишь указать вам на дверь.       Недовольно щелкнув языком, Осаму медленно поднимается со своего стула и опускает руки на влажную поверхность стола. Директор не отстраняется, продолжая смотреть в черные глаза мафиози.       – Любезный Кондо-сан, боюсь, что вы не понимаете…       Юноша замолкает на середине фразы, чувствуя, словно его кто-то мягко дернул за волосы у виска. Поведя головой, он оглядывается на недоумевающего Оду, который одними губами спрашивает, все ли в порядке.       Но Дазай и сам не может сказать, ведь что-то снова щекочет его пальцы и шею. Красная, невидимая для остальных нить слабой петлей падает на мизинец юноши. Он опускает взгляд, чувствуя, что нить мягко натягивается, звеня в его голове неясной мелодией.       – Одасаку, – отрешенно произносит Дазай, делая шаг к двери. – Поговори, пожалуйста, с Кондо-саном, я отлучусь на несколько минут.       – Как скажешь, – обеспокоенность в голосе прячется так глубоко, что ее слышит только Осаму. Он едва заметно кивает другу и выходит из кабинета.       Темные стены, темная лестница, темный коридор подсвечиваются алым свечением. Дазай зачаровано рассматривает свою руку, поднимает ее перед лицом и слегка тянет в сторону, чувствуя, что звенящая нить зовет его. Вот так ощущаются чужие способности, как чье-то волшебство на твоей коже?       Осаму всегда мечтал полетать вместе с птицами.       Красная нить ведет его на первый этаж. Кажется, что это остатки бессонных ночей дают о себе знать, но Осаму знает, что это не так. Он чувствует, что все его ощущения, все тревоги, все то, что он искал столько лет, сплелись в одну эту нить и теперь он сумеет ответить на свой самый главный вопрос.       Солнечный свет впитывается в нить, которая просачивается через белые двери. Осаму легко толкает их, оказываясь в большой, теплой библиотеке. Осмотревшись, он вдыхает в себя запах страниц и старых сказок. Пыльные портьеры цвета гранатового вина почти не пропускают свет, но Дазаю он и не нужен – тьма его стихия.       В библиотеке никого, сквозняк перелистывает желтые страницы, читая свои любимые истории. Осаму неслышно приближается к одному из шкафов с книгами, протягивая руку к чему-то безумно важному. Но нить рассыпается, оставляя его одного.       Дазай кладет ладонь на одноцветный корешок и плавным движением вытягивает старую книгу без названия. На черной обложке ничего нет, ни единого символа, но юноша задерживает дыхание, чувствуя, как начинают дрожать кончики пальцев из-за вспыхнувшего под ними знакомого лазурного отблеска.       Он задумчиво опускается на пол, касаясь затылком обложек книг, и открывает первую попавшуюся страницу. Она пуста. Следующая исписана аккуратными сиреневыми иероглифами, а после нее вновь следует пустая страница.       Дазай действует наугад, открыв случайный разворот. «Разум может ошибиться, но кровь – никогда». Юноша проводит пальцем по написанному, пытаясь понять, что чувствует его кровь прямо сейчас. Вокруг него танцуют воспоминания, обрывки из не его жизни, он протягивает руку, чтобы наконец схватить за хвост хоть одну мечту, но.       Но.       – Мне тоже очень нравится эта книга, – произносит мягкий голос возле его уха. – Я рад, что вы нашли именно ее.       Время поворачивается в другую сторону, возвращая воздух в легкие Дазая. Он касается ладонью своих волос, оттягивает их до боли и поднимает взгляд, встречаясь с удивительными глазами цвета ночных фиалок.       – Привет, – выдавливает он, разглядывая сидящего возле него хрупкого подростка с пепельными, почти выбеленными пургой волосами. – Я не заметил тебя.       – Простите, что напугал вас, – тут же спохватывается мальчик, подскакивая на ноги. – Я окликал вас несколько раз, но вы были слишком увлечены книгой.       Мальчишка выглядит таким виноватым, что улыбка непроизвольно трогает тонкие губы мафиози. Он наконец отрывает взгляд от странных, кошачьих глаз мальчика и поднимается на ноги вслед за ним.       – Как тебя зовут? – интересуется он, передавая самую обычную книгу в бледные руки сироты. Он с готовностью принимает ее и кладет на место, приветливо улыбаясь незнакомцу.       – Ацуши. Мне нравится прятаться здесь за портьерами, только не рассказывайте, пожалуйста, об этом никому, – он легко запрыгивает на высокий подоконник и склоняет голову на свое плечо. – Вы пришли сюда, чтобы найти себе ребенка? Разве вы не слишком молоды?       На вид новому знакомцу Дазая от силы лет тринадцать, но необычные глаза спокойные и тихие, и может показаться, будто они принадлежат старому мудрецу. При этом поведение мальчика все насквозь такое искреннее и приветливое, что даже Осаму не чувствует, что общество Ацуши его утомляет.       – Не совсем, – отвечает Дазай, с интересом разглядывая платиновые пряди. – Я не нашел здесь то, что искал.       – Жаль, – мальчик болтает в воздухе ногой и выглядит действительно расстроенным. – Может вам поговорить с Акирой-сан? Она все знает.       – Охотно этому верю, Ацуши. Знаешь, мне, пожалуй, пора, – Осаму машет на прощание рукой и медленно идет к двери, пытаясь собрать внутри себя все то, что ускользнуло и то, что казалось важным.       – Всего вам хорошего! Надеюсь, что вы обязательно найдете то, что ищите.       Дазай оборачивается и видит на лице мальчишки такую добрую улыбку, что черная, остывшая кровь в его венах вскипает, заставляя убраться прочь от обжигающего света, который излучает этот странный мальчик.       В голове Дазая всего одна мысль: «что все это было»? И с этой же мыслью он сталкивается с Одой, который о чем-то тихо переговаривается с директором. На немой вопрос в глазах юноши его друг лишь качает головой.       – Я хотел бы поговорить с вами, – вдруг произносит мужчина, убирая руки за спину. – Наедине.       – С удовольствием, – растерянно соглашается Осаму и возвращается в мрачный кабинет.       Закрыв за собой дверь, директор делает несколько кругов по кабинету прежде чем заговаривает:       – Я знаю, кто вы такие.       – Это очень лестно, – откинувшись на спинку стула, отвечает юноша.       – Месяц назад к нам на порог заявился мужчина, просящий укрытие. Наш приют частный, мужчина рассказал ужасную историю, и я пустил его на этот порог, – мужчина поправляет высокий ворот своей рясы.       – И где же этот мужчина сейчас? – чуть подав корпус вперед, спрашивает Дазай. Его руки начинают зудеть от напряжения, поэтому он складывает их перед собой в замок.       – Знаете, Дазай. Жизнь директора детского приюта нелегка. Приходится сталкиваться с самыми разными детьми. И я не отказался бы от вашей помощи.       – Прошу простить, я бы дал вам номер моего парикмахера, но, увы, обычно я стригусь сам, – Осаму вскидывает брови и слегка потряхивает головой, чтобы пряди полностью закрыли его правую часть лица.       – Вы считаете себя остроумным?       – Все уверяют меня в этом. Так ваша проблема не в этой ужасной стрижке «горшком»? Какое облегчение.       Мужчина смотрит на язвительного юношу через полуопущенные веки, словно решая, точно ли он тот самый человек, который может ему помочь.       – Скажу прямо – нужный вам эспер все еще под моей защитой только потому, что мафия не смогла бы дать мне то, что я ищу. Но вы, Дазай, можете.       – Не тяните резину, я очень тороплюсь, – холодно произносит Дазай, покачивая в воздухе лакированным ботинком.       – В нашем приюте есть один не совсем обычный ребенок, – он делает акцент на предпоследнем слове. – Скажу честно, мальчишка мне приятен, хоть он и никогда об этом не узнает. Избавляться от него или выгонять на улицу сейчас, когда он еще мал, я не намерен. Но, тем не менее, мальчик обладает уникальным даром, который он не может контролировать. Он уже убил троих.       – О, сколько ему говорите?       – Четырнадцать.       – Что ж, в его возрасте три человека еще не показатель, не волнуйтесь. Может, к восемнадцати он натренируется и жертв станет больше.       – Ваша язвительность вам не идет. Этого я и боюсь. С каждым годом он становится все сильнее, уже сейчас мне сложно с ним справляться. Знаете, его нашли совсем крошечным в своем доме, а рядом лежали растерзанные мужчина и женщина. Мальчик, сам того не зная, стал убийцей в пять лет, вспоров животы собственным родителям.       – Мило.       – Он все чаще теряет контроль, хотя даже не догадывается об этом, сидя в подвале на цепях. Поэтому я прошу вас пообещать мне, что, когда придет время, вы возьмете его к себе, чтобы научиться справляться со зверем, что живет внутри него.       – Разве я похож на циркового дрессировщика? – сухо интересуется мафиози.       – Нет. Вы похожи на человека, которому очень нужно узнать, где находится мистер Ремарк, – в глазах директора появляется стальной блеск. – Ваша способность – единственное, что может помочь мальчику. Пообещайте, что в день, когда я постучусь в ваши двери, вы откроете и примите к себе мальчишку. И я выдам вам Ремарка.       Осаму не сводит острого взгляда с серого лица директора, обдумывает сложившуюся ситуацию и косится на часы. Если он согласится, то все значительно упростится. Если он согласится, Ода и Чуя выживут.       – Обещаю, – неохотно цедит Дазай, поднимаясь на ноги. – Надеюсь, что мальчишка прикончит вас раньше, чем мне придется сдержать свое обещание. Адрес.       Юноша требовательно протягивает ладонь и терпеливо ждет, пока директор выводит красной ручкой аккуратные иероглифы, а затем передает записку Осаму.       – Я не горжусь своим поступком, но мальчишка мне дороже, чем незнакомец, за которым охотится тень мафии, – на выдохе уточняет мужчина.       – Меня не волнует ваше душевное состояние.       – Спасибо.       Дверь громко хлопает за спиной Дазая, и он обреченно выдыхает, зарываясь рукой в слипшиеся волосы. Морщится, чувствуя себя грязным, и поднимает уставший чайный взгляд на Оду, который ждет его возле двери.       – Что он хотел?       – Отдать мне это, – юноша вяло машет запиской в воздухе. – Завтра все это закончится, Одасаку.       – Что ты пообещал ему?       – Ничего из того, что собирался бы когда-нибудь выполнить.       Губ Осаму касается тонкая улыбка, он в непонятном порыве утыкается лбом в плечо друга и прикрывает глаза. Мужчина неловко хлопает его по спине, молча кивая, а затем спохватывается:       – Да, Дазай. Завтра все это обязательно закончится. Нам нужно отдохнуть, не хочешь кофе?       – Только если ты угощаешь.       Они покидают приют, чувствуя на своих спинах чужие взгляды сирот. Большинство из них ждет незавидная жизнь, но не Осаму судить об этом. Он предпочел бы провести свое детство здесь, среди сверстников и рядом с Акирой-сан, чем в собственном доме, который он давным-давно забыл и вычеркнул из своей жизни.       Повинуясь предчувствию, мафиози оборачивается и встречается с грустными глазами цвета фиалкового поля, которые смотрят на него из пыльного окна библиотеки. Дазай поводит рукой в воздухе в прощальном жесте и уходит вместе с Одой, больше не оборачиваясь.       Одасаку приводит их в небольшую кофейню, заказывая себе черный кофе и пряный моккачино для Дазая. Стоило им только присесть, как он валится головой на стол, забыв подложить под нее руки, и принимается жалобно хныкать.       – Бо-ольно, – куда-то в стол протягивает он. – Почему все так сложно.       – Все просто, – возражает Ода, принимая из рук официантки напитки. – Адрес есть, Док уверен в своих прогнозах, завтра мы поймаем Ремарка, и ты отменишь способность. А после этого мы плюнем на крыльцо здания Портовой мафии и слиняем куда-нибудь в Мексику.       Дазай поднимает повеселевший взгляд.       – Почему в Мексику?       – Никто в Йокогаме не умеет нормально готовить тако. Ради этого стоит съездить в Мексику.       – А, я куплю нам сомбреро! И пончо, и мы отрастим усы, Одасаку, пообещай, что мы отрастим усы! – Ода понимает, что юношу ведет, как это бывает обычно, когда он загорается какими-то детскими идеями. – Ты вообще видел осликов? Они ужасно милые, я бы купил себе несколько штук, но в контейнере их негде держать, мне и так пришлось нанимать для Порции сиделку. О-о, а на Дне Мертвых я наряжусь тобой, а ты мной.       – Дазай.       – Хех, тебе даже костюм не нужен будет! Повесим на тебя табличку с рассказом о всей произошедшей херне, будем говорить, что ты восстал из мертвых. Но, кстати, ты знал, что в Мексике почти никто не пьет?       – Дазай.       – Интересно, сколько стоят билеты? – с этими словами неугомонный Осаму лезет за телефоном, что-то быстро настукивая на нем. Ода вздыхает и качает головой, глядя на это ребячество.       – Эй, Дазай.       – А? – мафиози отрывает лихорадочно горящий взгляд от телефона и смотрит на друга.       – Ты локтем в кофе залез.       Зашипев, Осаму дергает рукой, разбрызгивая шоколадный напиток по всему столу. Он выглядит ужасно расстроенным, когда к нему подбегает девушка, чтобы убрать разводы.       – Наверное, не судьба мне пить кофе, – вздохнув, резюмирует Дазай.       – Значит, пей чай.       Они еще недолго сидят в этом месте, ловя последние блики летнего дня, болтая о чем угодно, но только не о завтрашнем дне. У Дазая на душе не только кошки скребутся, но и скорпионы, и крысы, и прочие твари. Но он отбрасывает гнетущие мысли, искренне наслаждаясь тихим разговором с другом.       – Одасаку, – зовет он, задумчиво улыбаясь.       – М?       – Просто я очень рад, что ты здесь.       Мужчина ничего не отвечает, но ласковый взгляд, направленный на юного мальчика, говорит сам за себя.       

––––––––––––––––

      Эту ночь Дазай снова проводит в импровизированной палате Чуи. Док каждый раз косится на него с недоверием, словно боясь оставлять мафиози наедине со своим рыжим другом. В ответ на это Осаму лишь холодно улыбается.       – Боишься, что я на него плохо влияю? Обещаю, мы не будем болтать допоздна, мамочка, – колючий, словно еж, юноша лишь ближе подсаживается на неудобном табурете к кровати Чуи.       Док смотрит с презрением и уходит, запирая комнату на ночь. От кого? Неизвестно. Воровать здесь, кроме спящего Накахары и тринадцати оставшихся орущих куриц, собственно, нечего. Осаму медленно моргает, залипнув на ускользающую по стене тень врача.       – Твой дружок просто отвратителен, как ты вообще общаешься с подобным занудой? – вслух произносит он, лениво потягиваясь и переводя взгляд на напарника.       Сердце сводит глухая боль, перерезывая в органе вены, клапаны и артерии.       Набрав в легкие побольше воздуха, Осаму задерживает дыхание до тех пор, пока в глазах не начинает темнеть, а голова кружиться. Тогда он выдыхает и кладет голову рядом с высохшим плечом Чуи.       Ему страшно, но рыжему, наверное, еще страшнее. Осаму знает, что тот боится темноты. Поэтому он так любит солнечный свет и лимонное мороженое. А может, ему наконец-то снятся сны, которые он так отчаянно желал увидеть.       – Эй, чиби, – зовет Дазай, стараясь не смотреть на проступающие сиреневые вены на тонких запястьях, высохшие щеки и белые потрескавшиеся губы. – Ты знал, что сновидения помогают предотвратить психоз? Может потому, что ты их не видишь, ты и стал таким маленьким злым психом?       – Иди нахер, перебинтованная тупица. Здесь только один псих, разговаривающий сам с собой, – отвечает себе Осаму, пытаясь подражать манере разговора Чуи. Выходит так похоже, что начинает щипать глотку.       Зеленоватая лампа снова тихо мигает над головой, а спустя полчаса, проведенные в тишине, совсем гаснет. Дазай вздрагивает, выныривая из размышлений. Его глаза быстро привыкают к темноте, как и всегда. Он долго рассматривает лицо Чуи, прежде, чем в комнате звучит его шепот:       – Наверное, тебе ужасно одиноко лежать здесь в темноте. Я побуду с тобой до утра, чиби. Завтра это закончится, и потом мы снова сможем выдергивать друг другу волосы и драть глотки в оскорбительных криках. Обещаю, когда ты поправишься, я постараюсь быть тем, кого ты захочешь видеть рядом с собой. Я такой идиот, Чуя.       Лампа перегорела, поэтому никто, заглянувший сюда, не смог бы увидеть в темноте, как Осаму уснул на стуле, положив голову на подушку бывшего напарника, путаясь носом в отросших волосах цвета жаркой облепихи. И только под самое утро, когда рассвет обжег его веки алым заревом, вошедший Одасаку увидел, как крепко ладонь Дазая сжимала теплые пальцы спящего глубоким сном Чуи.       Тяжело вздохнув, мужчина вышел, подарив Осаму еще несколько часов тревожного сна.       

–––––––––––––––

      – Ты уверен, что место верное? У нас нет права на ошибку, – мрачно закуривает Док, заполняя салон своего автомобиля дымом.       – Абсолютно, я все проверил. Ты уверен, что твои расчеты верны? Погрешность хотя бы в один час может стоить Чуе или Одасаку жизни, – руки Осаму лежат на руле, он настоял, что поведет чужую машину сам. Сидеть без действия было невозможно, внутренности мафиози тряслись так, что кишки заворачивались в узел. Но об этом, конечно, никто узнать не должен.       Слишком много поставлено на кон.       – Абсолютно, – врач выдыхает дым в лицо собеседника, а когда он рассеивается, то видит каменное лицо Дазая, который смотрит на него с раздражением.       – Кого мы ждем? – интересуется Ода. Он, как обычно, единственный выглядит невозмутимым.       – Кого-то рыжего, кого-то слишком громкого и кого-то, очевидно, опаздывающего, – произносит Док, выглядывая среди толпы своего друга.       – Тачихара Мичизу, – поясняет Оде Дазай. – Одна из не очень-то и преданных зверушек Огая.       Док тут же ощетинивается, бросая на юношу злой взгляд.       – О чем ты говоришь? Тачи один из лучших бойцов мафии, он предан организации.       – Да? А я тогда люблю Огая, как родного дядюшку.       В душной машине и без того напряженная атмосфера, но после обвинения Дазая в сторону Тачихары становится совсем невыносимо. Ода вежливо прочищает горло, указывая на кого-то пальцем:       – Это он?       Осаму молча кивает, мигая фарами мальчишке. Тот залетает в салон, плюхаясь на заднее сиденье рядом с Одой, окидывает его равнодушным взглядом и тянется к Доку, чтобы потрепать его за плечо.       – Привет.       – Привет, Ода… – но тут глаза подростка расширяются до размеров чайных блюдец, а голос срывается на крик: – Твою мать! Дерьмо!       – Тачи, не ори, – закатывая глаза, тихо просит Док, но поток брани становится только громче и красноречивее.       – Пиздец! Ахереть просто, выпустите меня из машины! – Тачихара с визгом принимается отрывать ручку задней двери, пока Док не перехватывает его руки.       Ода задумчиво переводит взгляд на раздраженного Дазая.       – Вот как надо правильно реагировать на восставшего мертвеца, а не сигать к нему на шею.       – Приму к сведению. Мичизу! Замолчи и слушай.       Дазай практически рычит, оборачиваясь к Тачихаре и встряхивая его за грудки. Встретившись с черными, злыми глазами, подросток бледнеет, вот теперь ему становится по-настоящему страшно.       – Ты тоже здесь, – тихо произносит он, мгновенно успокаиваясь. Его вопросительный взгляд устремляется на Дока.       – Это проблема для тебя?       – Мори-сан повесит меня за один только этот разговор, – обреченно выдыхает Тачихара, отстраняясь от хватки Дазая и задумчиво забиваясь в самый угол.       – Еще чего? Он не узнает, – с каждым мгновением Осаму становится все более распаленным и нервным. – Нам некогда…       – Я не хочу отправиться вслед за Акутагавой, – неожиданно твердым голосом отрезает Мичизу. – Ты хотя бы в курсе того, что Мори-сан казнил его? Голова Рюноске прокатилась по столу во время совета. Хотя кому я вообще это рассказываю? Тебе всегда было плевать на него. Дело в том, что Рю пришлось отдуваться за тебя. Снова. Авторитет Мори-сана заметно пошатнулся после того, как ты во всеуслышание бросил в его лицо угрозы и исчез. Ему пришлось пойти на эту меру, чтобы пресечь слухи. Это твоя голова должна была быть в том мешке, не его.       Неожиданная новость выбивает из Дазая воздух, несколько секунд он молчит, переваривая услышанное. Рюноске погиб из-за него? Юношу начинает мутить, но на его плечо сзади опускается рука Оды.       – Дазай, ты сможешь поскорбить о нем чуть позже. Сейчас главное не допустить, чтобы погиб кто-то еще, – тихо произносит он, ободряюще сжимая ладонь.       Но Дазая не отпускает. В голове проносятся сотни отвратительных поступков, главный из которых – его жестокость по отношению к бедному мальчишке. Перед глазами очень ярко стоит лицо Рюноске, который навещал его в больнице с апельсинами.       Дурной рок. Чуя скоро тоже умрет из-за тебя.       – Сейчас это неважно, – хрипло выдыхает Осаму, отворачиваясь и зажмуриваясь. – Док, ты рассказал ему, что происходит?       – В очень общих чертах.       – Где Чуя? – мрачно перебивает их разговор Тачихара.       Дазай смотрит на Дока с осуждением.       – Не прожигай во мне дыру, это был не телефонный разговор, – отвечает мужчина на его безмолвный укор. – Давайте введем его в курс дела, у нас на счету каждый час.       Дазай паркует машину в менее людном месте и тут же закуривает, уже привычно глотая дым и обжигая им горло. Страшно. Ему чертовски страшно, он чувствует презрительный взгляд Тачихары, направленный в его спину. Как только Док заканчивает рассказ, подросток начинает недобро коситься на Оду.       – Я правильно понимаю, что если я сейчас застрелю его, то Чуя пойдет на поправку? – сухо интересуется он, мгновенно превращаясь из шаловливого мальчишки в жестокого наемника мафии.       – Родной, успокойся. Есть шанс спасти жизнь им обоим, и мы рискнем. Чтобы все прошло по плану, мы и обратились к тебе, – Док открывает окно, пытаясь проветрить машину.       – Успокойся? Чуя уже две недели медленно умирает, а я должен помогать им? – холодная ярость душит его за горло. – Я не узнаю, тебя, Док.       В это мгновение, молчавший всю дорогу Ода, не глядя, бьет Тачихару локтем в лицо, разбивая тому нос.       – Извини, но стрелять в меня в этой машине ты точно не будешь, – голос Одасаку спокойный, но в нем чувствуется что-то, что заставляет подростка прислушаться к его словам.       – Ты просто идиот, если пытаешься убить эспера, забыв, какая у него способность, – скрипя зубами, выдавливает из себя Дазай. – Вытирай свои сопли и слушай внимательно, что от тебя требуется. Нам известен адрес, где Ремарк прячется. Он ни о чем не догадывается, поэтому застать его врасплох не составит труда.       – Погодите, – Тачихара, приложив сухую салфетку к разбитому носу, лезет испачканной рукой в карман, вытаскивая оттуда чью-то записку.       Не дожидаясь разрешения, Осаму выдергивает ее и быстро пробегается глазами по содержимому, чувствуя, что затылок начинает холодеть от страха.       – Что там? – осторожно интересуется Ода.       Мафиози молча передает смятый, испачканный в крови листок другу и медленно опускает бледное лицо в свои руки, лежащие на руле.       – Он знает, – произносит Одасаку, сминая записку. – Откуда он мог узнать? В записке адрес, который дал нам директор приюта и приписка о том, что он ждет нас.       – Нельзя медлить, – вдруг срывается Дазай, заводя машину. – Сколько часов до того, как нужно отменить способность?       – Четыре.       – Мы должны схватить его раньше, ни в коем случае не давая ему коснуться меня. Свяжем, запрем где-нибудь, пока время не придет. Кто-то сдал ему нас, не думаю, что это директор.       – Но больше некому, – возражает Ода.       Выруливая на шоссе, Дазай со странным выражением лица косится через зеркало на притихшего Мичизу.       – Теперь он знает, и вряд ли будет так просто сидеть и ждать нашего прихода, – задумчиво тянет Док. – Хотя с другой стороны, зачем тогда он передал записку с адресом?       Этот вопрос остается без ответа. Юноша просит Одасаку проверить, что находится по адресу, а сам выжимает газ и несется в сторону выезда из Йокогамы.       – Кажется, это парк аттракционов, – еще раз сверившись с телефоном, кивает мужчина.       – Парк аттракционов?       – Заброшенный.       – Какого черта ему там понадобилось? – цедит Дазай, краем глаза проверяя маршрут на телефоне.       – Мы как в тупом ужастике, – хмуро заявляет Тачихара, водя пальцем по стеклу.       – Тогда тебя съедят первым, – фыркает Док.       – Эй, Мичизу? – окликает подростка Осаму. – Среди нас ты единственный с боевой способностью, поэтому не вздумай облажаться.       – Ну спасибо, – вздыхает Ода. – Я был наемником с одиннадцати лет.       – Зато Мичизу может скатать в гармошку все колесо обозрения. В отличие от способности Чуи, он может управлять металлом и на расстоянии, верно говорю?       – Верно, – еле слышно ворчит мальчик.       – Главное – не убить и не отменить способность раньше, или позже времени, – в сотый раз напоминает Док. – Тачи, ты слышал? Его нужно просто задержать.       – Да понял я, понял! – вскидывается Тачихара, поправляя съехавший с носа пластырь. – Не тупой. Скоро мы приедем?       – Осталось минут десять пути, – произносит Дазай, и никто не слышит ничего похожего на неуверенность в его голосе, хотя внутри он просто варится в ней.       Оставшуюся дорогу они едут в тишине. Осаму с тоской слышит, как о стекло разбиваются первые тяжелые капли – до Йокогамы наконец-то дошли сливовые дожди. Вдалеке слышатся первые раскаты грома, и юноша приоткрывает окно, чтобы холодная вода освежила его лицо.       Город остается позади, неудивительно, что парк аттракционов разорился – мало кто захочет тратить половину своего выходного для того, чтобы прокатиться на карусели. Осаму сворачивает в последний раз, выезжая на ухабистую, размытую паводками и дождями дорогу.       – Я вижу горки впереди, – чуть слышно говорит Док, пытаясь сохранять привычное хладнокровие.       – Почти приехали, – хмуро объявляет Дазай, и через несколько минут они въезжают в сам парк. – Неудивительно, что здесь его не смогла отыскать даже мафия.       И он прав. Его спутники затихают, чувствуя вокруг себя гнетущую атмосферу покинутого места. Краска на аттракционах облупилась на солнце и местами слезла, ржавчина съела некогда яркие таблички, покусала цепи качелей. Заросшая травой земля, покосившиеся лавки впитали в себя отголоски детского смеха, отдавая его порциями, когда по ним начинал барабанить холодный дождь.       Все четверо выходят из машины, прислушиваясь к звукам. Все здесь скрипит, стонет и плачет от запустения, изливается мазутом и сгнившими остатками еды.       – Кажется, что здесь никого нет, – Ода осторожно окунает пальцы в застоявшуюся воду, которая натекла в ржавый автомобиль, изживающий свой век под гнетом стихии.       – Он здесь, – уверенно произносит Дазай.       Он не обращает внимания на то, как дождевая вода стекает под его бинты, пропитывает черный плащ и мягко капает с пушистой челки. Не оборачиваясь на спутников, он идет по дороге, минуя тир, комнату смеха и детскую карусель, медленно крутящуюся от порывов ветра.       – Дазай?       Юноша оборачивается на голос Оды. И хотя мужчина стоит близко к нему, его силуэт растворяется в потоках дождя. Осаму жмурится, отплевываясь от воды и пытаясь ладонью хоть немного укрыться от слепящей стихии.       – Что?       – Как ты?       Вода сминает траву, выполаскивает последние цвета из вывесок. Осаму смотрит на друга, чувствуя щемящую тоску в груди. Он мягко улыбается, чуть повысив голос:       – Скоро буду в порядке.       – Нам нужно разделиться, – Док появляется за его спиной, в промокшем черном пальто и перчатках. – Иначе мы будем искать его несколько часов, а у нас осталось, – смотрит на часы, – не больше трех.       – Мы с Одасаку пойдем к северной части парка, а вы с Мичизу проверьте вход и колесо обозрения, – глотая дождь, кричит Осаму, его голос тонет в раскате грома над их головами.       – Он ждет тебя, не лучше ли взять с собой Тачихару? Он сможет защитить тебя от Ремарка или, если понадобится, его от тебя, – возражает Док, выкидывая промокшие перчатки в лужу с выцветшей травой.       Лицо Осаму трогает холодная полуулыбка.       – Последнее более вероятно. Я верю себе и Одасаку, проконтролируй, чтобы Мичизу не натворил глупостей.       Махнув рукой, Дазай разворачивается, увлекая за собой Оду, и их фигуры смывает серый дождь. Док поднимает задумчивый взгляд в небо, снимает очки и убирает их в карман тяжелого, пахнущего мокрой шерстью пальто.       – Удачи, – глухо произносит он и идет искать Тачихару.       Каблуки ботинок врезаются в рыхлую грязь, оставляя за Одой и Дазаем цепочку неровных следов. Они идут молча, стряхивают мокрые пряди с глаз. Обоим хочется курить.       Внезапно Дазай тормозит, приседая на корточки возле покосившегося контейнера и поднимая затравленный взгляд на товарища. Тот поднимает брови в немом вопросе.       – Следы, – одними губами, искусанными от нервов, произносит юноша. – И там, в белой траве, окурок и выпавший чек.       Ода подходит к поднявшемуся на ноги Осаму, который сверлит хмурым взглядом зияющий черный проем без двери.       – Он ведет себя подозрительно неосторожно, – спокойно говорит мужчина, проверяя пистолеты на грудной портупее.       – Он ведет себя как человек, который хочет, чтобы его нашли, – качает головой мафиози, и мокрые бинты сползают серой кашей с его лица.       – В таком случае, нас ждет ловушка.       – Но, в любом случае, у нас нет выбора.       Оде нечего возразить. Они долго смотрят друг на друга, как будто это может помочь найти решение их проблем, но, в конце концов, одновременно прерывают это молчание и делают шаг к вагончику с покосившейся вывеской:       «Комната ужаса: вкуси свои кошмары». И чуть ниже приписка, сделанная более свежей краской «и умри в мучениях».       Осаму хочет идти первым, но Ода твердой рукой преграждает ему путь. Взгляд серых глаз неумолим, он едва заметно качает головой, и Дазай, несмотря на кричащее внутри предчувствие, уступает. Спина мужчины исчезает в темноте, и тут же слышится тихий щелчок оружия, снятого с предохранителя. Юноша, едва задев плечом проржавевший металл прохода, заходит следом.       Его кошачьи глаза быстро привыкают к темноте, он переводит дыхание, успокаивая сердцебиение и на его лице появляется собранное выражение. Легкий тремор в кончиках пальцев уходит, уступая место холодной сосредоточенности.       Сейчас он дикий зверь на охоте – без права на эмоции и ошибки. Лишь контроль, спокойствие и готовность действовать. Это то, что находится в крови Дазая, царапается на уровне инстинктов, течет вместе черной кровью по венам.       Внутри с тихим треском горят редкие лампочки синего цвета, и их свечение не оставляет сомнений, что Ремарк здесь и что он ждет их. Они двумя бесшумными тенями скользят вдоль тесного, разрисованного хохочущими скелетами коридора. Дазай не оборачивается, он всматривается в каждый угол, не выпуская из поля зрения светлеющий плащ Оды.       Он наступает на что-то влажное и, опустив взгляд ниже, видит разлагающийся труп крысы. В тесноте тут же поднимается невыносимая вонь, от которой юношу начинает мутить. Он морщит нос, пытается рукой стряхнуть с лица мокрую челку, которая лезет в глаза и задевает локтем небольшой выступ.       Слышится тихий щелчок. Сердце Осаму пропускает удар. Сбоку на него выпрыгивает разлагающаяся, визжащая тень ведьмы, проржавевшие и облезшие пальцы которой вцепляются в его плечо.       Ода оборачивается, наводя на куклу оружие, но ничего не происходит. Под растянутый от севших батареек смех, Дазай разжимает ее хватку, а кукла продолжает визжать:       – Умрешь! Умрешь! Умрешь!       – Твою мать, – выдыхает мафиози, сводя брови к переносице. Вот теперь они очень четко обозначили врагу свое положение, он раздраженно качает головой и уверенно идет вперед, легко отталкивая плечом замершего Оду с дороги.       – Нет смысла красться, – громко заявляет он, лицо становится полностью безжизненным. – Теперь он знает, где мы. Идем.       Коридор, заполненный то ли искусственными, то ли настоящими расплодившимися пауками, сворачивает влево. Дазай, прижавшись спиной к сырой стене, наводит оружие и только после этого резко разворачивает корпус, целясь в пустоту. Впереди появляется зеркальный коридор.       – Что за дешевый фарс.       – Не теряй бдительности, – предупреждает Ода.       – Даже и не… Я вижу его.       Дазай снимает пистолет с предохранителя и рывком бросается вперед к темнеющей где-то в стороне фигуре. Когда он делает шаг вперед, пыльные зеркала ловят его в ловушку лабиринта, множа отражения юноши.       – Черт! – шипит он, оборачиваясь к Оде. – Я потерял его.       – Он где-то здесь, эта зеркальная комната не может быть большой.       – Ошибаешься, Ода Сакуноске, она достаточно большая для того, чтобы вы поломали головы, прежде чем понять, где нахожусь я, а где мои проекции.       Дазай замирает, сцепляя побелевшие пальцы на рукоятке пистолета. Этот голос, боже, сколько раз за это время он приходил к нему во сне, терзая нервы? Каждый раз он звучал по-разному, Дазай не мог вспомнить, каким он был, когда умолял пощадить своего сына. Но теперь, услышав его совсем рядом, он не может понять, как смог забыть этот тихий, царапающий совесть баритон.       Осаму жадно всматривается в бесчисленные отражения, замечая в зеркалах испуганный взгляд карих, широко распахнутых глаз. Его собственных глаз.       – Скажи, Дазай, что ты чувствуешь? Страх? Отчаяние? Как думаешь, ты можешь понять хоть сотую часть той боли, что испытал я, когда ты погубил моего сына?       Треск, оглушительный звон, выводящий Осаму из оцепенения. Комната наполняется едким запахом дыма от выстрела Одасаку, который разбил одно из зеркал. Дазай смахивает с подрагивающих ресниц морок.       – Мне жаль, что так случилось, – громко выкрикивает он, краем глаза ловя мелькнувший силуэт Ремарка. – Но ты не должен был поступать так с Одой и Чуей.       – Правда? А почему? Тот рыжий мальчик дорог тебе?       Дазай прикусывает кончик языка, чувствуя вкус сукровицы.        – Не слушай его, – спиной к спине встает Одасаку, тепло его тела чувствуется отрезвляюще. – Ты иди в правую сторону, я в левую. Бей зеркала, так мы найдем его быстрее.       Дазай кивает и начинается сумасшедший танец между ними тремя. Гремят выстрелы, слышится горький смех Ремарка, мелькают их искаженные тени и силуэты. С каждым выстрелом мафиози комната сужается, лабиринт распутывается, но недостаточно быстро.       – Дазай, ты знаешь, что сделала мафия с Клерфэ? Конечно, ты знаешь. Вы сожгли его, и это был твой приказ, – сухой, надломленный голос Эриха отражается от кривых зеркал. – И я не смог вернуть его к жизни. А Полетт? Моя жена? Она была с тем рыжим мальчиком, а потом несколько мафиози вскрыли ее горло. Знаешь, как ужасно было искать место ее захоронения? Раскапывать могилу? Открывать прогнившую крышку гроба и видеть мертвые глаза того, кого ты любишь? Ты скоро узнаешь.       Осунувшееся, безжизненное лицо мужчины вырастает прямо перед окоченевшим от ужаса юношей, когда до него доходит весь смысл слов Ремарка. Он бросается на него, но наталкивается лишь на холодное зеркало, дыша на него и пачкая кровью из разбитой губы.       Его горло сжимается в спазме, когда он видит бледные, кровящиеся губы мужчины. Такие же, как у Чуи.       – Зачем вы вырыли могилу Полетт, Эрих-сан? – срывающимся голосом хрипит Дазай. Счет идет на секунды, как обезумевшее раненное животное он бросается в стороны, разбивая зеркала голыми руками, пачкая комнату кровью, ступая по осколкам.       – Ты и сам понимаешь, правда? – голос мужчины звучит совсем рядом. Дазай, наконец, видит его в самом конце коридора и из последних сил бросается к нему. – Я никогда не хотел никому причинять зло, работал врачом, дарил другим жизни. Но ты. Ты первый, за чьими страданиями мне было приятно наблюдать.       Остается несколько шагов. Всего несколько шагов, и все это закончится. Чуя поправится, Одасаку снова будет с ним, нет ничего, что нельзя было бы изменить, пока ты жив. Три шага. Дазай клянется, что изменится. Два шага. Чувствует, как осколки впиваются в его ноги сквозь подошву. Задыхается, обещая, что примет свои чувства. Последний шаг.       – Прощай, Дазай. Не думаю, что после моей смерти способность отменится сама собой. Я замолвлю за тебя словечко.       Выстрел в висок.       Сердце Дазая останавливается и разбивается на сотни и тысячи зеркальных осколков, рассыпаясь по полу, когда он валит с ног Ремарка с простреленным виском. Неверяще, он прижимает руки к его размозженной голове, чувствуя, что это конец.       – Нет! Нет! Нет, прошу, не надо! – он кричит, срывая горло, надрывая душу и хватается теплыми от крови ладонями за бледные, иссохшие щеки мужчины, но пальцы, увы, не загораются синим отблеском. – Нет… Я смогу. Еще несколько секунд.       Ода тихо подходит сзади, видя метания Дазая над трупом, который судорожно начинает делать умершему мужчине искусственное дыхание.       – Дазай. Остановись.       Он трогает его за плечо, но юноша не останавливается, глотая чужую кровь, ползая по пыли и стеклу на коленях. Его плечи трясутся, лицо искажено безумием от осознания того, что только что произошло. Ода с силой поднимает его на ноги, видя перед собой сумасшедший, полный невыносимого страдания взгляд.       По комнате разносится крик. Дазай Осаму плачет, плачет как маленький ребенок, хватаясь руками за Оду, выталкивая из себя отчаянные крики и задыхаясь от горя.       Где-то над их головами продолжала вопить мертвая кукла: «Умрешь! Умрешь! Умрешь!».