всполохи света на потухших щеках

      В старой квартире все на своих местах, совсем как прежде. Даже растения, убитые и поеденные Порцией, стоят на подоконниках, повернутые широкими листьями к проникающему через окна солнечному свету, и книги вперемешку со скидочными флаерами из ближайшего продуктового лежат на полу в своем особенном порядке под названием «убери-свой-чертов-мусор-Дазай». Он знает, что в спешке почти все книги пришлось оставить в доме, где больше не горел свет. Что в тишине пыль сворачивается комками на высохшем темно-багровом пятне запачканного ковра, которое никто и никогда не ототрет. Что постель, которую они когда-то делили, заправляет по утрам сквозняк, а не их руки.       Те некоторые растения, которые он все же забрал с собой на новую квартиру мафии, зачахли в своих сырых горшках, испрели, не прижившись в темно-сером коробе чужого жилища. Он чувствует себя точно так же.       Сейчас он гуляет по дому, вспоминая глупые мелочи, происходящие когда-то внутри этих стен. Все залито неестественно белым, искрящимся светом. Дверца кухонного шкафчика, о которую Осаму со всего размаху треснулся головой за несколько дней до того, как им пришлось насовсем уйти отсюда, все еще тихо скрипит от ветра.              – Кто оставил ее открытой? – взвыл разом проснувшийся Дазай, сгибаясь пополам от боли и прижимая ладонь к затылку.       – Чего ты тут орешь с утра пораньше? – Чуя с сонными глазами нашел руками его голову и придирчиво осмотрел место удара.       – Что там? – заныл согнувшийся Осаму, беспокойно вертясь. – Кровь, кишки, мясо? Так бо-ольно.       – Я всегда знал, что у тебя кишки вместо мозгов, – спокойно отрезал Накахара и, скупо прижавшись губами к ушибленному месту, пошел наливать чай. – Хватить орать, нет там ничего.       – Ага, ничего, а потом я поглупею сразу на десять очков интеллекта.       – Не бывает минусового интеллекта, тупица.              Почему он здесь один?       Вздрогнув, смахивает с себя болезненное наваждение и быстро осматривается. Только что залитая светом квартира погружается в тень от набежавшего облака. Он рассеянно задевает локтем стеклянный стакан на пыльном столе, тот рассыпается осколками в его ногах, среди прозрачной крошки виднеются сломанные крылья утонувшего в воде мотылька. Становится сыро и нечем дышать, Дазай, хлопая дверьми, сдирая о выступающие углы кожу, мечется, пока в легких не начинают пузыриться осадки.       На месте консьержа пустота, после того дня от него остались лишь треснутые очки и несколько открыток старого образца, не подписанные и обреченные остаться никогда не отправленными. В их дворе не гуляют даже призраки, пусто, так пусто, что Дазай в панике понимает, что находится здесь совсем один. Даже тогда, когда сталкивается на повороте с ребенком, и мороженое мальчика остается на вискозной рубашке талыми, малиновыми пятнами. Даже тогда, когда Осаму врезается в плотный поток людей, живой и кипящий, когда бросается к фонтанам и кричит, задыхаясь от бега, ища взглядом знакомое лицо, он совершенно один.       Чуи нет здесь. Он понимает это шестым чувством, не отдавая себе в этом отчета, так же четко и ясно, как он не задумывается над процессом дыхания или передвижения ног; легкие сами собой раздуваются, ноги скребут землю, он знает, что никого не найдет. И вот сейчас, вместе с этим чувством понимания, к нему приходит осознанное и непреодолимое желание умертвить себя самым диким, самым беспощадным…       – Дазай!       Чьи-то руки настойчиво потряхивают его за плечо, чужой голос врезается в сознание резко и неожиданно, но сон глубок и налит такой тяжестью, что от него не отмахнуться. Он продолжает давить на веки, даже когда Осаму понимает, что пора просыпаться, иначе Куникида вытрясет из него всю душу своими огромными, надоедливыми руками, вцепившимися в его одежду.       – Ты слышишь меня? Сколько можно спать?       Самое трудное – сделать первое движение. Все тело словно состоит из прутков; Дазай слегка приподнимает голову, и сложная конструкция его тела скрипит, но оцепенение спадает. Он так давно не стригся, что приходится отплевываться от попавшей в рот челки, от лица неохотно отлипает конец сложенного пледа, который все это время лежал под головой юноши. Сонно почесав узорчатую щеку, Дазай поднимает осоловелый взгляд на Куникиду, нависшего над его душой.       – Серьезно, Дазай, тебе нужен полноценный отдых, перестань изматывать себя работой, – вздохнув, Доппо снимает очки и наклоняется, поднимая что-то с пола за спиной уснувшего на рабочем месте Осаму. Подрагивающий от прохлады бывший мафиози скашивает полуприкрытые глаза в его сторону и видит плед, видимо, упавший с его плеч. – Я не думал, что ты соберешься тут полноценно ночевать.       – Ночевать? – хрипло переспрашивает Дазай, несколько раз непонимающе оглядывается, а затем в ужасе распахивает глаза, подрываясь с места. Аккуратно сложенные его рукой несколько часов назад отчеты в хаосе летят со стола. Куникида, ошеломленный резкой сменой деятельности коллеги, едва успевает отпрыгнуть в сторону от пронесшегося вихрем Осаму, который в неподдельной панике принимается сдергивать с вешалки плащ.       – Ты куда ломанулся? – очнувшись, спрашивает Куникида.       – Сколько время? – вместо ответа выкрикивает Дазай, надевая верхнюю одежду наизнанку.       – Десять часов.       – Какой ужас, я опоздал в клинику, – взвывает Осаму и готовится выскочить из офиса агентства, но Доппо вовремя ловит его за шкирку и тормозит вырывающегося юношу.       – Угомонись, сегодня не твоя смена.       – Что?       – То, проснись до конца. Сегодня среда, а по средам у тебя нет подработки, – детектив освобождает Дазая из своей хватки и сверяется со своим ежедневником, проверяя расписание Осаму, хотя он и без этого знает его наизусть. – Отдышись, выпей чай и вызови себе такси.       – А где Чуя? – новая волна непонимания прокатывается по лицу кареглазого юноши, который принимается озираться по сторонам, но кроме закрытых на ночь жалюзи и горящей на столе Куникиды лампы в полутьме ничего не замечает. – Он бросил меня здесь? – подумав, с сомнением добавляет: – С тобой?       – Он сказал, что… Постой, – осекшись, детектив раздувает ноздри, – почему ты произнес это таким тоном – с тобой?       – Так что там Чуя сказал? Он уехал в квартиру? Мы же сегодня должны были перевезти последние вещи, – раздраженно вздохнув, Осаму упирается лбом в стену, разыскивая в карманах брюк свой мобильник. – Почему меня никто не разбудил?       Доппо, все это время складывающий свои вещи в небольшой портфель, поднимает проницательные темно-зеленые глаза на уставшее лицо нового коллеги, который нетерпеливо закусывает губу в ожидании ответа собеседника по ту сторону телефона. За месяц работы в агентстве этой парочки он убедился, что трижды ошибся на их счет, когда при первой встрече составил свое личное представление о бывших мафиози.       Во-первых, отчего-то он был твердо уверен, что вызывающе-громкий Чуя Накахара сотворит из их небольшого, безмятежного офиса хаос и разнесет здесь все из-за какой-нибудь незначительной мелочи, такой, как заглючивший принтер или не вовремя отключившееся электричество. Но рыжий эспер оказался на удивление отвественным и уравновешенным работником, не пренебрегающим чужими советами и опытом. Что, впрочем, вовсе не исключало его громких разборок с Осаму прямо во время рабочего дня.       Во-вторых, увидев в первый раз Дазая, Куникида был готов поклясться, что они нанимают на работу самого последнего халтурщика, который будет отлынивать от работы всеми известными и неизвестными способами, вплоть до имитации отравления какими-нибудь грибами (Доппо и сам не знает, откуда в его голове взялись подобные мысли). Но бывший мафиози работал с таким остервенением, что иногда даже Куникиде становилось страшно. Он рыскал по отчетам и результатам опроса свидетелей по делу русских эсперов с ненормальным рвением, перечеркивал все ранее сделанные коллегами выводы, рисуя крупные иероглифы своих предположений поверх их слов, заново опрашивал всех свидетелей и зарывался с головой в документы о слежках. Помимо этого три раза в неделю Осаму оставался на вечерние смены в ветклинике, подрабатывая там помощником врача, и всему составу агентства приходилось следить за тем, чтобы юноша не забывал о приемах пищи, потому что один Накахара с этой трудной задачей не справлялся. Один раз, когда Чуя отлучился на встречу с клиентом, Йосано даже пришлось запереть Дазая в своем кабинете вместе с упаковкой онигири, чтобы тот не унесся на подработку голодным. В общем, детективы пополнили свои ряды бешенным трудоголиком, который временами вел себя довольно враждебно и расположен был к ним более, чем прохладно.       В-третьих, Куникида был полон предубеждений, веря, что из бывших мафиози, пустивших свои корни и стебли от влаги пролитой крови, никогда не выйдет достойных людей, которые смогут жить нормальной жизнью. Но это тоже было ошибочным мнением, хотя иногда способы мышления Накахары и Дазая искренне поражали детективов своей искаженностью, а от проступающей временами жестокости остальным было жутко. Особенно, когда дело доходило до Дазая. Его резкие вспышки раздражения, сменяющиеся самой услужливой и неискренней улыбкой паяца, с чьих уголков губ в такие моменты стекала иллюзорная кровь его бывших жертв, по-настоящему пугали.       – Ты в квартире? – вскидывается Осаму, дождавшийся ответа Чуи, выводя Куникиду из своих неспешных размышлений. – Я скоро буду, не уезжай без меня.       Переезд парней на новую квартиру подходил к концу. Прежде чем уйти домой с работы на час пораньше, чтобы встретить грузчиков, которые перевезут последние вещи, Чуя, заметивший распластавшегося от усталости на столе Дазая, быстро подложил под его голову скомканный плед и попросил Куникиду, чтобы тот проследил за ним и отправил домой под вечер. С вещами он предпочел разобраться сам, поэтому не стал будить Осаму, давая тому время отоспаться.       Дазай такую явную заботу не оценил. Сухо попрощавшись с коллегой, не задумываясь над причинами, по которым предпочитающий не задерживаться Куникида засиделся сегодня в офисе допоздна, Осаму игнорирует лифт и быстро спускается по темной лестнице ко входу, где его уже дожидается такси. Все время поездки уходит на составление плана внушительного выговора. Руки, свободные от бинтов, так и чешутся вцепиться в плечи кого-то невысокого и кого-то откровенно наплевавшего на его нотации. Да, Достоевского в Японии нет. Будь он в стране, обязательно мелькнули бы его следы, а Портовая мафия давно бы изловила всех «крыс». И все же картина искореженного и поломанного тела Чуи, которое он нашел в их доме, все еще осязаемо ярко стоит перед глазами каждый раз, когда Накахары нет в зоне его видимости. Поэтому сейчас, подъезжая к квартире мафии, Дазай изнывает от раздражения и тревоги.       Вылетев из машины, юноша, нервно щелкая зубами, хмурится, готовясь с порога сразу же перейти в атаку. На прошлой неделе они вместе с Чуей помогли перевезти вещи Гин, которая съехала к Хигучи, поэтому сейчас Осаму готовит в голове грандиозный разбор полетов. Широко распахнув дверь и сняв обувь, он набирает полную грудь воздуха, замечая метнувшихся к нему навстречу двух пушистых кошек, и открывает рот, но тут же захлопывает его обратно.       – Дазай.       По интонациям в голосе Чуи, который доносится откуда-то из темноты общей комнаты, Осаму безошибочно понимает, что сейчас его будут бить. Безжалостно и по-настоящему. Возможно, даже ногами. Лихорадочно облизав сухие губы, юноша быстро прокручивает в голове все свои возможные косяки за последние недели. Чуя узнал, что он втихаря подкармливает Пельмешка шоколадом? Опустив глаза вниз, Осаму встречается с честным взглядом кота. Вроде, тот пока не научился разговаривать, вряд ли он разболтает об их секретах. Может, Накахара нашел распечатанные фотографии себя, которые Дазай сделал, пока тот спал с открытым ртом? Бред, не мог он их случайно найти. Осаму в ужасе дергает себя за челку: однозначно, Чуе позвонили из полиции и сообщили о том акте вандализма, а ведь он приложил все усилия, чтобы уйти незамеченным. Да и по сути сложно назвать вандализмом обычный поход в магазин за подарком для Анго. И неудачное падение из-за развязавшегося шнурка тоже. Ну да, стеллажи с пыльными антикварными вазами немного пострадали, но это все равно не повод Чуе звать его по имени так, словно он намеревается его порезать насмерть.       Мигом позабыв все свои претензии, которые он так старательно составлял в такси, Дазай нерешительно заходит в комнату. Из всей квартиры свет горит только в прихожей, но юноша без труда замечает в сумраке позднего вечера силуэт Чуи. Парень сидит в кресле, недобрая темнота вокруг него сгущается, Дазаю становится не по себе.       – Цены на электричество подняли? Почему ты без света сидишь? – он пробует отшутиться и хочет включить лампу, но тут же представляет, каким взглядом его одарит Накахара, и малодушно передумывает.       Прищурившись, Дазай замечает причину предстоящей расправы. Если не физической, то морально однозначно. Вздохнув и еще раз осмотрев зажатый в пальцах рыжего конверт без отправителя и адресата, Осаму поднимает на руки трущуюся о него Порцию в качестве духовной поддержки и устало разваливается на диване напротив кресла, запрокидывая голову на спинку. По неведомым причинам в глубине своей мятежной души Дазай надеялся, что этот разговор пройдет как-нибудь без его участия. Хотя он сам подписался на него, оставив присланный месяцем ранее конверт в столе, вместо того, чтобы три раза сплюнуть через плечо и сжечь его, а пепел развеять по соленому ветру Йокогамы.       В ближайшее время он будет страдать под режущими его без ножа руками и уничижительными словами Чуи. Но если он и хотел умалчивать об одном небольшом нюансе и дальше, то у него был месяц на то, чтобы уничтожить письмо. Дазай этого не сделал, и сейчас он готов понести заслуженное наказание за ложь.       Одну самую грязную и самую затяжную ложь в его жизни.       – Я думал, что убью тебя сразу же, как увижу, – голос Накахары низкий и вибрирующий, как у горной рыси с разыгравшимся аппетитом. Дазай не против того, чтобы его сожрали этой ночью.       – Только сначала? – интересуется он, пусто глядя в потолок. Стенки вен и артерий глухо бьются внутри его тела от прилива теплой крови к вискам. – Получается, у меня есть все шансы выжить?       – Они уменьшаются с невероятной скоростью после каждой неуместной шутки, – предупреждающе рычит Чуя.       – А какие шутки сейчас будут уместны? – решает уточнить Дазай, не удержавшись от колкости, и громко шипит, когда раскрытая книга врезается острым углом обложки в его грудь.       Испугавшаяся Порция, расцарапав бедра хозяина, спрыгивает под диван. В уголках карих глаз становится влажно от боли и неожиданности, растирая ушибленное место ребром ладони, он поднимает взгляд на вскочившего с кресла Чую. Синие глаза в темноте кажутся обсидианово-черными, поглощающими, Дазай в который раз думает, что за такие не жалко и умереть.       – Хочешь ударить еще?       Полурасстегнутые пуговицы рубашки тминного цвета, свободно сидящей на плечах Накахары, обнажают росчерк выпирающих ключиц и бьющуюся яремную вену. Бывший исполнитель не переоделся, придя с работы, а, наверное, сразу же занялся вещами, пропустив ужин. На манжете рубашки виднелись угольные чернила – сегодня днем у Чуи потекла ручка. Осаму останавливает завороженный взгляд на темных пятнах, перетекающих на молочную кожу предплечья. Запачканный печалью. До белых полос сжатые губы и пылающие глаза он пытается не замечать.       – Приди ты на час раньше, о да, я не оставил бы на тебе живого места, – сквозь стиснутые зубы цедит Чуя, отбрасывая конверт на столик. Какое-то время он стоит молча, справляясь с кипящими эмоциями, раздраженно смотря в сторону окна. Затем, громко выдохнув, он в два быстрых шага приближается к Дазаю.       Его движения такие резкие, что Осаму против воли напрягает и выводит вперед плечи, готовясь к удару, но вместо этого Накахара лишь наклоняется, больно хватая его за подбородок. Сузившиеся синие глаза неумолимо прожигают дыру в лице опешившего от внезапности Дазая.       – Слушай сюда, – палец Чуи упирается в лоб застывшего юноши, второй рукой он продолжает давить на подбородок бывшего мафиози, оставляя темно-алые следы на коже, – я ненавижу тебя за то, что ты врал мне почти целый год и от одной мысли, что ты, твар… творил все это за моей спиной и ничего не сказал…       Чуя переводит дыхание, потому что его руки начинают подрагивать в опасной близости от лица Дазая. Он слишком сильно любит смотреть на это лицо по утрам, вспоминая, какого было жить в полной темноте, чтобы сломать на нем нос или выбить челюсть. Поэтому Накахара пытается успокоиться.       – Может тебе водички попить? – ненавязчиво интересуется Дазай, напрочь лишенный инстинктов самосохранения.       – Закройся, – отпихнув от себя юношу, Чуя прикрывает глаза и, вцепившись пальцами в переносицу, глухо произносит: – Я даже не собираюсь ни о чем спрашивать, ты и так как на ладони.       – Неужели? – в голосе Дазая искренний скепсис.       Вопреки всей ситуации, на губах Накахары появляется острая, неприятная усмешка, от которой по рукам Осаму пробегается холодок, а зрачки расширяются, поедая медово-карюю радужку.       – Ведь не из-за выгоды или далеких планов, и не из-за страха. Ты, – палец приблизившегося Чуи упирается в грудь, – просто не смог убить Мори-сана.       Дазай, пришпиленная иглами к доске бабочка, крупно вздрагивает от выжигающих слов Накахары. Беспощадная, не присыпанная сахаром истина. Он молчит, губы, вымокшие в белом молоке, такие же помертвевшие, приоткрываются, но с них не срывается ни звука.       – Зная, что мафиози сделают с тобой и с Верленом, если откроется правда, ты все равно оставил его в живых. Упрятал, бешено подчищая хвосты и крутясь в одеялах без сна по ночам, в надежде, что ни одна живая душа не узнает – звучит как худший в мире просчет, Дазай.       – Хватит.       – Нет уж, слушай дальше. Ты не рассказал даже мне, никому, ведь если кто-то узнает – нас всех ждет крах, – распаляясь все больше с каждым словом, Чуя нависает над оледеневшим Дазаем, упираясь коленом в чужое бедро и вдавливая его своим весом в диван. Жар от обнаженной шеи забивает ноздри Осаму. – Но даже не это послужило причиной тому, что ты скрывал от меня правду. Врал в лицо, зная, как я отношусь к Мори-сану и что я думал о тебе, когда узнал про его смерть от твоих рук.       Дыхание рыжего приспешника дьявола обжигает затылок, когда губы припадают почти к самому уху Дазая.       – Я разгадал это. Хочешь, назову настоящую причину твоего молчания? – в груди Чуи клокочет тихий смешок, срывающийся внутри кареглазого юноши неуправляемой лавиной. – Тебе стыдно. Ты считаешь это своей слабостью и без моих напоминаний.       – Замолчи, – Дазай зло отталкивает от себя Чую, на губах которого все еще остается призрачный след улыбки. Прямо сейчас он ненавидит это, глядя в синий штиль глаз рыжего, чувствуя себя так, словно с него содрали пласт ороговевшей кожи. – Не смей насмехаться.       – Это радость, а не насмешка, идиот, – снисходительно протягивает Чуя, садясь на подлокотник дивана и скрещивая тонкие руки на груди. На фарфоровом лице Дазай все еще видит раздражающее его нервы удовлетворение. Он до одури ненавидит проигрывать, то, что в ночь смерти Одасаку петля так и не затянулась на шее Огая – его фатальный провал. Он мог бы спокойно принять все обвинения Накахары и его ненависть за ложь, но видеть на лице партнера мерцающие пониманием глаза и довольство, скрывающееся за легкой полуулыбкой – выше сил Осаму.       Он смотрит на Чую зверем, склонив подбородок к груди и восстанавливая сбившееся дыхание. Какая глупость, его оказалось так легко вывести на эмоции.       – Расскажи, как это было.       – Не собираюсь ни о чем говорить. Тема закрыта, – отрезает Дазай.       – Нет, – Накахара качает головой, остриженные пряди падают ему на лицо, – ты расскажешь мне все.       Щелкает металлическая зажигалка, Чуя позволяет себе закурить в пустой квартире, которую они сегодня покинут. Обезличенная и серая, так и не ставшая для них домом. Накахаре казалось, что матрас до сих пор хранил отпечаток его изогнувшегося от боли тела, и никак не принимал другую форму. А на стене рядом виднелись пятна и царапины от ногтей. Они оба ненавидят это затхлое место, поэтому сейчас, сидя на подлокотнике дивана в нуарной полутьме, Чуя осыпает пепел с сигареты на пол, втирая его носком ботинка в трещины. Дазай смотрит, как тот выдыхает из легких дым, пачкая губы в горечи, и сбрасывает с себя плащ.       – Что ты хочешь знать? Где это было? Или что он говорил? Что ты от меня хочешь, Чуя?       – О чем ты думал в тот момент?       И снова слова хлесткие и неожиданные. Я всегда знал, что умру только от твоей руки. Зачем он это вспоминает? Дазай опускается на диван рядом с Накахарой, так, чтобы его плечо упиралось в бедро курящего парня и поднимает к нему лицо. Чуя вопросительно вскидывает брови и кладет несколько пропахших никотином пальцев на его прохладную щеку.       – О том, что не могу.       – Почему?       – На нем даже петля смотрелась так, словно он сам надел ее себе на шею, сделав мне одолжение, – пустые черные глаза смотрят мимо лица Чуи. Тот внимательно слушает. – Когда я потянул за конец веревки, он ничего не сделал. Просто потому что знал, что я не смогу. Я чувствовал себя последним ничтожеством, слабаком, посягнувшим притронуться к нему. Когда-то я не смог убить своего дядю. Но тогда Мори силой заставил вогнать в него нож по самую рукоятку. А в этот раз рядом был Одасаку.       Накахара молча закуривает вторую сигарету.       – И вместо того, чтобы принудить, зная, что это самый безопасный и легкий путь, он отговаривал меня до самого последнего момента. Захлебываясь ядовитой пеной и чувствуя рядом смерть, он все равно переживал за то, что со мной станет, если я решу пойти до конца.       – Он хороший друг.       – Был им.       – Ты написал Мори-сану только для того, чтобы узнать имя Йосано и чем она сейчас занимается?       – Когда-то он рассказывал мне про «ангела смерти», мне нужно было ее имя, и по счастливому стечению обстоятельств оно мелькнуло и в отчете Анго.       Они сидят в тишине, размышляя каждый о своем. Дазай не чувствует облегчения от рассказанной правды, просто потому, что сам он никогда не простит себе этот момент слабости. Вынудить Огая уехать туда, где не проходят линии связи, затравить его обещаниями кровавых расправ с ним лично и среди людей, которыми он когда-то управлял – дело сложное, почти непосильное для одного человека, но возможное при наличии сильной мотивации. Такая у него была, и есть до сих пор. Его мотивация тушит окурки в дождевой луже на подоконнике и оставляет несколько неспешных поцелуев на его веках.       – Дазай.       Он медленно открывает глаза.       – Это не слабость, а доказательство того, что ты обычный человек. Ты не смог убить Мори-сана, потому что он вырастил тебя. Молоком и кровью, жестокостью, но они доставались тебе с его рук. Осаму, то, что он жив, означает, что у нас есть шанс выбраться из джунглей. И знаешь что? Я уже могу разглядеть отблески света.       

–––––––

      На следующий день Дазай готов своими руками пристрелить каждого в офисе, кто по своей неосторожности осмеливается пожелать ему доброго утра. Потому что оно какое угодно, но только не доброе. Легли они поздно и спать пришлось на тонких футонах в окружении коробок, из-за чего после пробуждения его изнеженная кроватями спина почти перестала сгибаться и покрылась красивыми синяками.       – Принцесса на горошине, – фыркал Накахара, рыская по коробкам в поисках аптечки. – Слушай, я знаю замечательный способ размять твою спину, будешь снизу?       – Закройся, Чуя, и ищи живее.       Потом был пролитый на живот горячий чай и мокрый носок, которым он залез в подозрительную лужу у порога – Пельмешек бунтовал против второго переезда за столь короткое время. Терпеливость и любовь Дазая к животным не распространялись на Накахару, поэтому он не удержался и больно ущипнул его за тощий бок, чтобы тот перестал злорадствовать. Тот факт, что все свои вещи Осаму в предпоследний день просто запихнул огромным ворохом в коробки, сейчас тоже не поднимал ему настроение, потому что под руку попадалось все, кроме нужной одежды – подушки, игрушечный гусь и курицы, гель для душа, принтер. Пока Чуя вытирал обе лужи – чайную и сомнительную – в обычное время вполне уравновешенный Дазай кричал матом на всю квартиру, расшвыривая вещи и сея вокруг себя хаос. Накахара смеялся, Пельмешек воспринял все извергаемые хозяином угрозы на свой счет и забился за шкаф.       После такого утра сложно ожидать чего-то хорошего от грядущего дня, но, кажется, удача вспомнила о существовании Дазая Осаму.       Он сидит и занимается проклинанием всех окружающих, когда в углу экрана ноутбука высвечивается бледное уведомление. Несколько секунд карие глаза бездумно просматривают высветившиеся строчки, а потом юноша с диким воплем подпрыгивает на месте.       – Они в Америке! Боже мой, как же можно было так тупо спалиться? – Дазай заливается почти что истеричным смехом под настороженными взглядами коллег. – Этот крашеный идиот Гончаров попал на снимки камер возле парикмахерской. Как можно думать, что ты нормально спрятался, если у тебя буквально выкрашенные в белый цвет волосы, которыми ты метешь улицы? Один из старых информаторов мафии смог засечь его, сообщает, что они могут быть связаны с какой-то «Гильдией». Куникида-кун, как у вас обстоят дела с разведкой и слежкой в других странах? Нужно немедленно организовать необходимое наблюдение, выяснить, что за дела они ведут с другой группировкой и следить за каждым их передвижением. Я могу все устроить, дай мне контакты нужных людей.       Быстро протараторив эту речь, невероятно довольный Дазай поднимает горящие азартным огнем глаза на Куникиду. Тот начинает чесать локоть, переводя задумчивый взгляд в окно.       – Что? – Осаму хмурится.       – У нас, вообще-то, такое не предусмотрено, – Доппо вздыхает, поправляя очки. – Мне жаль, но у нашего агентства не такие длинные руки.       – Не проблема, – взвившийся и нетерпеливый Осаму тянется к телефону, быстро набирая чей-то номер.       Проходит какое-то время, все молчат, ожидая дальнейших действий.       – Ну что еще такое? Он не берет трубку, – злится Дазай, бешено стуча пальцами по молчаливому телефону.       – Кому вы звоните? – тут же интересуется Танидзаки. На краю его стола восседает невозмутимый Накахара, задумчиво грызя яблоко и по-ребячески болтая одной ногой в воздухе.       – Боссу Портовой мафии, – пытается одним махом пресечь все дальнейшие расспросы Осаму, но после этой незамысловатой реплики на него начинает сыпаться куча вопросов с разных углов офиса. Дазай как рассерженная кошка шипит в ответ.       – Дай сюда, – снисходит до помощи Чуя и спрыгивает со стола, отнимая телефон и набирая другой номер.       Все детективы мигом замолкают. Даже Рампо перестает шуршать пачкой мармелада. Чуя томно вздыхает и постукивает костяшками по столу в ожидании ответа. Дазай небезосновательно подозревает, что тот просто красуется перед коллегами. Его догадки подкрепляются, когда Накахара слишком уж скучающе произносит в трубку:       – Верлен? Ага, и тебе не хворать. У меня уже есть работа, вообще-то, никуда я не вернусь. Чего?       Чуя задумчиво хмурится и, зажав динамик телефона ладонью, показательно-громким шепотом обращается к Дазаю.       – Он предлагает новую должность руководителя исполкома, по сути своего заместителя. Что думаешь?       – Соглашайся, – буркает Осаму, с тоской кладя голову на стол.       Весь состав детективного агентства приходит в ужас. Развеселившийся Чуя подмигивает побледневшей Харуно. Йосано, элегантно расположившаяся на диване, давится содержимым своего бокала. Девушка утверждает, что на работе она пьет только гранатовый сок, но ей никто не верит. И Дазай ее не осуждает. А что? Если начнутся какие-то проблемы со здоровьем, то ведь Акико может спокойно пойти и прыгнуть с крыши, и снова как новенькая. Никаких затрат на медикаменты, очень удобная способность. Разболелась голова? Можно тихо застрелиться где-нибудь. Осаму начинает завидовать.       – Не, не надо, зарплату не потянешь. Короче, к делу. У нас есть информация по «крысам». Слышал что-нибудь про «Гильдию»? Да ладно, а я по названию и не догадался, что это какое-то объединение, спасибо. Это американская организация, есть подозрения, что они снюхались с русскими. И это точно не в наших интересах. Выясните что и как, а то у нас не совсем налажена разведка в других странах, ага. Всю информацию, что нарыл Дазай передам через курьера. Кстати об этом.       Медленно подойдя к окну и погладив по спинке сидящую на подоконнике Хикари, он щурит глаза.       – Я уже говорил тебе, чтобы никакой слежки возле детективного агентства не было. Да правда что ли? А вот мне кажется, что тот мальчишка с завядшими еще позавчера цветами на углу слишком уж палится. Вот его и отправь к нам, я передам флешку. Все, пока.       Закончив показательное выступление, Накахара берет на руки кошку и зевает, отворачиваясь от окна. Все клерки и детективы смотрят на него с полуоткрытыми ртами, а в глазах Танидзаки сверкают такие яркие лампочки с надписью «Чуя-сан, вы мой кумир», что Дазаю становится дурно. Где-то внутри него начинает просыпаться старое-доброе соперничество. Да, его не приводят в восторг детективы с их конфетными повадками, но он привык к всеобщему вниманию и восхищению его способностями, хотя всегда вел себя так, словно ему это претило. И вообще, этого мальчишку на побегушках мафии Дазай заметил первым, еще вчера. Просто решил никому не говорить об этом.       Чуя становился восходящей звездой агентства. И, откровенно говоря, бесило это не только Дазая. Кареглазый юноша заметил, что Рампо тоже недовольно ерзает на своем стуле, слишком уж кровожадно откусывая головы мармеладным мишкам. Если Осаму как-нибудь за чаем вместе с ним начнет перемывать косточки Накахаре, насколько это будет низко? Люди, состоящие в отношениях, вообще должны думать о своем партнере в таком ключе? Наверное, нет, да и прослыть сплетницей Дазай тоже не хочет, поэтому он молча негодует внутрь себя. Ему всего девятнадцать, сейчас он может позволить себе побыть немного капризным ребенком.       – Чуя-сан, а вы правда говорили с доном Портовой мафии? – тихо интересуется Наоми, быстро моргая. Чуе даже не приходится отвечать на ее вопрос, потому что в дверь стучат, а затем на пороге вырисовывается фигурка замыленного мальчишки с цветами. В глазах Накахары удовлетворение, граничащее с самодовольством. Дазай шумно поднимается со своего места и отдает курьеру флешку, громко захлопывая за ним дверь. Детективы находятся под таким впечатлением, что даже не вспоминают, что это, на минуточку, Осаму раздобыл важную информацию. Бывший мафиози утешает себя этим фактом.       Окинув надменным взглядом детективов, он возвращается на свое место и молча утыкается в ноутбук. Он совсем не драматизирует, заедая стресс сразу тремя зефиринами, вовсе нет. Дазай планирует быстро залезть в засекреченные электронные архивы особого отдела, чтобы проверить всю информацию за последние лет пятнадцать, но от этой незатейливой работы его отвлекает громкий смех Чуи.       – А можно потише, тут люди вообще-то пытаются работать, – возмущается Дазай, поднимая из-за экрана лохматую макушку, но его слова теряются в новом восторженном возгласе Накахары.       – Ты можешь сделать так, чтобы на нем был костюм бабочки? – воодушевленно интересуется рыжий у Танидзаки. Вокруг них скачет огромная самоедская лайка, игриво припадая на передние лапы и вываливая изо рта розовый язык.       Подросток утвердительно кивает, и вот на спине иллюзии появляются два крыла из темно-синей ткани. Даже Куникида не возражает против этого цирка, царапая что-то в своем блокноте. Осаму выяснил, что тот практикуется в рисовании, поэтому его можно было так часто заметить за своим ежедневником. Чуя приходит в неописуемый восторг, наблюдая за мельтешащим белым пятном.       – Дазай, гляди, он совсем как тот, которого мы видели на карнавале в Нью-Йорке, – захлебываясь от радости, кричит Накахара через весь офис. Харуно и Наоми решают сделать перерыв, присоединяясь к рыжим эсперам. – Лежать!       Собака послушно валится на пол, подметая его своим огромным хвостом. Дазай решает, что на этом он все. Он искренне не понимает происходящего. Первые две недели Осаму с параноидальным постоянством проверял свой бокал чая, который ему из вежливости приносила Харуно, подозревая, что в него плюнули. Вот настолько у него плохо с доверием. А Чуя ведет себя в окружении незнакомцев как ни в чем не бывало, веселится, знакомится заново. Справляется, хотя еще месяц назад не слезал с транквилизаторов. Борясь с непреодолимым желанием пройти мимо и случайно задеть собаку рукой, он вяло бросает:       – Я за кофе.       И выходит прочь, спускаясь в кафе на первом этаже. По середине рабочего дня там как всегда пусто, пахнет горячей едой и кофе. Дазай уныло усаживается на стул возле барной стойки, обращаясь к хозяину кафе со вселенской тоской в голосе, чувствуя себя всеми брошенным:       – У вас есть что-то алкогольное?       Мужчина, занятый расфасовкой продуктов, оборачивается к нему и качает головой с понимающей полуулыбкой:       – Разве вы не на работе? В любом случае, мы не продаем алкоголь.       – Жа-аль, тогда можно заказать тазик? Я хочу утопиться.       Знакомая официантка смотрит на него не то с сочувствием, не то с наигранным презрением, Осаму все равно. Он в печали. В мафии все было просто. Ни к кому не привязывайся, если не хочешь оплакивать гробы, живи одним днем, думай только о себе. Да, Чуя постоянно с кем-то общался, но тогда Дазай еще не ревновал его так сильно. Сейчас же он серьезно подумывает о том, чтобы претворить свою шутку в жизнь.       – Мне кажется, что та юная леди хочет поднять вам настроение, – хозяин кивает головой в сторону входа. Обернувшись, Дазай замечает в дверях Наоми.       Откровенно говоря, младшая Танидзаки единственная во всем агентстве, с кем Осаму по-настоящему не против пообщаться. Иногда они разговаривают в перерывах между работой. Девушка похожа на воду, заполняющую кувшин любой формы, даже если он протекает, как в случае с Дазаем. Наоми дьявольски умна. Она сколько угодно может скрывать это за милой учтивостью, натянутым высоким голосом, нарочито неуместными замечаниями и послушными кивками, но Дазай знает. Знает, что и она, и ее брат те еще темные лошадки, скрывающие что-то о своем прошлом.       Тем для него интереснее Наоми, иногда пугающая своей проницательностью.       – Дазай-сан, вы же совсем не пьете кофе? А сказали, что идете за ним, – сложив руки за спиной, девушка учтиво кланяется хозяину кафе. Темно-вороновые, тяжелые волосы падают с ее плеч.       – Я угощу тебя.       Они делают заказ и перемещаются на кожаные диваны возле окна. Дазай ждет свой черный, как его душа и настроение, чай, выбор Наоми падает на молочный коктейль с малиной. Девушка не пытается заполнить тишину, прерываемую тихими песнями из приемника, ненужными разговорами, чутко улавливая настрой бывшего мафиози. Когда им приносят заказ, Наоми насколько раз перекатывает трубочкой кубики льда в малиновом молоке, и поднимает прозрачно-серые глаза на Осаму.       – Я тоже его постоянно ревную. Ничего не могу с этим поделать.       – Кого? – Дазай, пытающийся сварить свой рот в кипятке чая, отрывает взгляд от окна. – Чую?       Девушка фыркает.       – Нет, брата. Наверное, это потому, что кроме него у меня никого нет.       – Вы живете вдвоем? Почему?       Наоми весело болтает ногами под столом, прикусывая зубами холодную трубочку.       – У нас есть официальный опекун, но никто не проверяет, живем ли мы с ним на самом деле. Вы знаете, как это бывает, когда лучше все бросить и уйти жить на улицу, чем оставаться под одной крышей с ненавистным человеком, правда?       Это очень точно описывает то, что когда-то пришлось пережить самому Осаму. Он внимательно кивает.       – Брату пришлось искать разного рода заработки, чтобы мы не остались голодными. Я старалась не отставать, но выбор у меня был не такой большой. Незаконно подрабатывала в прачечной, пока брат сначала бегал по домам богатых людей, развлекая своими иллюзиями их детишек. А затем нам стало не хватать, и ему предложили несколько дел. Грязных дел, Дазай-сан. Мир, наполненный людьми с разными способностями, бывает очень жесток.       Она поднимает взгляд на юношу, тот видит в ее глазах неспокойное грозовое небо с серыми тучами. Он понимает, о чем она говорит.       – Извини, что тогда проник в ваш дом. У твоего брата была очень ценная для меня информация, я сожалею, что пришлось угрожать ему.       Дазай впервые за долгое время склоняет голову в извиняющемся поклоне, пока Наоми не отдергивает его за рукав. Ему по-настоящему плохо при каждой мысли о том случае.       – Перестаньте, он знал, с кем связывался. После того случая было очень тяжело, нам было страшно, что придет кто-то еще. А потом нас нашел директор, дал нам работу и жилье, теперь мы можем спокойно окончить учебу и не беспокоиться о своей безопасности.       – В вашем агентстве что, все с такими грустными историями? – пытается улыбнуться бывший мафиози, но Наоми, прикрыв глаза, медленно качает головой.       – В нашем агентстве, Дазай-сан, каждому пришлось пройти через потери. К сожалению, такая судьба преследует всех, кого она сама наделила даром при рождении. Это так несправедливо, правда?       Наоми первый человек, который облекает эти мысли Осаму в свои слова. Ему кажется, что он смотрит на свое отражение, более светлое, не такое искаженное, но чертовски схожее с ним.       – Не возводите ненужных стен. На самом деле здесь все похожи, присмотритесь к ним и заметите трещины на лицах. Они поэтому и тянутся к вам с заботой, потому что и у вас такие же, просто позвольте залатать их. У вас наверняка был человек, который пытался защитить вас от мира, по-настоящему. Они такие же. Вкусное молоко, спасибо, Дазай-сан.       Последнюю фразу девушка произносит на выдохе, резко меняя голос с вкрадчивого на летяще-высокий. Дазай, немного сбитый с толку, смотрит на нее непонимающе, но потом слышит громкие голоса входящих в кафе детективов.       – Спасибо тебе, Наоми, – тихо отвечает он, наблюдая за тем, как она, понимающе улыбнувшись, поднимается из-за стола, уступая место напротив Дазая шумящему Чуе.       Накахара заговорщицки подмигивает Йосано, та садится рядом с Дазаем, легко закидывая свою руку в перчатке на плечо юноши. Осаму приходит в немой ужас от этой фамильярности, но от Акико пахнет фиалками, гранатовым вовсе не соком и весельем. Поэтому он расслабляется. После Йосано на диван плюхается Рампо; Наоми и Танидзаки усаживаются рядом с Чуей, тут же принимаясь перешептываться. Куникида пододвигает к их столу еще два кресла, в одно из которых опускается сам, а второе занимает Харуно с увесистой книгой в руках.       – Я оголодала, кто-то должен будет оторвать меня от еды, – зевает Акико, не убирая свою руку с Осаму.       – Сегодня предлагаю на обеде снова почитать рассказы Эдгара По, – перекрикивая общую болтовню звонким голосом, тараторит Харуно.       – Давай продолжим про черного кота, мы вчера не успели дочитать, – стекая вниз по дивану, просит Рампо.       – Ты опять поесть не успеешь из-за книжек, сначала обед, – возражает Куникида, пытаясь отвоевать сборник рассказов у упирающейся девушки.       – Нет, перестаньте!       – Кто-нибудь хочет заказать со мной два килограмма сашими?       – Йосано, успокойся.       – Как думаете, куда уехал директор?       – Взять три килограмма?       – Подождите, кто-нибудь покормил Хикари?       – Кажется, я закрыл ее в туалете.       – Я работаю с извергами, выпустите меня отсюда.       – Харуно, ты и так сидишь с края, выход свободен.       – Это было очень грубо.       Дазая оглушают чужие голоса. Он смотрит на молчащего Чую, который прижимает кончики двух пальцев к краешку губ и дует на них, посылая ему невесомый поцелуй. Внезапно, на стол запрыгивает огромная белая собака и, безмолвно гавкнув, облизывает щеку Осаму под общий смех, рассыпаясь от его прикосновения снежными хлопьями.       – Это я попросил его сделать, – сообщает довольный Чуя и, перегнувшись через стол, запихивает в рот ошарашенного Дазая кусочек зефира, украденного с его стола. – Вы позволите угостить вас раменом, мистер «я-вообще-то-пытаюсь-тут-работать»?       Чуя все та же несносная, рыжая язва. Дазай хочет еще немного повредничать. Но, заглянув в лукавые синие глаза, он вздыхает и как всегда не может сдержать рвущейся в ответ улыбки.              Вечером разворачивается их любимое шоу из постоянной рубрики «кто кого переспорит». Дазай упрямо вжимается в переднее кресло автомобиля, яростно сопротивляясь выталкивающему его наружу Накахаре. Вцепившись в дверцу, юноша стойко игнорирует все прилетающие в него толчки и пинки.       – Давай вылезай из машины. Быстро, – шипит Чуя, пытаясь выгнать напарника из салона. – Не беси меня, Дазай, выматывайся отсюда.       – Никуда я не пойду, – мотает головой жертва домашнего насилия, даже не пытаясь прекратить поток легких побоев со стороны своего партнера. – Сначала мы едем домой, ты баррикадируешь дверь, и только потом я еду в клинику. Ты никуда не поедешь один. А лучше давай ты пойдешь со мной, а? Подождешь шесть часов, я тебе чай сделаю и с собачками дам повозиться. Давай?       – Ебучий случай, не начинай, мы уже сто раз проходили этот сценарий, ты не моя нянька! – рявкает Чуя, треснув кулаком по рулю. Автомобиль жалобно воет, распугивая голубей.       – Конечно, я не нянька. Я твой напарник, партнер и любовник в одном лице, и поэтому я тебе в тысячный раз повторю – ты не будешь оставаться один, пока Достоевский живет и расцветает, – клацает зубами Дазай.       – Ты совсем помешался? – Чуя распахивает глаза в изумлении. – Нет, я серьезно. Что ты мне теперь предлагаешь, в туалет вместе ходить? Ты не можешь быть рядом все время.       – Ты просто не понимаешь, – огрызается Осаму, раздраженно щелкнув замком безопасности в двери.       – Правда? Не понимаю? Конечно, куда мне. Я ведь ни единого раза не находил тебя в отключке после того, как ты резался, никого не предупредив. Или не следил через стекло за твоей операцией после неудачного задания. И, конечно, не пытался перехватить нож около твоего горла или вытащить из-под обстрела, где ты стоял, как истукан, дожидаясь, пока чья-нибудь пуля тебя не прикончит. Все я понимаю, Дазай. Просто тебе нужно научиться справляться с этим.       – Это не одно и то же.       – Это абсолютно одно и то же, – отрезает Накахара. – Только ты знаешь, что я буду сопротивляться из последних сил. А вот про тебя я такого сказать не мог. Но жил же как-то. Не все вещи можно контролировать. Поэтому мы сейчас спокойно выйдем из машины, вместе где-нибудь поужинаем перед твоей сменой, затем ты останешься здесь, а я займусь своими делами.       – Проводить все свое свободное время на кладбище – не дело, – цедит кареглазый юноша, раздраженно съезжая по сиденью. Он все еще не намерен сдавать свои позиции. – Если ты так сильно желаешь прописаться там в роли постоянного жителя, то я не буду этому потворствовать. Заводи двигатель, едем домой.       – Дазай.       Все еще тяжело дышащий Чуя заглядывает в пропитанное недовольством лицо Осаму, пытаясь поймать его взгляд.       – Неужели ты так сильно боишься его?       – Конечно, я боюсь, чиби, – не выдерживает Дазай. – Потому что когда он вернется, он попытается меня достать. И если он что-то сделает с тобой, похитит или навредит, то я не уверен, что смогу рассуждать трезво и принимать верные решения. Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Как ты можешь так спокойно относиться к тому, что Достоевский на свободе?       – Наверное, это из-за того, что я все еще виню в случившемся только себя, – устало выдыхает Чуя, стараясь звучать не так паршиво, как он себя на самом деле чувствует. – Дело только в этом. Я не хочу закрываться и взращивать в себе злость, у нас в конечном итоге не так много времени.       Закрывшемуся и взращивающему в себе злость Дазаю сложно понять это. Он краем глаза следит за тем, как парень тянется к бардачку и достает оттуда плитку белого шоколада с апельсиновой цедрой. Стянув с руки перчатку, рыжий разламывает несколько долек и примирительно протягивает их Осаму. Мелкий взяточник, это работает. Дазай съедает большую часть плитки, чувствуя себя немного лучше.       – Давай так. Ты будешь думать о том, что мы выходили сухими из воды и при более хреновых обстоятельствах, а я буду писать тебе каждый час, что я жив-здоров и не откинулся, идет?       – Идет, – ворчит Дазай, разыскивая свою сумку на заднем сиденье.       – Вот и славно.       Накахара, чуть только не воркуя, ласково гладит обнаженными пальцами каштановые волосы. Осаму вжимает голову в плечи, как свернувшийся еж.       – Ты что, только что вытер об меня руки?       – Совсем немного.       – Каждый час, Чуя, ты обещал, – прищурившись, Дазай угрожающе тычет пальцем в кончик веснушчатого носа.       – Договорились.       Выйдя из машины, он уныло машет Чуе на прощание и идет к знакомому зданию. Сегодняшняя смена напоминает ему о том, что в работе ветеринара есть больше плохих дней, чем хороших, и что, как сказал Накахара, есть вещи, которые он не может контролировать. Такие, как решение хозяина, захотевшего отказаться от своей собаки из-за болезни или смерть животного во время операции, которого ты не смог спасти.       

–––––––

      За неделю до дня рождения Чуи небольшой коллектив агентства пополняется еще одним юным детективом.       – Это Кенджи Миядзава, наш новый сотрудник. Наоми, Джуничиро, покажете ему общежитие и поможете с вещами. Куникида, расскажешь коротко про обязанности, проведешь экскурсию и покажешь рабочее место. Рампо, хватит есть сладкое, после обеда позвонит следователь, нужно проконсультировать его по делу похищенной на той неделе девушки, – весь состав сотрудников благополучно пропускает мимо ушей указания директора, с любопытством рассматривая мальчика в джинсовом комбинезоне. Как сороки, честное слово, Харуно уже крадется заваривать новоприбывшему чай. – Я сам провел экзамен для Кенджи, так что можете считать его своим полноценным коллегой.       Чуя морщит нос. А вот для них с Дазаем никто ни про какие-такие «экскурсии» даже не заикался. Флаг в руки и идите ищите «крыс» с помощью подручных средств, вот вам рабочий телефон-раскладушка, спасибо большое. И вообще, ребенку на вид лет четырнадцать, не больше. Ему уже стоит звонить в полицию с жалобами на детское рабство, или сначала подождать, познакомившись с мальчиком поближе? Вдруг он просто очень молодо выглядит.       Да, у Чуи здоровый интерес к детям в самом светлом его проявлении. Он даже с Кью нянчился в свое свободное время, пытаясь показать ему, что кроме психопатов вроде Осаму и Огая на свете существуют вполне себе адекватные люди. Хотя ребенком Кью был, мягко говоря, охренительно жутким. Интересно, как с ним обращается Верлен? Может Кьюсаку тоже сюда засунуть? Тогда у детективов вообще никаких врагов не останется.       Детективов. Чуя теперь тоже, на минуточку, детектив, у них с Осаму даже удостоверения и значки есть. А еще на книжных полках с накахаровской подачи появились такие авторы, как Дойл, Акунин и Симада. И нет, это Дазай бестолочь, называющая его гусыней, а Чуя просто держит имидж. Надо же соответствовать своей должности. И, откровенно говоря, незнакомые книги, смена обстановки, обновленный гардероб – все это здорово отвлекает, заставляет поверить, что ты начал совершенно иную, новую жизнь. Чужую, не свою. Пепел скорби никуда не делся. Он забил ноздри и осел в глотке, но все же.       Чуе не чужд эскапизм, только он любит забываться и теряться в новых людях. Вот так. Он не легкомысленный, не ветреный и не беспечный. Он просто не знает, как справляться по-другому со своими потерями, которые по своему количеству перешагнули все мыслимые рамки.       Витающий в своих мыслях Накахара, сидящий у окошка, задумчиво грызет кончик карандаша, продолжая гипнотизировать новенького мальчишку долгим взглядом. Со стороны он наверняка похож на маньяка, но на самом деле он просто размышляет. Дазай два часа назад почти силой отнял у Рампо пачку пастилы, тут же под ошалевшим взглядом детектива запихал все содержимое в себя и умчался с какой-то пыльной коробкой в руках на свидание с Анго, никого не предупредив о своей отлучке. Сотрудник года, ничего не скажешь. Скоро его фотография появится на доске позора, Накахара об этом позаботится.       Эту доску ввел в обиход сам Чуя две недели назад, пока слонялся по офису без работы. Тут, к сожалению, такое бывало нередко. Задавив старшего Танидзаки своим авторитетом, бывший мафиози заставил того помогать с дизайном и воплощением задумки в жизнь. Так у них появились две украшенные пробковые доски: доска почета и доска позора. Последняя пока что пустовала, но лишь по той причине, что Чуя искал как можно более дурацкую фотографию Осаму в своем личном архиве. Зато на доске почета висела фотография Хикари. За нее все детективы проголосовали единодушно. Рампо скромно предложил свою кандидатуру, но Йосано как-то очень дипломатично замяла этот вопрос.       Опять он отвлекся от работы. Как там зовут этого мальчика? Прослушал. Надо срочно спасать его от Наоми и Харуно, пока они не вызвали в нем водное отравление чаем. Бодро поднявшись на ноги и распугав двоих подружек, Чуя, нахохлившись, чувствуя себя очень ответственным взрослым, хлопает мальчика по плечу.       – Ну привет, Коржик, Куникида-кун сейчас немного занят, – они синхронно поворачивают головы в сторону стола заместителя директора, который с немыслимой скоростью что-то печатает на компьютере, уткнувшись носом в монитор. – Поэтому экскурсию тебе устрою я. Накахара Чуя, можешь звать меня просто Чуей, пацан.       Кенджи, от радости упустив из виду, что его имя перековеркали до неузнаваемости, сияет от восторга, распахнув глаза так широко, что рыжий начинает волноваться, что сейчас ему придется собирать их с пола.       – Спасибо большое, Накахара-сенсей! Здесь столько всего непонятного и чудного, но вы так добры, что собираетесь мне обо всем рассказать, вы очень хороший человек, Накахара-сенсей. Я и подумать не мог, что в городе все окажутся такими приветливыми! Ваши волосы похожи на огонь, горячий и доброжелательный, у нас в деревне не было людей с таким цветом, это удивительно.       Можно подумать, что Чуе недостаточно шока, и по этой причине Кенджи решает добить его глубоким поклоном.       – Погоди-погоди, как ты меня назвал?       – Накахара-сенсей.       – Вот, все правильно, да. Так и запомни. И когда сюда придет высокий и злобный тип с обросшими волосами, ты очень громко повтори это несколько раз, понял, Коржик?       Миядзава радостно кивает в ответ, глядя на новоиспеченного наставника огромными доверчивыми глазами цвета солнечного топаза. Ну все, Чуя плывет. Да этот мальчишка под его началом таким детективом станет, что сам Пинкертон в гробу от зависти перевернется несколько раз.       – Слушай, а ты одаренный? – живо интересуется Накахара, заталкивая в рот ребенка с голодными глазами сразу несколько шоколадных печений.       – Сфовсем немвного, – быстро проглотив, Кенджи объясняет: – Я могу кинуть грузовик в здание.       Чуя сдерживает скупую слезу, почувствовав в ребенке родственную душу.       – Мы сработаемся, – пламенно заверяет он. – Чем ты любишь заниматься?       Когда через полчаса в офис возвращается Дазай с румяными, как от лихорадки, щеками и безумным взглядом, его ожидает сюрприз в виде Накахары, который с открытым ртом быстро строчит что-то в своем блокноте, пока незнакомый ребенок беззаботно сидит у него на столе и диктует ему прописные истины.       – У меня еще яблони кто-то жрет, все листья в пятнах.       – Вам нужно весной обработать стволы побелкой с медным купоросом, тогда вредителей будет меньше. И морозы кора молодых деревьев лучше перенесет.       – Погоди, чуть медленнее. Ага, записал. Так, я еще заметил, что клубника с каждым годом все мельче становится.       – Вы ее каждый сезон подрезаете?       – А ее подрезать еще надо?       – Ну конечно! Иначе все в листья уходит.       – Вот оно что, ну блин, точно. Так, дальше…       Несколько часами ранее Осаму выторговал у Сакагучи незаконными манипуляциями столько правительственной информации, что с ее помощью можно было поработить половину японских эсперов, а за ее слив Анго могли бы посадить на двадцать пожизненных сроков. Все дело в той самой вазе. Мужчина сильно удивился, увидев подарок (взятку) Дазая, потому как был готов поклясться, что слышал, как в единственном магазине Японии с этой баснословно дорогой фирмой произошел разгром скрывшимся неизвестным. Дазай, естественно, ни о чем таком не слышал, но он, конечно же, очень рад, что смог достать для друга такую редкую вещь.       Жутко довольный собой и своими специфичными навыками вытягивания из людей всего необходимого, – что было весьма сомнительным поводом для гордости – Осаму даже купил торт, чтобы зарыть топор придуманной им же войны и попить чай с девушками клерками. Бисквитная выпечка была даже не по скидке и свежей, а тут такая картина. Но худшее ожидало впереди.       – Эй, Дазай, иди сюда, – заметив знакомую лохматую макушку, орет Чуя, бешено дергая в воздухе рукой. Как будто если не эти махинации, то Осаму обязательно заблудится в десяти столах.       Оставив торт с покосившейся от тряски воздушной макушкой на обеденном столе, Дазай, скинув с себя легкую кофту и оставшись в футболке, неспешно приближается к столу Чуи. Тот выглядит слишком уж самодовольно даже для себя, Осаму это совершенно не нравится, но он решает начать знакомство с новым мальчиком с любезности:       – Привет, ты еще кто такой? На столе сидеть невежливо, между прочим. И что это за шляпа? В помещении их носят только такие неучи, как Чуя, – вредное начало все же берет свое, Дазай мстительно снимает головной убор как с мальчика, так и со своего парня.       Рыжий недобро щурится.       – Это Кенджи Миядзава, он наш новый сотрудник.       – Рад познакомиться, вы, наверное, Дазай-сан? Накахара-сенсей говорил, что вы тоже обучались всему у него, это правда? Поэтому вы так хорошо работаете? Все здесь отзываются о вас как о прекрасном сотруднике и человеке.       У Дазая дергается щека.       – Коржик мой кохай.       – Пф, у меня тоже скоро будет кохай, нашел повод для гордости, – Дазай встает в позу.       – Да ладно? И кто согласится стать этой несчастной жертвой?       – Да кто угодно. Танидзаки-кун, будешь моим кохаем?       – Извините, Дазай-сан, я работаю здесь дольше вас, так что вряд ли это возможно, – не отрываясь от писанины, справедливо замечает Джуничиро.       Накахара давится смехом, но Осаму не планирует так просто сдаваться.       – Куникида-кун, что насчет тебя?       – Да-да, – не поднимая головы, как заведенный отвечает Доппо. – Все отчеты будут готовы к сроку.       – Видишь! Он согласился!       Рыжий лишь фыркает, показательно потрепав Кенджи по голове.       – Вот у меня уже есть настоящий преемник, чтобы ты понимал мой статус, – Чуя, почувствовав прилив энтузиазма, все никак не желает успокаиваться, намереваясь вывести Осаму из себя. Одна только злорадная ухмылка чего стоит – Дазай начинает подозревать, что сейчас на его совести станет на одно убийство больше.       – Да, и что же ты собираешься ему передавать? – язвительно интересуется он, нависая над рыжим и буравя того пылающим взглядом. – Кошмарное чувство юмора, скидочную карту в детский магазин, в котором ты закупаешься шмотками или склонность к алкоголизму?       Чуя вскакивает, сжимая кулаки. Никто из сотрудников даже бровью не ведет, привыкнув к подобному общению двоих коллег. Только Кенджи переводит непонимающий взгляд с одного недовольного лица, на другое, насмехающееся.       – Если ты, придурок, не закроешься прямо сейчас…       – Что за пример вы подаете своему воспитаннику, Накахара-сенсей? – Дазай расходится не на шутку. – Хотите начать его обучение с заучивания лексикона типичной портовой шестерки?       – Пи… пец тебе, Дазай Осаму, домой можешь не возвращаться.       Чуя уже намеревается с воплем кинуться на своего бедового напарника, но их возможную потасовку предотвращает Йосано, вклинившаяся между двумя парнями.       – Угомонитесь, оба. Дазай, – она хватает юношу за шкирку и, несмотря на разницу в росте, уверенно тащит его в свой кабинет. – Ты мне нужен, закончите свои заигрывания дома.       – Заигрывания? – возмущается плетущийся за ней Осаму. – Он провоцировал меня.       – Я так и сказала, все, утихни, люди все еще пытаются работать. Никому не интересно наблюдать за вашими разборками.       Дазай мог бы поспорить с последним утверждением. Рампо, Харуно и Наоми, скооперировавшись, уселись вместе и, затаив дыхание, все время наблюдали за этой сценой, не прекращая поглощать сладкое. У них все равно нет телевизора в офисе, а здесь такая бесплатная драма. Осаму вздыхает.       Когда дверь кабинета Йосано громко захлопывается за его спиной, он начинает перебирать в голове варианты, как можно было бы ненавязчиво напомнить девушке, что если его убить, то ее способность его не возродит. Просто так, на всякий случай, вдруг Акико забудется в знакомых стенах.       – А что случилось? У меня, вроде, пока что ничего не болит, – натянуто интересуется Дазай, но быстро отвлекается на аккуратно сложенные медицинские инструменты, блестящие под светом лампы.       – Не порежься, – Йосано облокачивается на металлический стол и поправляет заколку в волосах. – У Чуи скоро день рождения.       – Правда? Он совсем не упоминал об этом, я постараюсь не забыть, – не глядя на девушку, напевает Осаму, бесцеремонно копаясь в чужих инструментах.       – У нас есть традиция собираться вместе и поздравлять друг друга, – Йосано успешно игнорирует все ехидства коллеги.       – Невероятно мило, правда. Готовите вместе мороженное?       – Перестань. Мы хотим поздравить его, Чуя – часть коллектива.       – Я не уверен, что ему это нужно, – потеряв интерес к набору скальпелей, вздыхает Осаму и идет к выходу. – У него есть я.       – Ну прямо человек-оркестр, – фыркает девушка ему в спину. – Все, всегда и везде.       – Именно.       – Ты не весь мир, Дазай. Не будь таким эгоистичным, иначе когда-нибудь ты не сможешь нести все сам и хрупкая ноша разобьется прямо у тебя под ногами.       Ничего не ответив, юноша выходит и тихо прикрывает за собой дверь.       

–––––––

             – Осаму, поставь чайник, – кричит Чуя, сидя на полу и разбирая последнюю коробку со своими вещами. По углам истекают теплым воском свечи, потому что свет от лампы слишком беспощадный и яркий, а разобранный торшер они так и не нашли в оставшейся груде вещей. Не разобраны большие общие коробки с некоторыми книгами и мебелью, и остались нетронутыми вещи Дазая. Тот отлынивал от своих обязанностей как только мог, не разложив ни одного пакета. Рыжий из принципа не прикасался к его бардаку, хотя воспитывать человека его возраста, наверное, уже поздно.       Приближается ночь, а Чуя не чувствует себя на двадцать лет. Судя по своему мироощущению – ему давно перевалило за полсотни. Кажется, это первый день рождения, когда человеком, поздравившим его в полночь, будет Осаму. Раньше все было по-другому.              – Даже не вздумайте тут появляться, ты слышишь меня, Мичизу, мать твою? Я не открою вам дверь, все нормальные люди спят по ночам, – одной рукой Накахара придерживал телефон у плеча, второй, идя вразрез со своими словами, ставил греться воду для чая.       – Это традиция, Чуя, и ничего ты с этим не поделаешь. Уже приготовился смывать с себя торт, именинник? – бешено проорала трубка голосом Тачихары. Чуя услышал на фоне заунывный вздох Дока. – Ты реально думаешь, что я не буду мстить за твой вонючий йогурт у меня под дверью?       До полуночи оставалось десять минут, и восемнадцатилетний Чуя вовсю пытался подготовить засаду, полагаясь на свой опыт и аналитический склад ума. В прошлом году друзья использовали подлый прием отвлечения внимания, в этот раз он будет на шаг впереди. Было у них одно негласное правило – никаких способностей, когда речь заходила о подлянках друг для друга. Хитро усмехнувшись, Чуя оставил чай завариваться, а сам достал из холодильника купленный торт, снял крышку и, сверившись со временем, потянулся к дверной ручке.       До прихода извергов оставалось еще пять минут, он как раз успеет подняться на один пролет выше, чтобы подобраться к Тачихаре со спины и отомстить за все предыдущие года. Чуя открыл дверь. Он даже не успел заорать от неожиданности, как его впечатали лицом в торт. Послышались ликующие вопли Мичизу и хриплый смех Дока.       – Какие же вы подлые, хитрые, злобные, – пытаясь отплеваться, бесился Чуя, отталкивая от себя липнущего Тачихару.       – С девятнадцатилетием тебя, Чуя. Пахнет жасмином, пустишь?              Руки Чуи замирают над небольшой фоторамкой. В груди начинает все скручиваться в колючий, живой ком, готовый выползти наружу через горло.       – Мы разве кого-то ждем? Зачем чайник? – сзади слышатся шаги приближающегося Дазая, который заглядывает ему через спину, недолго молчит, а затем усаживается рядом на пол, кладя подбородок к нему на плечо и прикрывая глаза. Щека юноши упирается ему в шею, и спазм немного отпускает горло.       – Нет, никого. Привычка, – сухо роняет Накахара, ставя фотографию на тумбочку лицом к стене. Он устало откидывается спиной на грудь Дазая, чувствуя, как руки того крепко обнимают его за плечи, а губы оставляют неспешные поцелуи за ухом.       – Ты хочешь спать?       – Наверное, нет. Не знаю. Не хочу завтрашний день.       – Даже если мы просто останемся дома и никуда не пойдем? – тихо интересуется Осаму. Он недавно вышел из душа, поэтому его волосы привычно пахнут горьким апельсином, и Чуя сразу представляет что-то рыжее, жаркое и теплое у себя под веками.       – Куникиду инфаркт хватит, подумает, что мы сбежали обратно в мафию.       Дазай фыркает от смеха.       – Чуя.       – М?       Осаму осторожно кладет обе руки ему на затылок, а затем, перебирая между пальцами медные пряди, касается висков и начинает медленно массировать их. Порция перебирается на колени к Чуе, очень настойчиво требуя ласки, потираясь о его руки влажным черным носом. Становится немного спокойнее.       – Ты же знаешь, что иногда я могу быть немного ревнивым, правда? – начинает с каких-то далеких далей Дазай.       – Мы оба знаем, что ни разу не «немного», – прикрыв глаза, возражает Чуя. – На прошлой неделе ты не разговаривал со мной пять часов только из-за того, что на обеде я сел рядом с Наоми. Что, к слову, и за наказание-то считать нельзя.       – Место рядом со мной было свободно.       – Вообще-то, там сидел Куникида.       – Да? Ой, да неважно, – отмахивается Дазай. – Что было, то было. Так вот. Иногда с этим бывает сложно справляться, но я стараюсь. Ради тебя.       – К чему это ты клонишь? – напрягается Накахара, освобождаясь от рук Осаму и разворачиваясь, заглядывая ему в лицо. Тот заметно мнется, и Чуе становится конкретно не по себе. – Что ты сделал? О господи, ты снова кого-то убил? Скажи мне честно, где-то есть тело, которое нужно спрятать?       – Чего?? И что это за «снова»? – взвивается Дазай. – Я вообще не об этом.       Накахара облегченно выдыхает. Такой подарок он бы точно не хотел получить на день рождения, со всем остальным он может справиться.       – Ладно, что ты там хотел сказать? – миролюбиво продолжает он, но даже если Дазай и хотел что-то сказать, то его опережает звонок в дверь.       – Что за ерунда, – недоумевает Чуя, тяжело поднимаясь на ноги и провожая взглядом бросившуюся к дверям Порцию. Но летит она туда не одна. Спотыкаясь о свои же лапы, на звонок молниеносно реагирует проснувшийся Пельмешек. Обычно кошка дожидается гостей в надежде на ласку или что-то вкусное, зато рыжее исчадие ада если и планирует чем-то полакомиться, то только самими незваными гостями.       Осаму с воплем бросается следом за котом, Чуя мгновенно считывает его реакцию и предполагает, что все в порядке и Дазай знает, кто за дверью, поэтому заметно расслабляется. Он перемещается в прихожую, застает шумную битву Осаму со своим же котом и открывает дверь.       – С днем рождения, Чуя-сан! – кричит Кенджи, врываясь в дом и надевая свою шляпу на голову оторопевшему Накахаре.       – Вы что, до сих пор не разобрали вещи? Вам помочь организовать график?       – Куникида, не стой в проходе, – Йосано ныряет под рукой коллеги и кричит, оборачиваясь: – Рампо, другая дверь.       Через какое-то время все детективы, оказываются в их новой квартире, галдящие, как стая птиц. Каждый пытается добраться до Чуи, чтобы повиснуть на нем с пожеланиями и впихнуть ему в руки какую-нибудь памятную мелочь. Рыжий обводит всех взглядом, подмечая, какие они все разные, из-за чего нередко в их коллективе возникают споры. Но он уже успел так прочно прикипеть к ним за этот месяц, привыкнув и узнав каждого, что крошечный кусочек льда в груди медленно плавится от их присутствия здесь.       – Мы принесли вам тортик, Чуя-сан, – весело кричит Наоми, тряся в воздухе огромной коробкой. – Дазай-сан сказал, что медовый ваш любимый.       Чуя, до дрожи отвращения ненавидящий медовый торт, переводит злобный взгляд на прекрасно осведомленного об этом факте Осаму. Тот, одной рукой придерживая вырывающегося кота, второй довольно показывает палец вверх.       – Спасибо большое, – кисло улыбается рыжий, про себя решив, что он съест все, подавится и умрет, но не даст Осаму урвать ни кусочка. – И правда мой любимый.       Он не успевает понять, в какой момент их небольшие посиделки плавно превращаются в коллективную деятельность под названием «разбор вещей Дазая». Причем делом заняты все, кроме самого Дазая. Чуя, верный своему слову, рьяно бдит и охраняет торт, глядя на то, как бесстыжий хозяин квартиры принуждает гостей к работе.       – Нет-нет, Кенджи-кун, эти книги не сюда, погоди. Куникида, ты что, не видишь, ты полку не той стороной к стеллажу прикручиваешь. Танидзаки, не расслабляйся! Там еще две коробки на лоджии.       Чуя в ужасе пытается остановить это рабство, убеждая детективов все бросить и отвесить обнаглевшему Дазаю несколько затрещин. Девушки, судя по громкому смеху, долетающему со стороны кухни, успели добраться до вина. В целом, вечер проходит весело и уютно.       Когда время переваливает далеко за полночь, ответственный Куникида начинает всех разгонять по домам, а Чуя, заразившийся нахальством от Осаму, интересуется:       – А подарок?       – Точно, подарок, – Доппо спохватывается. – Мы посовещались и решили, что следующие три дня вы оба отдыхаете. Можешь не благодарить, это и есть наш подарок, – потом он почти неслышно добавляет: – Как вам, так и нам всем.       – Сто-оп, сегодня же четверг, так нечестно! Получается, что это только один выходной, – возмущается Чуя, но старший детектив лишь пожимает плечами:       – Дареному коню в зубы не смотрят.       – И на том спасибо, – ворчит Накахара, вместе с Дазаем провожая всех за дверь. Когда она захлопывается за выходящим последним Рампо, Чуя наваливается на косяк и выдыхает: – Сумасшедшая компашка, страшно подумать, что все они еще и одаренные. Ты не боишься, что однажды Куникида догадается создать из блокнота пистолет и попробует пристрелить тебя из него? По сути, тебе ничего от этих пуль не будет, это же способность. Зато он отведет душу. И только представь, когда-нибудь это войдет в привычку и вместо нарисованного пистолета он перепутает и прибьет тебя из настоящего. Я буду плакать.       – Что за чушь ты несешь, чиби? Не вздумай подать ему идею.       Дазай широко зевает, пытаясь дотянуться до тарелки с куском торта, забытого кем-то на комоде. Чуя впивается зубами в протянутую руку, отпихивая его от выпечки.       – Это мой любимый торт. Я удавлюсь, но съем его сам, понял? Пошли спать.       Чуя долго ворочается в одеялах, никак не находя удобной позы для сна. Дазай ловит его в объятия, зная, что он любит лежать так вместе перед сном, но заснуть, обнимаясь, не сможет.       – Что мы будем делать на этих выходных? Как твоя подработка?       – Я отпросился еще две недели назад. Мы поедем в Оисо на три дня. Только представь, ты, я, кошки и твои ненаглядные копания в огороде.       – Годится, – довольно выдыхает Чуя. – Где мой подарок?       – Разве не я твой самый лучший подарок?       Накахара кусает его за подбородок.       – Абсолютно точно нет.       Осаму тихо смеется ему в ухо, игриво оттягивая пальцами мочку рыжего.       – Тогда я что-нибудь придумаю. Спи. И с днем рождения тебя, чиби.