всполохи света на потухших щеках

      Говорят, что красота – холодное оружие.       Обезличенное «красивый», так легко срывающееся с губ незнакомцев, размывало дождевыми потоками отражение Осаму в зеркале, стирало его черты лица. Разъедало кожу на персиковых щеках, оставляя на них уродливые язвы, молью кусало каштановые пряди, превращая их в плешивые махры, спадающие на скулы. В какой-то момент мальчик перестал узнавать собственное лицо в случайных отражениях зеркал и десертных ложек, оно превратилось в замыленное и серое пятно. Глядя в обычные, вовсе не «глубокие» и уж точно не «очаровательные» глаза, Осаму видел скучные ошметки чайного листа, прилипшие ко дну треснувшей фарфоровой чашки, и больше ничего.       Слово «инсульт» мальчик узнал раньше, чем «велосипед» и «рогатка». В голове шаловливого ребенка плохо укладывалось, каким образом одно-единственное слово за несколько часов способно отобрать у здорового и сильного отца половину тела. Превратить руку и ногу в сырые, безвольные куски мяса, плетьми болтающимися возле туловища. Заставить карие глаза его веселой мамы покрыться красной сеткой капилляров от невысыхающих слез и прогнать из их некогда тихого, немного одинокого дома все спокойствие.       Примерно в это же время у его домашнего пса по кличке Кекс начались первые приступы эпилепсии. Болезненные, полные детского иступленного страха ночные пробуждения от звука тяжело падающего на пол тела стали привычным делом. Несколько раз за ночь мальчишка подрывался со своей кровати, с перепуганными глазами зарывался в длинную шерсть собаки на тяжело поднимающихся боках и смотрел. Смотрел, как длинные лапы сводило судорогой, как руки мамы пытались подложить под бьющееся в конвульсиях тело уже влажную от испражнений после предыдущих приступов тряпку. Кровавая от прикушенного языка пена скользкими подтеками размазывалась по коричневой пасти пса, пустые глаза закатывались.       Увлеченному, полному сострадания и любви к животным мальчику, который явно унаследовал эти черты от матери, было невыносимо тоскливо смотреть на то, как его единственный друг корчился в припадках, словно из него вытаскивали все кости одна за другой.       Приступы бывали не только ночью. Так у Осаму появилась привычка дергаться от любого постороннего звука, когда тело на несколько мгновений сковывало льдом, а затем бешенное сердцебиение с громким треском раскалывало его, болезненно стучась о тесную клетку ребер.       – Мам, ты сможешь вылечить Кекса? – спрашивал мальчишка, глядя на то, как переноска с животным исчезала за дверью такси.       – Конечно. Мы скоро вернемся.       Обещания мамы с того дня стали для мальчика дешевой валютой. Ветеринар по профессии, после анализов и назначенных лекарств она смогла добиться уменьшения количества приступов, но животное все еще продолжало страдать от болезни, а Осаму оставалось лишь в бессилии наблюдать, как после особо тяжелых припадков его пес часами ходил по дому, натыкаясь на все углы и не отзываясь на голос подавленного хозяина.       В их доме стало слишком много серебристых блистеров с таблетками, шуршащие упаковки от шприцов можно было найти на полу, у зеркала и возле сахарницы, они использовались мамой Осаму вместо закладок для глянцевых журналов и в качестве бумажек для жевательных пластинок. Потускневшие пряди мальчика и кожа на руках теперь постоянно пахли горьким спиртом. Осаму стал реже видеть маму улыбающейся, а затем она и вовсе пропала на дополнительных, ночных сменах – ее заработка не хватало на все необходимые лекарства для мужа. Мальчику приходилось оставаться один на один с больной собакой, за дверью его комнаты изредка слышались шаркающие шаги получеловека, в которого превратился его отец. Желчью пропитались слова раньше здорового мужчины, ставшего так рано инвалидом. Руки и язык его огрубели, нередко мальчишке доставалось от него за незначительные промахи, каждое слово забивалось в подкорку мозга от природы любопытного и ласкового Осаму.       В день, когда отец впервые поднял на него руку, губы мальчика застыли в новой, фальшивой гримасе.       – Не смей плакать, Осаму. У тебя нет ни единого права на слезы. Улыбайся. Ты здоров и должен быть счастлив.       И Осаму улыбался, глотая слезы на завтрак и ужин, чтобы не провоцировать озлобившегося мужчину. Медицинский спирт стал заканчиваться слишком быстро, мама заметила это не сразу. Мальчик не решался рассказать ей о том, как часто от отца стало пахнуть больничными повязками и отчаянием, как звенели спрятанные под его кроватью пустые пузырьки и как страшно было слушать его брань, когда женщины не было дома.       Когда крики и плач мамы перестали хоть как-то влиять на мужчину, на пороге их дома появился родной брат отца. Он был старше на несколько лет, осанка и твердый, жесткий, как наждачка, взгляд сразу выдавал в нем военного человека. Осаму всей душой невзлюбил седого, пропахшего никотином и металлом пуль дядю. Его знакомство с Кексом началось с грубого удара носом вычищенного сапога по морде зарычавшего животного, и это сразу обозначило все отношение мальчика к родственнику. Он не говорил с племянником, ограничившись беглым взглядом по разбитым коленям и нервно теребящим шерсть пса пальцам, которые были исцарапаны бродячими кошками. Дядя заперся в комнате отца, грубо оттолкнув с дороги его маму. В то время мальчик не понимал, почему она терпит такое отношение, но позднее осознал, что это был единственный человек, который мог оказать им хоть какую-то финансовую поддержку.       – С современной медициной и при должной выдержке ты сможешь подняться на ноги, – из-за закрытых дверей доносился грубый голос этого непонятного человека. – Тебе назначат процедуры, нужные лекарства. Потребуется время, уделяй его своим мышцам каждый день. Я найду для тебя место, ты сможешь работать и быть с семьей. Брось алкоголь и займись собой.       Но, как показало время, мгновенные, сиюминутные удовольствия в виде выпивки и сигарет были для его отца намного важнее, чем далекая перспектива когда-либо снова стать полноценным человеком. Семья оказалась для него слишком призрачной мотивацией, и зависимость от алкоголя для сломленного болезнью мужчины стала роковой.       Детство Осаму закончилось шестого апреля. Когда, тихо переговорив о чем-то с учительницей, его мама, со сбившейся прической и смазанной помадой на губах окольцевала холодными пальцами запястье Осаму и забрала его с торжественного мероприятия в честь начала учебы. Для мальчика это должен был быть первый день в школе. Всю ночь он не спал, представляя себе будущих одноклассников и друзей, которых теперь он мог завести, потому что рядом с их домом не было ни одного сверстника. Любознательный, все еще открытый миру мальчик ждал первый день с нетерпением, а, придя в пропахший цветением сакуры двор школы, то и дело отдергивал пальцами край форменных шорт, пытаясь натянуть их на заклеенные пластырем колени.       – Твой отец, – тихо шепнула мама ему на ухо, и этого оказалось достаточно для того, чтобы ошеломленный толпой мальчик успел захлебнуться собственным страхом, который не отпускал его легкие во время всей поездки на такси до их дома.       Смерть. Смерть. Смерть набатом крошила костлявыми пальцами перепревший прах чьего-то тела в его голове. Осаму боялся смерти, боялся, что теперь они с мамой останутся одни.       Бойся своих желаний, к этой истине мальчик пришел намного позже. В тот день все понеслось под откос, отец мальчика никогда не был на грани смерти, даже когда ночью, молча вытирая слезы с красивых глаз, мама Осаму мокрой тряпкой убирала желчные подтеки с живота и подбородка когда-то любимого человека. Но он все равно продолжал травиться выпивкой, пряча ее по всему дому. Шестого апреля у него полностью атрофировалась после очередного алкогольного отравления и вторая нога, теперь мужчина был прикован к постели. Денег на сиделку в их семье не было, инвалидного пособия не хватало даже на теперь необходимые пеленки и памперсы.       Стены комнаты пропитались гнилостным запахом, первое время мама не пускала семилетнего мальчишку даже на порог, пытаясь оградить его от этого бремени. Но, чтобы сводить концы с концами, в какой-то момент ей пришлось найти еще одну работу, и тогда забота об отце-инвалиде свалилась на хрупкие плечи Осаму. Во время обеда ему приходилось бегать домой, чтобы разогреть отцу пищу, а, если мама с дневных смен сразу оставалась на ночные, то самому позаботиться о чистоте и гигиене прикованного к кровати отца. Он научился полностью абстрагироваться от неприятного процесса и резкого запаха, что бил в его чуткие ноздри, привык не обращать внимания на чешущиеся от резины медицинских перчаток пятна на руках. Выходя из комнаты отца, он заталкивал все то, что никогда не должно было его коснуться, глубоко внутрь себя, не затрагивая эти темы и никому не жалуясь. В школе у него были приятели, но, неся все переживания в полном молчании, не доверяя никому своих тревог, Осаму чувствовал себя сильным.       Ему казалось, что если хоть одно искреннее слово сорвется с его искусанных губ, то он треснет и рассыплется в шелуху, не сможет собрать себя вновь и продолжить нести на себе все то, что на него свалилось.       Поэтому мальчик молчал. Молчал и улыбался, как от него требовал того отец.       Учеба давалась легко, чего нельзя было сказать об общении со сверстниками. У Осаму не было времени на игры во дворе после уроков, когда портфели остальных мальчишек летели в траву, поднимая пыль, а сами они беззаботно неслись играть в футбол. Детство мальчика закончилось, ему приходилось проводить все время дома. Но даже тогда, глядя из угла на серое, сырое лицо отца, который требовал принести ему что-нибудь из выпивки, на человека, который сделал их с мамой жизнь такой, он не думал о том, что лучше бы в тот день он отравился раз и навсегда. Осаму молча зарывался носом в шерсть собаки и молча гладил ее по холке, мечтая о том, что когда-нибудь его отец сможет подняться, и тогда они заживут как раньше. А проблемы мамы со сном и нервными срывами из-за усталости решатся сами собой.       Проблемы не решились. Ни через год, ни через два. Женщина все глубже тонула в болоте без поддержки со стороны, одна тащившая на себе ребенка и мужа-инвалида. В зимний, стылый день ее не хватило. Не хватило еще совсем немного любви к своему сыну, чтобы продолжить бороться ради него. Осаму, сидящий на холодном подоконнике и читающий книгу про эпилепсию у собак, не сразу понял, что в их доме делают чужие люди. Почему они спрашивают его о каких-то неважных вещах, оставляя на ковре разводы талого снега, смешивая его с пылью и словами про то, что жизнь его мамы оборвалась сегодняшним вечером под колесами поезда.       На похоронах присутствовало много незнакомых людей. В основном это были коллеги мертвой женщины, в глазах которых Осаму видел никому не нужную жалость и тщедушное облегчение, что трагедия вошла в дом семьи мальчика, обойдя стороной их собственный. Гроб, конечно же, был закрытым, оббитый дешевой тканью, сползающей лоскутами с краев. Мальчик сжимал покрасневшими от холода пальцами хрустальные, стынущие на морозе белые хризантемы, и они были одного цвета с лицом Осаму. Лишь огромные, стеклянные, как у мертвого чучела, глаза выделялись на нем черными дырами, которые кровоточили слезами. Его трогали незнакомые руки, что несколько минут назад держали кладбищенскую землю, грязнили своими прикосновениями его волосы, размазывали пресные от холода слезы по щекам. Мальчик смотрел на забиваемые гвозди и убеждал себя, что на самом деле гроб пуст, а его мама просто сбежала от этой жизни. И в какой-то извращенной степени так оно и было.       К отцу приставили социального работника, а через неделю увезли в государственный пансионат, собрав ему с собой несколько пар носков, белья и одноразовых бритв. Все остальные вещи достались Осаму, за которым некому было присматривать. Прощания не было, удивительно, но мальчик не пропустил ни одного занятия, исправно посещая все уроки и выполняя домашние задания, безжизненно улыбаясь учителям и одноклассникам. Он был в школе, когда увозили мистера Дазая. Мальчик не был глуп, поэтому понимал, что вскоре вслед за отцом отправится в государственное учреждение. Мысли о приюте его не волновали. Беспокойство вызывал лишь Кекс, для которого, к сожалению, места в детском доме не было.       Притихшего, наглухо закрывшегося в себе ребенка удивила новость о том, что опеку над ним оформил его дядя. Забирать Осаму в новый дом приехал незнакомый мужчина, но мальчику было настолько все равно, что он, не задавая никаких вопросов, самостоятельно собрал вещи, свои и мамины книги, и беспрекословно сел в машину. Кекса обещали привезти на следующий день, но этот день так и не настал. Кто-то объяснил, что у дяди была сильная аллергия на животных, и поэтому собаку пришлось отдать, но между строк Осаму смог прочитать, что больше своего друга он никогда не увидит по одной-простой причине: никому не нужен пожилой, болеющий неизлечимой болезнью пес, и, наверняка, его бездушно усыпили.       Еще одна незаживающая, мокрая от смердящего гноя рана с рваными краями в его груди.       Дом дяди был большим, по-настоящему большим. Выложенные розовым мрамором холодные полы, шторы из тяжелой ткани, обрамленные бронзовой бахромой и множество снующих днем и ночью слуг, поддерживающих особняк в порядке и чистоте. Стоило Осаму перенести ногу за порог, взвинченным движением выбить из руки дворецкого, облаченную в кремовую перчатку, предложенный с дороги безалкогольный глинтвейн, как он всем существом, ранее не знавшим таких ярких чувств, воспылал ненавистью к своему опекуну. Мальчишка даже не догадывался о том, насколько богат был этот человек. Необходимая на лекарства сумма, которая могла бы избавить его маму от изнуряющей дополнительной работы, была бы для этого человека песчинкой в пустыне. Ничтожная помощь, ничем не обременяющая его. И все же, его дядя спокойно наблюдал со стороны, как мама мальчика выбивалась, словно ломовая лошадь, без сил, вязла в долгах и истощалась от усталости, и в конце концов не выдержала.       Осознание жестокого бездействия опекуна захлестнуло ребенка. Как оказалось, его дядя ушел в отставку несколько месяцев назад, и теперь со скуки взял ребенка к себе.       – Я воспитаю из тебя настоящего мужчину. В пятнадцать ты отправишься в частную военную академию, из которой вернешься солдатом. К этому времени мы искореним в тебе все ненужные привычки. Мой единственный наследник должен быть идеальным, чтобы после смерти мне спалось спокойно.       Школа осталась в прошлом. Теперь все время мальчика занимали бесконечные репетиторы с их скучными и утомительными лекциями по дисциплинам, которые никогда не интересовали Осаму. Логика, постулаты и стратегии, все, что касается местности и умения работать с ней, спортивное ориентирование. Физическая подготовка в спортивном зале, которую мальчишка на дух не переносил, но прогуливать не смел – дядя не скупился на наказания в виде ударов тростью, без которой не выходил из своей комнаты. Книги по ветеринарии покрывались тонким слоем пыли, у Осаму не оставалось сил на то, чтобы изучать что-то действительно интересное для себя. Единственное, что ему импонировало в этой зацикленной петле из изнуряющих занятий, была стрельба. На территории особняка дяди был собственный полигон, и время, которое мальчишка проводил там с пневматическим оружием в руках, пролетало слишком быстро. Ему нравилась та небрежность, которая проскальзывала в его движениях, когда он, почти не целясь, повинуясь звериному чутью и наработанному умению, попадал в подвешенные на леске монеты под одобрительным взглядом своего опекуна. Метания ножей и стрельба позволяли ему не рассыпаться на части, внушая Осаму ложное чувство безопасности.       Ни в частную, ни в какую-либо другую академию мальчик не собирался. На этот счет у него были свои мысли. Все, что ему хотелось – сбежать, как только появится возможность выживать в огромном, голодном до чужих драм и трагедий городе. Стать ветеринаром, как его мама. Найти свой дом, завести кошку и собаку, а лучше двух, и просто жить, зная, что больше никто и ничто не сможет утащить его на дно – не имея привязанностей, стать неуязвимым для жизни. Осаму считал, что она уже сполна налакомилась его страданиями.       За ужинами у мальчика кусок застревал в глотке каждый раз, когда дядя заводил с ним разговор. Обычно они не говорили, лишь раз в неделю опекун вызывал Осаму к себе в кабинет на втором этаже и под беспощадным белым светом ламп расспрашивал его о том, чему научился ребенок за это время. Первые недели мальчик молчал, не понимая, что от него ожидают услышать. Но расцветающие от ударов тростью чернильные пятна синяков на бедрах и предплечьях быстро развязали ему язык. Бывший военный, чьи руки воняли одеколоном и никотином, постепенно стал внушать Осаму ужас.       Небольшой отдушиной в этом ограниченном колючей проволокой мире для мальчика стала одна из служанок. У Агаты были золотистые волосы, россыпь родинок на шее, длинная юбка, подчеркивающая ее тонкий стан и почти полное незнание японского языка. Английский, на котором говорила девушка, звучал мягко и, кажется, слега картаво, но мальчик мало что понимал из ее редких фраз. Девушка, почти ничем не отличающаяся от других служанок в этом особняке, привлекла внимание Осаму в ту ночь, когда он застал ее, прижавшую влажную ладонь к своему рту и беззвучно давящуюся от смеха. Агата, наверное, забрела в его комнату по ошибке, и мальчик, растрепанный и теплый после сна, не сразу понял, что это знакомая служанка, а не вилиса, пришедшая по его душу. Тонкая, полупрозрачная ночная рубашка спадала с ее плеч, а золотистые пряди липли к обнаженной, покрытой испариной шее. Мальчик стыдливо отвел взгляд от темнеющих под невесомой тканью ареол. На тот момент ему исполнилось уже тринадцать, и временами взгляд топазно-карих глаз задерживался на круглых, не скрытых юбками коленях прислуживающих девушек.       – Прости, Осаму. Я уронила бисквитное пирожное на парадный мундир хозяина, пока чистила его. Кажется, мне не стоит попадаться ему на глаза, – со смехом, на корявом японском промолвила англичанка, бесстыдно расправив плечи, словно не замечая, как ярко запылали щеки не до конца проснувшегося мальчика. – Я случайно в твоей комнате. Что это за книги?       Так началась их странная дружба, временами переходящая в глазах Осаму невидимую грань. Агата прятала в пришитых собственной рукой карманах юбки печенье с кухни, которое она воровала специально для мальчика.       – Никакого сладкого! – кричал дядя, когда в первое время заставал племянника с шоколадом в руках. Плевать он хотел на то, что ребенок обожал сахар. – Ты же не легкомысленная девица, чтобы есть пряники и конфеты. Это не по-мужски.       Забившись в угол небольшого сада, они с Агатой, бывало, сидели прямо на земле, с горем пополам мешая английский язык с японским, перекидывались обрывками каких-то историй. Белые зубы девушки с сочным хрустом откусывали наливные бока зеленых яблок, кислый, пахнущий осенью, сок стекал с ее губ. Вся Агата была яркой, живой и провокационной. Осаму нравилось разговаривать с ней, учась произносить иностранные слова без акцента, его до удушья смущало, как бесстыдно девушка дотрагивалась пальцами до кончика его языка, чтобы поставить его в правильное положение.       – Ты такой красивый, Осаму.       Не «интересный». Не «добрый». Не «веселый». Обезличенное и равнодушное «красивый». Наверное, девушка придерживалась мыслей ирландского писателя, который утверждал, что красивый человек не может быть умным, потому как любая одухотворенность накладывает на лицо свой грубый отпечаток. Поэтому и не стремилась узнать, что скрывается под фарфоровой, еще не тронутой лезвиями кожей мальчика, потому что верила, что там было пусто.       Но Осаму было все равно – пока Агата хоть и поверхностно, но слушала его, уделяла свое внимание, он мог смириться с ее легкомысленным отношением к нему. Более того, мальчишка относился к ней с тем трепетом, который присущ только невинным сердцем детям, только открывающим для себя болезненное томление первой влюбленности. Ведь это такая редкость, когда девушка, которая старше тебя на пять лет, проводит в твоей компании столько времени. Еще большая редкость, когда она трогает тебя так, как это делала Агата. Ее юркие, тонкие пальцы зачастую касались ореховых волос Осаму, от втертых в запястья ароматических масел хотелось чихать. То и дело руки девушки пробегались по колену или бедру мальчика, а губы, полные и мягкие, совсем не по-сестрински целовали карие, любопытные глаза.       – Ты очень красивый, Осаму.       Спустя месяц после своего четырнадцатого дня рождения, мальчику впервые в жизни захотелось исполосовать собственное лицо острой бритвой, обнажить желтый череп, который улыбался под его кожей в равнодушном оскале. Так, чтобы никто не смог склеить порванные лоскуты кожи, не назвал его «красивым», никогда-никогда-никогда больше не посмотрел на него и не задержал своего взгляда.       В ту ночь Агата открыла своим ключом дверь его спальни. Время было далеко за полночь, поэтому мальчик, проснувшись от чужих прикосновений на своем лице, заметно вздрогнул.       – Почему ты здесь? – шепотом спросил он, натыкаясь взглядом на сверкающие пьяным весельем зеленые глаза.       Девушка помотала головой, прижав влажную ладонь к его сухим губам. Мальчишка чувствовал бьющий в ноздри запах хереса, исходивший от ее ночной рубашки, не скрывающей очертания мягкого девичьего тела. Видимо, она пропахла алкоголем, когда Агата пролила содержимое фужера на прозрачную ткань, потому что краем глаза Осаму заметил темные пятна, прилипающие к ее обнаженной коже. Тяжело дыша, мальчик мягко перехватил тонкое запястье и отвел его от своего лица.       – Ты не можешь быть здесь, если дядя узнает…       – Ты будешь тихим для меня? – опьяненная девушка не дала мальчику договорить и прижалась горькими от белого вина губами ко рту Осаму.       Тысячи иголок впились мальчику в низ живота, одновременно испугав и согрев его. Чужое дыхание во рту обожгло его горло, он крепко зажмурился, ловя невидящими глазами вспыхнувшие под веками искры. Первый поцелуй, украденный небезразличной Осаму девушкой, слишком быстро стал влажным и скабрезным, когда пухлые губы Агаты, пьяно мазнув по кадыку вздрогнувшего мальчика, перешли на его острые ключицы, а зубы оставили пунцовый след на молочной коже. Пальцы Осаму уперлись в обнаженные плечи, с мокрым звуком чужой рот оторвался от его тела.       – Что ты делаешь? – нахмурившись, прошептал раскрасневшийся мальчик, отталкивая от себя девушку. Конечно, он знал, что она делает, но сейчас суть его вопроса сводилась к короткому «почему». Почему взрослая Агата целует по сути еще ребенка вот так? Почему вместо желанного ощущения первого в его жизни невесомого поцелуя в губы он чувствует на своем теле следы чужой слюны и укусов?       – Ты уже совсем взрослый, Осаму. Каждый мальчик в твоем возрасте думает об этом, – прикрыв бесстыдные глаза, пробормотала девушка. – Расслабься, я покажу тебе, какое наслаждение можно получить от чужих губ на своем теле.       Мир вокруг Осаму давно пошел трещинами, такими уродливыми и кривыми, что иногда он ничего не видел сквозь них. И сейчас эти трещины с мерзким скрежетом стали шире и больше, и края их стали еще острее, о которые так легко резались его наивные мысли и чувства. Агата была для него подругой, человеком, чьи слова его успокаивали, и он чувствовал, что самолично создал для нее пьедестал, возвысив ее над остальными. Грубые, пошлые слова раздробили гранитное подножие, и светлый, сплетенный из необоснованных чувств Осаму образ утонул в гнилом болоте на его глазах. Толща зловонной, протухшей воды разочарования сомкнулась над светлой головой Агаты.       Вместе с верой в этот образ потухла часть его человечности, ранее уязвимая, кровящаяся куском мяса между ребер.       – Уйди, – сухо попросил он, повернувшись спиной к Агате, и встретился взглядом с холодными звездами в окне. Одиночество еще никогда так сильно не вгрызалось в него своими гнилыми иглами клыков.       – Может у него просто не встает на девчонок? Давай проверим.       Встрепенувшись, мальчишка обернулся и увидел в дверях его комнаты высокую фигуру одного из слуг дяди. Он даже не знал его имени, этот мужчина появился в особняке меньше месяца назад. Страх натянутой струной перерезал органы Осаму. Он перевел взгляд на Агату, ища от нее поддержки в этом отвратительном розыгрыше, но девушка лишь пожала плечами и протянула руку к волосам мальчика.       – He's so beautiful, – пьяно улыбнулась она, проведя алым языком по своим губам. – Человек, который впервые коснется его, не может быть таким неотесанным уродом как ты, Жан. Я покажу Осаму, что мы можем проводить с ним время с намного большим удовольствием.       – Кажется, он не настроен показывать себе свой не выросший отросток. Я могу подержать его.       Никакая физическая подготовка не сможет помочь тебе, если ты всего лишь четырнадцатилетний ребенок против взрослого, сильного мужчины, шершавые руки которого хватают тебя за волосы и горло, грубой хваткой зажимают рот. Осаму вырывался, царапаясь и кусаясь, как больное, раненое животное, на что мужчина за его спиной лишь посмеивался, а Агата на родном языке пьяно уговаривала его успокоиться, параллельно с чем стягивала с его узких бедер домашние штаны, обнажая по-юношески бледную и мягкую кожу. Она оскверняла ее своими касаниями острых ногтей и пухлых губ, мальчик чувствовал, как жадно и ненормально девушка упивалась запахом его тела, когда склизкий язык коснулся чувствительной кожи его паха.       – Расслабься, пацан. Агата умеет делать это лучше, чем кто-либо другой, – прогремел шепот мужчины у самого уха отчаянно испуганного ребенка. – Потом мы покажем тебе, как это делается по-взрослому.       Каждое прикосновение в ту ночь было ядовитым, оставляющим бессчетное количество ожогов на его руках, груди и бедрах, Осаму чувствовал, как начинала гнить его кожа под чужими руками, и позже он будет прятать разлагающиеся, видные только для него одного раны под бинтами.       Но, как оказалось, худшее предательство только ожидало впереди.       Выплакав за остаток ночи все свои страхи, сожаления и боль, рассвет Осаму встречал, уткнувшись пустым взглядом в потолок. Все это было незаслуженно и несправедливо, но эти мысли уже не вызывали в нем боли. Пожар угас, а оставшиеся после него угли истлели, равнодушие сковывало конечности мальчика льдом. За завтраком, увидев мертвые глаза Осаму и оставленные на его шее следы удушья, дядя вызвал мальчишку к себе в кабинет, где он беспристрастно рассказал обо всем, что случилось. Последний уголек надежды был залит водой холодного безразличия дяди, с которым он слушал о том, как слуги изнасиловали его родного племянника.       – Ты считаешь, что после этого можешь называться мужчиной?       Вот так. Слова могут отравлять пострашнее яда.       – Ты позволил безродной шлюхе совратить и опозорить тебя. Мужчина смог бы постоять за свое имя и честь. Виноваты не те двое, Осаму, в случившемся виноват только ты. Мне стыдно и мерзко от мысли, что мы связаны одной кровью.       Пальцы в чернильных перчатках сжимались на знакомой коже Осаму трости все сильнее. Мальчик, пусто глядя перед собой черными глазами, молча проглатывал упреки.       – Почему ты молчишь? Даже сейчас ты ведешь себя как трус, не умея защитить себя хотя бы в моих глазах.       Ему не о чем было говорить. Если бы он открыл рот, то это значило бы, что ему еще не все равно на себя, что он все еще хочет заслужить уважение в глазах этого седого, с выкрашенными в ржу усами человека. Что ему не плевать на то, что будет дальше. Можно ли назвать его слабым за то, что единственное, чего он сейчас желал – почувствовать руки мамы в своих волосах и услышать от нее, что он все еще человек, брошенный и использованный, но все еще дышащий и нужный? Но только руки эти уже давно изъедены трупными червями, а язык сгнил меж зубов, поэтому надеяться Осаму было не на что.       И он молчал.       – Такое ничтожество не может быть моим наследником. Убирайся прочь. Собирай свои вещи, ты больше не будешь жить здесь.       Когда судьба наносит удар за ударом, кто-то ломается, а кто-то с больным интересом и кривой улыбкой ждет, чем еще она сможет удивить его. Осаму не сломался, но и улыбаться он не спешил. Задыхаясь от равнодушия окружающих, на лица которых словно были надеты маски из папье-маше, он закрылся в ванной комнате и долго смотрел в расширенные зрачки, отражавшиеся в зеркале. Из тронутого ржавчиной крана капала пахнущая хлоркой вода. В неясном порыве вытряхнув на пол все содержимое аптечки, Осаму твердой рукой нашел бинты и криво перемотал себе половину лица, желая спрятаться от чужих взглядов. Вместе с правым глазом, выжимая его из глазницы, зажевав клоки ореховых волос. Голос Агаты, с больным обожанием шепчущий сонаты его оболочке, засел в печенках пульсирующей опухолью. Будь у него кривой нос и желтая кожа, розовый лишай на все лицо и гнилые зубы, случилось бы это? Вряд ли.       Красота порочна, и если она – холодное оружие, то Осаму всю жизнь держится за острое лезвие ножа.       Просидев остаток дня на холодном черно-белом кафеле гостевой ванной комнаты, мальчик, влекомый растленной, больной звездой, видимо, взошедшей на кровавом горизонте над его головой в прошлую ночь, накинув на острые плечи шерстяной жакет, ушел из душного дома, оставив его обитателей вариться в кислоте собственной безнравственности. Город был таким же, как и прежде. В этом мире не изменилось ничего, тогда как в мире Осаму под натиском испытаний рухнули последние атланты и кариатиды. Пусто скользили невидящие глаза по лицам прохожих, вглядываясь в них в поисках чего? Поддержки? Сострадания?       Помощи?       Живот крутило от болезненных голодных спазмов, в карманах шорт мальчик нашел несколько монет. Задержавшись у первого попавшегося автомата с дешевыми напитками и едой, Осаму почему-то выбрал растворимый кофе, вместо заветревшегося сэндвича, хотя не переносил запаха горьких зерен. Его отец любил кофе, у мальчика невольно свело живот от знакомого аромата переслащенного эспрессо. От кофеина на голодный желудок сердце зашлось пойманной бабочкой, трепыхаясь в груди неприятной щекоткой. Осаму задумчиво смял в трясущихся пальцах коричневый стаканчик, промахнулся мимо урны, но поднял его обратно и в этот раз выкинул его осторожнее. Перед глазами расплылась мутная пелена, а голову словно сунули в канал со сточной водой.       Кажется, он пробродил так не меньше нескольких часов, пока окончательно не стемнело. Потерянный мальчик, который абсолютно точно был готов к тому, чтобы его нашли. К сожалению, никто не спешил на поиски.       Очевидцы с места аварии говорили, что он сам бросился под машину. Осаму считал это чушью, как бы ни было отвратительно на душе, мальчишка никогда не стремился закончить свою жизнь под колесами автомобиля. Он не помнил, что тогда произошло. Кажется, от пережитого стресса, голода и кофеина, от которого темнело в глазах, он спутал гоняемый ветром по проезжей части мусорный пакет не то с собакой, не то с ребенком. Даже сейчас, спустя столько лет, он не мог сказать, почему кинулся тогда на дорогу.       Но точно не за тем, чтобы найти под визжащими шинами свой последний приют. Не так, как его мама. Мысли о смерти устрашали Осаму, а значит, собственная жизнь в его глазах все еще имела какую-то ценность.       В городской, самой обычной и непритязательной больнице с зашарканными желтыми стенами и жесткими койками он провел несколько дней. И, пожалуй, за это время Осаму узнал о себе много нового. Например, что теперь чужие касания на его коже ощущались как острая паника, скручивающая легкие, а взгляды медперсонала, скользящие по его лицу, были ощутимы физически и чувствовались ползающей по волосам и ключицам мерзкой сколопендрой. Что в ночной темноте без лишних глаз и рук ему стало намного спокойнее, чем днем. Что зеркала, стоит им поймать отражение мальчика, трескались от стыда, который чувствовал Осаму, пусть даже эти трещины были только у него в голове.       После того, как ночью у него случился приступ панической атаки с разрывающими грудь рыданиями и истерикой, попыткой содрать ногтями собственную кожу, а любые попытки медсестер вколоть ему успокоительное встречались дикими криками мальчика, ему назначили нового врача.       Мори Огай.       Профессионал с безупречной репутацией специалиста, которого по пятам преследовал завистливый шепот менее талантливых и квалифицированных коллег, твердящий о том, что этот человек много лет назад заложил свою душу дьяволу, отдав тому всю человечность взамен умения возвращать людей с того света. Глупости, Мори знал наверняка, что никакого «того света» не существовало, только этот, в котором либо жрешь ты, либо пожирают тебя. О том, что его белый халат запятнан мазутными разводами интриг и смертей подпольного мира, знали все, но вслух об этом не смел говорить никто.       За день до этого его способность Элис, иногда помогающая медперсоналу, призналась Ринтаро, что при случайном прикосновении к этому мальчику, она растворилась. Этого было достаточно, чтобы заинтересовать мужчину.       Их встреча стала поворотной точкой для Осаму.       Первая мысль, которая посетила мальчишку, стоило его отрешенному взгляду встретиться с рубиновыми, налитыми кровью своих врагов глазами врача, была о том, что этот человек источал необъяснимую, почти мистическую ауру, кричащую о скрытой за беспечной улыбкой силе. Воздух вокруг идеально выбритого и пахнущего дорогим лосьоном Огая, был пропитан сиреневым отблеском власти и чужого страха, голос, произносящий вежливые фразы, вибрировал, ему хотелось подчиняться. Хотелось бояться. Осаму отстраненно подумал, что он тоже желал бы иметь такую силу, хотел, чтобы люди с первого взгляда понимали, что перед ними – опасный хищник, и больше никогда не пробовали приближаться к нему.       – Мне передали, что ты не даешь медсестрам делать свою работу, – он осторожно прощупывал почву, следя за каждым движением мальчика, пусто разглядывающего разводы на стенах одним-единственным глазом. Второй был спрятан под грязной, несколько дней не менявшейся повязкой.       Ответа не последовало, Осаму лишь продолжал кусать губы и нервно заламывать пальцы.       – Что ж, – расстроенно вздохнул мужчина, поднимаясь на ноги, – придется вызвать полицию, если ты ничего нам не рассказываешь. Хотя признаться, я не очень люблю сотрудничать с ней, от присутствия в комнате представителей правоохранительных органов у меня начинается изжога.       Лицо мальчика стало одним цветом с простынями, на которых он сидел. Непроизвольно он вцепился побелевшими пальцами за край накрахмаленного халата Мори, отчаянно прошептав:       – Не надо полицию.       – Как тебя зовут?       Ты такой красивый, Осаму.       – Дазай. Обращайтесь ко мне Дазай.       – Что ж, Дазай-кун, мне ты можешь рассказать, что случилось. Если ты боишься оставаться здесь, я могу перевести тебя в другое место, там тебя не найдут те, от кого ты бежишь. И там ты сможешь спокойно поменять свои повязки, если захочешь.       Травмированная, беспокойная душа мальчика так легко попалась в капкан манипуляций и лжи Огая, полностью раскрывшись и доверившись ему. Дазай рассказал этому человеку все, от начала до конца. Медленно подпольный врач, увидевший пользу в способности мальчишки, раскаленными щипцами вытягивал из него все истории и откровения, все больные точки и надежды. Стоило добавить в свои слова совсем немного сочувствия и заботы, как Дазай сам попался на крючок, намертво напоровшись жабрами на острый металл. И сколько ни бейся, Огай крепко держал свою добычу. К сожалению, мальчик решил найти помощь совсем не у того человека.       – Разве вы не должны все же обратиться в полицию? Отвести меня к специалисту или социальную службу? – хмуро поинтересовался Дазай спустя неделю после того, как Мори забрал его из городской больницы и пристроил в каком-то лазарете, находящемся в подвале. – Что это за место?       – Я неплохой специалист в области психиатрии, поэтому могу помочь тебе справиться с твоими паническими атаками и кошмарами. Доверься, Дазай-кун. Я точно знаю, как сделать так, чтобы призраки отпустили тебя, и ты смог двигаться дальше. Как, к слову, зовут твоего дядю?       Распаляя кареглазого мальчишку такими речами, он ступень за ступенью выкладывал для него лестницу, ведущую в пропасть, сорвавшись в которую, Дазай станет раздавленным, послушным псом в руках Огая. Ему нужен был просто свидетель, но способность кареглазого мальчика интриговала, поэтому у будущего лидера Портовой мафии возникли иные планы на него. Когда первый в жизни Дазая перелом руки после аварии сросся, а гипс уродливыми пластами остался лежать на холодном медицинском столе, Мори взял в свою облаченную в белую перчатку ладонь запястье мальчика и привел его в старое, затхлое помещение. За их спинами тенями скользили незнакомые люди в темных очках, давя своим молчаливым присутствием.       – У меня есть что-то для тебя, Дазай-кун. Что-то, что поможет тебе попрощаться с прошлым.       Воспаленные от усталости и бессонницы глаза мальчика быстро привыкли к лижущей кончики пальцев сырой темноте подвала. Он выцепил взглядом плешивые, разлагающиеся от влаги корни старого дерева, которые проросли через трещины в фундаменте. Безобразные, поеденные плесенью и червями ветви крошили бетон, болезнью расползались по стенам и потолку, образовывая трещины, через которые на нос Осаму капнуло что-то черное, выводя его из странного транса. Карие глаза пусто смотрели перед собой на двоих людей, обдирающих колени о ржавую арматуру и разбросанные по полу бутылочные осколки. Что-то тревожно взбултыхнулось в них, когда он смог узнать лица.       – Этот мир очень прост, – тихий голос Огая прямо над ухом часто задышавшего мальчишки заглушил крики плачущей девушки. Она что-то кричала, но слова не доходили до оледеневшего Дазая. – Он похож на дикие джунгли. Ты либо жертва, либо хищник. Морали не существует, добродетель – выдуманная сладкая пилюля для успокоения души слабых людей. Совесть – данное обществом удобное название для трусости. Тебе дозволено брать из жизни все, если ты этого хочешь.       Аморальные, совершенно чуждые и не отзывающиеся внутри Дазая слова стекали приторным ядом со змеиного языка Огая, заливались в ушные раковины мальчика. Патокой лились фразы, уверенная, холодная рука врача легла на плечо Дазая. Он вздрогнул, услышав щелчок. Нутром инстинктивно понял, что произойдет следом, но не стал ничего предпринимать.       – На колени. Сделай с этим человеком то же, что сделала с мальчиком. Ужасно сложно делать это со связанными руками, правда? – прозвенел приказ. Дазай задержал дыхание, лишь на несколько миллиметров повернув голову к стоящему за его спиной Мори. Пистолет в его руке смотрелся правильно, так, как должен, смертельно опасно и красиво, властно. – Я жду.       Ровно два выстрела, после первого сердце мальчика остановилось, после второго – зашлось в галопе. Ни одного лишнего движения, Огай оставил два ровных, почти чистых в первые секунды отверстия в телах. Пуля, предназначенная Жану, вошла ему точно в переносицу, залив мертвые глаза брызнувшей черной кровью. Агату выстрел поразил в сердце, если оно у нее когда-либо было. Дазай не успел даже вскрикнуть, он впервые видел, как легко жизнь уходит из человека. Как быстро и непринужденно можно превратить столько лет истории, боли и радости в мешок из костей с мясом, выпотрошенный и валяющийся на мокром полу.        – Иногда жертва может поменяться с хищником ролями. Это приятно, не так ли? Оторви свой взгляд от темноты и возьми нож. Это несложно. Месть – самый редкий и сладкий десерт.       – Я не хочу, – бесцветным голосом отозвался Дазай, когда мужчина настойчивым жестом вложил в его детскую руку оружие.       – Я знаю, что для тебя будет лучше, – мальчишка даже не заметил, в какой момент две тени за их спинами испарились, чтобы вернуться с новой жертвой в своих руках. Где-то рядом в ноги Дазая с глухим стуком упала трость, оставившая на нем столько следов, вслед за ней в ржавую лужу с дулом пистолета у виска опустился человек. – Сердце находится здесь.       Тонкий палец в перчатке остановился на груди человека, который все еще продолжал держать спину прямо.       – Нет, – вторая рука Огая поймала исступленно попятившегося Дазая за плечо, с хрустом сжав его.       – Доверься. Я помогу.       Порвать лезвием одежду, вслед за ней – кожу, пробиться через клетку ребер, распороть старую плоть и добраться до бьющегося в последних метаниях куска мяса – все это не так просто, как показывают на экранах. Особенно, когда ты соприкасаешься голой кожей с тошнотворно горячей кровью, хлынувшей из раны. Особенно, когда чужая рука в перчатке, лежащая поверх твоей, давит с дьявольской силой, вгоняя нож по самую рукоятку в дергающееся тело.       Особенно, когда дядя с ненавистью и отвращением смотрит прямо в твои широко распахнутые глаза.       И когда жизнь окончательно уходит из мужчины, взгляд Дазая намного более мертвый, чем остекленевший и выбеленный смертью взгляд его первой жертвы. Кровь, родная мальчику, жгла его пальцы и кричала о том, что теперь у него нет пути назад.       Нож, пачкая светлую рубашку, со звоном выпал из его рук.       – Теперь на тебе клеймо, идти тебе некуда. Твое место рядом со мной, Дазай-кун, ты понимаешь это? Все, к чему ты прикоснешься, завянет под твоими пальцами, таков удел убийц. Но я научу тебя, как обернуть это в свою пользу.       За первым убийством бесконечной вереницей последовали другие. Звук крови бывшего босса Портовой мафии, стекающей с блеклых обоев, навсегда заполнил его сны. Как опытный врач, Огай вскармливал Дазая кровью и слезами своих врагов, и если в больших количествах они могли бы отравить мальчишку, то в малых дозах яд превращался в лекарство, позволяющее мужчине подчинить и намертво привязать ожесточившегося воспитанника к себе.       Жизнь Дазая в мафии превратилась в нескончаемый сон, болезненную летаргию, хоть он и отказывался официально присоединяться к организации. Огай не настаивал, держа его рядом с собой как занятное украшение интерьера. Он выжидал. Неожиданно пригодились те знания, которые дядя своей жесткой рукой военного заталкивал в глотку племяннику. Стратегия, тактика, история. Ум Дазая, заключенный в клетке бессонницы и стен здания Портовой мафии, заточился, язык, подобно лезвию, стал бритвенно-острым, власть среди мафиози, которой его невольно наделил Огай своим покровительством, растеклась по венам чувством неуязвимости и собственной вседозволенности.       Что мальчишка пропал, прогнив до самых зубов и костей, Мори понял, когда Дазай впервые сам пошел на убийство человека. Без приказа или чужой подачи. В тот день кареглазый воспитанник как всегда с маской безразличия подпирал тощей спиной стену пыточной камеры, наблюдая за тем, как два мафиози выуживали информацию из трех доносчиков вражеской организации. Из-за полуопущенных ресниц Дазая не было видно, следит ли он за действиями убийц, или же успел задремать. Нож, прилетевший со спины точно в горло одному из мафиози, не оставил сомнений, чем тот был занят на самом деле.       Огай долго ждал этого момента. Аккуратно смахнув с белой скулы след от брызнувшей крови подчиненного, он, не оборачиваясь, сухо проронил:       – Объяснись.       Дазай равнодушно пожал плечами и, начав царапать ногтем побелку, небрежно бросил:       – Он зря тряс оружием перед носом этого пленника. Судя по тому, как упорно он отказывается смотреть на того мальчишку в углу, за его жизнь он переживает намного больше, нежели за свою. Полагаю, что у них роман. И ваш бывший подчиненный, Мори-сан, однозначно заметил это, но решил не воспользоваться этой информацией. Уверен, что он рано или поздно предал бы вас, так что не лейте слезы, не велика потеря.       Сохраняя внешнюю невозмутимость, Огай мысленно похлопал сам себе. Наконец-то то, что он посеял, проросло внутри Дазая и расцвело более пышно и пахуче, чем он когда-либо смел надеяться. Вкус беззакония, власти и хищения уже разлился на языке испорченного мальчишки, сегодня он впервые поставил свои ничем не подкрепленные наблюдения и домыслы выше жизни другого человека. Убил, просто потому что почувствовал, что он прав, поверил в собственное превосходство над таким же по природе существом, как и он сам.       С того дня Огай основательно взялся за его дрессировку.       Вместе со скукой к мальчику пришло раздражение, которое со временем переросло в злость на нового босса преступного мира. Чем дольше Дазай варился внутри себя, размышляя обо всем, что произошло, тем больше ненавидел мужчину, что раскрошил его малейшие шансы на нормальную жизнь между своими пальцами, словно они были осенней трухой. Запачкал его дегтем, отравил, оставил в темноте, проведя черту между ним и обычными, живыми людьми.       Дазай впал в моральный анабиоз, наблюдая за бессмысленными действиями людей, которые убивали, крали, насиловали и сжигали других людей лишь за то, что они придерживались отличных от их собственных взглядов, сражались по другую сторону баррикады. Огай называл Дазая убийцей и убеждал, что ему некуда идти. У певчей канарейки в бронзовой клетке было больше выбора, чем у него. Птица могла ввериться человеку, позволить ему выдергивать собственные перья из хвоста и петь для хозяина на ночь колыбельные, а могла перестать есть и пить, сломать свои крылья о металлические брусья клетки, не желая оставаться пленницей.       У Дазая не было такой возможности. Травмированная, несгибаемая часть его заходилась в приступах тошноты при одной мысли о самоубийстве. Он не уйдет из этой жизни сам. Ради мамы, у которой не хватило сил из-за него, он должен справляться. Поэтому он продолжал петь свою песню, будучи зажатым в цепких пальцах бывшего врача.       Огай его не торопил, никогда не прикасался к мальчику даже кончиком пальца. Он – его самое большое вложение, самый крупный и дорогой неограненный алмаз, на который у босса мафии были большие планы. Он знал, что когда-нибудь Дазай очнется от своего болезненного состояния полной апатичности и меланхолии, и тогда весь мир, затопленный кровью, падет к его ногам.       Это было первое задание пятнадцатилетнего мальчишки в качестве мафиози. Пока еще относительно чистый черный плащ, которому только предстояло впитать в себя запах смерти, тяготил плечи Дазая, когда он, безразлично сжав в пальцах «серебряный оракул», отправился в трущобы Сурибачи. Равнодушный взгляд черных глаз ни на чем не задерживался, проницательный, пытливый ум анализировал все увиденное и услышанное от нескольких расспрошенных свидетелей. Когда солнце, покрытое пылью от стоящего в воздухе смога, коснулось горизонта, юный мафиози набрал номер босса, но договорить не успел.       Синяки от трости бывшего опекуна сходили за несколько дней. Ни Мори, ни, тем более, его подчиненные не смели прикасаться к Дазаю. Поэтому, когда сквозь сжатые челюсти мальчишка наконец сумел сделать вдох, а в его легкие вернулся воздух, первое, что смог выдавить из себя юный мафиози, глотая грязь с дороги, куда он откатился после сильного удара, было хриплое:       – Больно.       В бледную, разодранную до мякоти кожу щеки впивался острый щебень. Эта боль, пронзившая каждую клеточку его тела, была такой неожиданной, ошеломляющей и выбивающей из головы все мысли, что Дазай смог произнести только это.       – Неужели в Портовой мафии закончились бойцы, раз они стали посылать детей?       Хриплый, пропитанный злой усмешкой голос врага обжег Дазая сильнее, чем ощущение опустившейся тяжелой ноги на его грудную клетку. Нахмурившись, мафиози медленно перевел черный, сочившийся раздражением взгляд на того, кто продолжал подошвой ботинка давить ему на ребра, лишая доступа к кислороду.       – Я ненавижу боль, – к отстраненному удивлению Дазая, сорвавшиеся с губ слова прозвучали зло, окрасившись эмоциями. – Ты сделал мне больно.       – И сделаю еще больнее.       Когда заплывший после сильного удара головой о землю взгляд Дазая немного прояснился, он наконец смог рассмотреть того, кто с такой дерзостью втоптал его в пыль, смея открыто насмехаться своим раздражающе громким голосом. И в это же мгновение до скрипа сжал челюсти.       Никогда прежде ему не встречались такие глаза. Пустой, мертвый, как и у него самого, взгляд Огая был цвета зимнего инея, колючего и такого же безжизненного. Глаза подчиненных мафиози, которых мальчик видел каждый день, напоминали стеклянные глаза тупых рыб, и они, словно понимая это, предпочитали прятать их за темными стеклами очков. Сверстники из школы когда-то смотрели на Дазая слишком безмятежно, словно их головы были дешевыми пиньятами, до отказа набитыми сахарным конфетти. Но этот режущий, дикий взгляд самодовольного мальчишки, продолжающего расслабленно держать руки в карманах куртки, не был похож ни на чей другой, в нем явственно читался безумный вызов всему миру, и он абсолютно точно был готов принять его хоть с кем-либо за спиной, хоть в одиночку.       Настоящая, первобытная ненависть, подпитываемая липкой завистью, вспыхнула в Дазае мгновенно. Он чувствовал себя глубоководной, спящей рыбой, которой стоит вспороть брюхо, как из нее хлынет темно-зеленая, холодная кровь; и эта привыкшая к мраку рыба вдруг всплыла к самой поверхности. В глазах высокомерно смотрящего на него мальчишки мафиози смог увидеть то, чего ему самому не хватило в тот день. Стоя в кабинете дяди, распарывая себе язык правдой о том, что с ним сделали, он сдался, хотя ему было за что бороться – за дом, за возможности, свое будущее. В тот момент он позволил себе смолчать, перестать сопротивляться, убежать от того, с чем было необходимо встретиться лицом к лицу. Тогда он испугался, а сейчас, словно глядя в зачарованное зеркало, которое показывало Дазаю все то, чего он сам был лишен, насмехаясь над ним, ощутил всепоглощающий гнев и ревность.       – Ты и сам еще сопляк, такой же, как и я, – выплюнул мафиози, с ненавистью разглядывая надменное лицо рыжего мальчишки, яростно впиваясь ногтями в его жилистую щиколотку.       Дазай был уверен, что если вцепиться ему в шею и вспороть ее лезвием, то из нее потечет жаркая, звенящая кровь. Ему до красных бликов перед глазами, до ненормальной одури захотелось впиться зубами в его кожу, растерзать, выпить спинной мозг из хребта, чтобы забрать себе то, что в нем самом когда-то атрофировалось, а сейчас так ярко полыхало в синем взгляде его соперника, словно он в отравляющей насмешке выставлял все это напоказ специально для Дазая. Ржавым, распаляющим нервы бельмом возвышался над ним опознанный лидер «Овец».       – Я совсем не такой, как ты.       Дазай изводился вопросом, откуда у этой дерзкой, выползшей из трущоб дворняжки столько рвения что-то доказать, откуда у него столько сил и желания, что звенели в его голосе. И самое главное, почему он, Дазай, был лишен всего этого.       Жадно и завистливо ощущая под пальцами чужой пульс, бьющийся, словно живой ключ, Дазай почувствовал, что готов живьем сожрать этого мальчишку перед собой, только бы ощутить его влечение; вспыхнувшее за несколько мгновений соперничество разрушило его безразличие к происходящему, ему вдруг жизненно важно стало понять, что скрывается за этим вызовом в его позе, складке возле рта и на дне зрачков, за что он так сражается, защищая своей силой кучку бездомных подростков, и откуда берет смелость бросать вызов самой Портовой мафии.       Встретившись взглядом с нахальными синими глазами, Дазай, в кровь искусав губы от захлестнувших его переживаний, понял, что лижущие кости зависть и злость заставили его очнуться от продолжительного, подобного смерти сна.