глава 21
5 октября 2023 г., 19:37
Примечания:
спустя миллион месяцев разлуки я вернулась к вам с кусочком своего творчества, все еще рассчитывая на вашу любовь
ruby waters - quantum physics
– Ты в порядке? На очередном повороте Чуя нежно зеленеет, продолжая стискивать переноску с кошками, стоящую на его коленях. Треклятый торт, который он, упираясь, все же доел утром, норовит покинуть желудок самым постыдным образом, а лихая манера езды Дазая этому только способствует. – Лучше некуда, – буркает он, пытаясь смотреть прямо. – Не надо было пускать тебя за руль, как я мог забыть о том, что ты хреново водишь. – Я вожу идеально, – последнее слово Осаму выводит почти напевно, довольно мурлыкая себе под нос мотив какой-то песни. Его дурные наклонности берут свое. – Просто ты рыжее жадное чудовище, сожравшее весь торт. Это твоя расплата. Я, вообще-то, тоже хотел попробовать. – Принципы, – безразлично пожимает плечами Чуя. – Вот и страдай за свои принципы, – веселится Дазай, прибавляя скорость с самым злорадным выражением лица, на которое он только способен. – Ой, кажется, я случайно свернул не в ту сторону. Придется сделать крюк на лишних полчаса! – Какой же ты бываешь свол… Каким бывает Дазай никто никогда так и не узнает, потому что в этот момент он выкручивает громкость радио на максимум, беззастенчиво подпевая ему в полный голос. Иногда Чуя недоумевает, почему Осаму временами ведет себя как последний садист, руководствующийся одним-единственным желанием – проверить, где находится та самая тонкая грань недолговечного терпения рыжего. Впрочем, при воспоминании о том, с каким наслаждением он сам доводит Дазая до трясучки своими бесконечными провокациями, у Чуи отпадают все вопросы. Пожалуй, без всего этого жизнь была бы пресной. – Чиби, мы заблудились, придется ехать по канавам через лес. – Ты заблудился на трассе? – Да. Ничего не поделаешь. Машина бешено подскакивает на первой кочке, злосчастный торт предательски поднимается все ближе к горлу под веселый свист Дазая. Чуя вздыхает, продолжая развивать мысль о пресноте жизни и делая вывод, что в этом случае Осаму для него – огромная горсть морской соли. Накахара полностью лишает неуемного Осаму всего удовольствия от его вредительств, стоически перенося дорогу, за все время не выдав себя даже излишне сетующим вздохом. Сникшему юноше не остается ничего другого, кроме как вырулить на нормальную дорогу, и ближе к полудню они добираются до небольшого поселка, утонувшего в цвете вишневых деревьев. Сумки из багажника отправляются в дом вместе с переноской. Дазай, навьюченный с ног до головы вещами, недоуменно оборачивается у порога, замечая, что Чуя не идет вслед за ним. – Прогуляюсь до сада. В этом году должны цвести все яблони. Помедлив, Осаму стряхивает с лица непослушные пряди и молча кивает, скрываясь в доме. Чуя благодарен за эту безмолвную проницательность; он пользуется недолгим одиночеством, гуляя под белоснежными, пышными облаками цветов. С прозрачных лепестков льется ненавязчивый аромат меда; процеженный через цветение солнечный свет сладко оседает на губах. Наблюдая за распускающейся азалией, трудно помнить о своих шрамах. – Знаешь что? Осаму появляется небольшим вихрем, спугивающим подкрадывающуюся тоску. Чуя отряхивается от нее, приподнимая подбородок, его губ касается легкая полуулыбка. – Не могу себе даже представить. Несколько опавших лепестков остаются лежать на их плечах. Дазай привычно кладет прохладные пальцы на запястье Чуи, утягивая того к дереву, цветущему в самой глубине небольшого садика. От земли чадит приятным теплом, полуприкрытые веки выбелены цветами яблонь. Чуя не пытается угадать, что происходит в голове Осаму, когда тот, придирчиво осмотревшись несколько раз, опускается на колени, принимаясь разрывать прошлогоднюю листву голыми руками. От черных яблок, переждавших зиму под тонким покрывалом снега, тянет полусладким запахом прели. – Что ты делаешь? – Чуя заинтересованно заглядывает через плечо копающемуся в пыли юноше. – А ты правда не помнишь? – Ты кого-то зарыл под этой яблонью? – Конечно, почему, ты думаешь, она цветет в этом году пышнее остальных деревьев в саду? Парень осматривается, про себя думая о том, что замечание Осаму не вполне справедливо. – Иди сюда, Чуя. Смотри. Он наклоняется, задевая своим плечом бок безмолвно торжествующего Дазая. В пыли ему чудится чья-то упавшая слеза. Но это лишь солнце, пробившееся через кроны деревьев, блеском отражается от маленького стеклышка, разрытого Осаму. Под ним – их прошлогодние воспоминания. – Помнишь, я закапывал конфету, а ты орал, что это глупое расточительство? – интересуется довольный Дазай. – Хочешь ириску? Я могу достать. – Не хочу, – Чуя рассматривает головки от спичек, несколько оторванных пуговиц и фантики, надежно укрытые от непогоды за крошечным окошком стекла. Протяни руку, раскопай и прошлое лето – странное, полное недосказанности лето – обожжет пальцы. – Давай туда что-нибудь положим и снова закопаем? – Давай. Повозившись в карманах, Дазай выуживает билетик в кино и несколько разноцветных леденцов. Чуя собирает с земли опавшие цветы и протягивает их Осаму. Лепестки почернеют за год, неспособные хранить долговечие, но они будут там следующей весной как залог того, что чтобы ни случилось в жизни, весной деревья зацветут вновь. Дазай любовно прихлопывает землю, от усердия прикусив кончик языка, а затем поднимается на ноги, отряхивает руки и улыбается так, будто сегодня – самый лучший день в его жизни. – Ты голоден? Наученный горьким опытом и знающий, что с собой у них нет готовой еды, Чуя тут же отрицательно трясет головой, очень активно выражая нежелание питаться кулинарными творениями Осаму. – Это неважно, я хочу приготовить тебе торжественный завтрак! – не унывает кареглазый юноша. Сбываются худшие опасения Накахары. Он медленно движется в сторону дома, спотыкаясь о мельтешащего перед ним Дазая, которого будто подменили. – Сегодня же твой день рождения, юбилей, дай мне побыть хорошим парнем. Но предупреждаю, не привыкай, это только на сегодня. – Вот именно, Дазай. Меньше всего на свете в свой день рождения я бы хотел есть яичницу со скорлупой или пострадать от отравления, – замечает Чуя, видя, как в ответ на его слова Осаму хватается за сердце, а затем начинает негодующе протестовать: – Опять ты про тот суп? Ну сколько уже можно его вспоминать. Нормально я готовлю. – Ага. Твою стряпню даже Пельмешек не ест, а он, если что, на помойке вырос. По-моему, это о многом говорит. – Ты все равно сядешь на диван, а я приготовлю поесть, и ты это съешь, потому что сегодня я хороший и заботливый парень, – переходит к угрозам Дазай, силой оттаскивая сопротивляющегося Чую в гостиную. – Ты специально ехал по кочкам, чтобы меня укачало! – Я сказал «хороший», а не «идеальный», верно? Ему все же удается сделать что-то, отдаленно напоминающее вафли. Осаму уже практиковался в приготовлении этого сверхсложного блюда перед тем, как в первый раз приехать в Оисо. Тогда тут был Док. Дуэт кошек, некормленый с самого утра, активно требует своей порции, и Чуя пытается незаметно разделить с ними свою трапезу, но сдается под осуждающим взглядом Дазая. Приходится с риском для жизни есть вафли. – Что ж, бывало и хуже, – соглашается рыжий, бодро стуча вилкой по полупустой тарелке. Он многое готов простить блюду за кривое сердечко, намазанное шоколадным соусом. На самом деле, оно больше напоминает другую часть тела, но это не отменяет того факта, что Осаму очень старался. – Правда? – у Дазая даже вилка падает от радости. – Где мой подарок? – Чуя – дипломат до мозга костей в своем воображении – считает, что он вполне удачно меняет тему. Но по недовольному взгляду темно-карих глаз понимает, что провести ему никого не удалось. – Тебе нужен подарок? – равнодушно интересуется Осаму, продолжая копаться в своей тарелке. – Определенно. – Жизнь со мной – лучший подарок. – Э-э, я бы поспорил. Ты что, ничего не приготовил для меня? – Сегодняшний выходной и поездка сюда твой подарок. А еще торт. Что скажешь? – Что это не прокатит. – Фу, какой ты требовательный. Доедай эти восхитительные вафли и пошли прогуляемся. Хочу показать тебе, кто тут настоящий чемпион по бросанию «блинчиков» в заливе. Восхитительные вафли скрипят на зубах от все же попавшей в тесто скорлупы, на что Осаму справедливо замечает, что кальций полезен для организма. Они кормят кошек, Чую заставляют мыть оставшуюся после приготовления гору посуды, а затем они гуляют по небольшому поселку, весело здороваясь со всеми соседями, которые в глаза не знают, кто они такие. Вода неспешно бьется о волнорезы. Спуск находится немного дальше, они идут к нему, глядя на то, как вечернее солнце окрашивает залив в цвет топленого молока. Они бросают камушки в воду, и Дазай все время тянется к Чуе, легко переплетая их пальцы. Он убеждает рыжего, что это только для того, чтобы манипулятор гравитацией не хитрил в их честном поединке. Неважно, что при этом сам Осаму мешает Чуе нормально совершать броски. В конце концов рыжий не выдерживает этого жульничества и принимается с криками гоняться за хохочущим Дазаем по пляжу, швыряясь в него горстями песка. Беззаботный, тихий день. По возращении Чую ожидает еще один сюрприз. – Сиди тут, вот тебе книга, читай и не смотри что я делаю, – заталкивая его в кресло и настойчиво засовывая в руки Накахары первый попавшийся томик, тараторит Осаму. – Ух ты, ты теперь такой старый, что с тебя песок сыпется! Меня тоже это ждет через полтора месяца? – Очень остроумно, – взгляд синих глаз опускается на обложку: – «Гастроэнтерология у кошек и собак»? И зачем мне это? – Смотри картинки. Чуя не любит сюрпризы. Точнее, он не любит сюрпризы от Дазая. Это как играть в неправильную русскую рулетку, зная, что есть лишь один шанс того, что в тебя не пальнет. Он надеется, что сегодня ему выпадет благоприятный исход, и убеждается в этом, как только замечает в дверях Осаму. Многообещающе раздетого. – Ого, пытаешься откупиться от меня натурой? – восхищается Чуя, заинтересованно выглядывая из-за раскрытой книги. Нога, свешанная с подлокотника кресла, весело покачивается в воздухе. – Видок просто супер, но это не прокатит. Я вытрясу из тебя все, что мне причитается на юбилей. Иначе ближайшие три года я тебе тоже ничего не буду дарить. Кокетливо подперев лопатками дверной косяк, Дазай фыркает, отплевываясь от челки. – Почему именно три? – Дальше слишком далекое будущее, не готов за него ручаться. Я не уверен даже в завтрашнем дне, – пожимает плечами Чуя и, зевнув, демонстративно прячется обратно за книгой, за что тут же получает ощутимый толчок в плечо от проигнорированного Дазая. Накахара знает, на что давить и бессовестно пользуется этим. На бывшего исполнителя можно кричать весь день, до боли сдирая глотку, на что он лишь весело похлопает глазами. Но стоит обделить его вниманием, как на свет тут же вылезут все темные стороны характера Дазая. – Накахара Чуя, не соизволите ли вы… – Неа, – не соизволяет рыжий, уворачиваясь от следующего толчка. Ему ужасно хочется отыграться на Осаму за сегодняшнее утро. – Если не пойдешь сам, я отнесу тебя на своих руках. В последний раз это закончилось двумя переломами, хочешь попробуем побить новый рекорд? Чуя не хочет. Он медленно поднимается на ноги, еще медленнее потягивается, довольно зажмурив глаза и наблюдая за Дазаем из-под ресниц, чувствуя свое превосходство – он полностью одет, тогда как на Осаму даже кошки косятся с повышенным интересом. Ощущение близости тепла от его обнаженной кожи никогда не надоест. Чуя поводит носом, не удержавшись, касается им оголенного росчерка ключиц, чувствуя соль на языке и горький отголосок парфюма у себя в ноздрях. Вздыхает, приподнимая подбородок, заглядывая в спокойные, как океан во время шторма, темно-карие, лукавые глаза. – Что ты там хотел мне показать? – интересуется Чуя. Теплый поцелуй в лоб, и его в легком полумраке вечера утягивают в сторону ванной комнаты. И все хорошо, по-настоящему хорошо и спокойно. А потом случается это. – Да ты, блять, издеваешься. Оторопело замерев в дверях, Чуя протяжно воет, видя, во что Дазай умудрился превратить его ванную за каких-то десять минут. Наступает первая стадия – отрицание. Накахара несколько раз медленно моргает, стараясь развидеть окружающий его позор. Но стоит ему зажмурить веки, и даже так он продолжает видеть отпечатавшиеся в его сознании раз и навсегда розовые свечи, бокалы с шампанским и эту ужасную, вульгарную, тошнотворно-романтическую ванну. И дело даже не в том, что в ней плещутся клубы пахнущей «роскошью шелка» пены, это еще Чуя смог бы пережить. Но Дазай решил выпотрошить туда несколько килограммов лепестков роз. И среди всего этого в воде плавает еще несколько блятских свечей в форме сердечек, словно Осаму поставил себе целью заставить Чую умереть от стыда. Что ж, он успешно с ней справляется. Приняв вопль застывшего Накахары за восхищенное восклицание, Дазай, сияющий в полутьме ярче любых свечей-сердечек, полностью доволен собой. Он вполне искренне интересуется: – Нравится? И вот тут наступает вторая стадия. – Ты совсем сдурел? Это что за… за… площадка для дешманского порно ролика, Дазай?? – задыхается Чуя, глупо хлопая глазами от непонимания и ужаса. Расчлененный и освежеванный труп в этой же самой ванной вызвал бы у него куда меньше вопросов, чем вся эта розово-ванильная чушь. – Как ты додумался до такого? Ты за кого меня держишь? – А ты имеешь что-то против порно? – Дазай, далекий от понятий «неловкость» и «обескураженность», ничуть не задет. Он лишь веселится с реакции именинника, который всеми правдами и неправдами старается выбраться из этого злачного места. Будто еще десять проведенных секунд здесь окончательно добьют его веру в себя как в брутального мужчину. – Выпусти меня и никогда в жизни больше не упоминай об этом вслух, все, уйди, отцепись! – Чуя пускает в ход зубы и ногти, но Осаму упорно отрезает ему путь к бегству, с хохотом толкая рыжего к ванне – обители первородного греха. – Ты совсем дурной, чиби? Ты должен был растрогаться, в идеале заплакать, а ты бесишься, как кошка, не желающая лезть в воду. – Стыд-то какой, умоляю, выпусти меня, – продолжает биться в истерике Чуя. – А если узнает кто? Мне как людям в глаза смотреть? Я же не пидор какой-то, в конце-то концов. Дазай, задыхаясь, стонет. – У меня для тебя печальные новости. Хохот юноши переходит в вой, ему становится трудно справляться с вырывающимся Накахарой, потому что его живот начинает болеть от непрекращающегося смеха. Кто бы мог подумать! Вот он Чуя, спокойно занимающийся приготовлением тортов и домашнего клубничного ликера, полностью лишенный навязанного стереотипного мышления, сейчас с таким ужасом косится на слегка подвявшие в воде лепестки роз, словно он его отравить ими хочет, не иначе. Если бы Дазай знал, что такая мелочь может вывести рыжего из душевного равновесия, уже давно провернул бы нечто похожее. Еще и на людях. Салют в форме сердечек, например, с музыкальным сопровождением из самых ужасных песен в собственном исполнении на людной площади. Он берет эту идею себе на заметку. Чуя же в это время, немного успокоившись, отворачивается к стене. – Я ни за что на свете туда не полезу. – Да почему? Клянусь, тебе понравится, ты же любишь всякие вонючие штуки по всем углам дома распихивать. А тут ты можешь искупаться в такой душистой водичке! – Ни за что на свете, – безэмоционально повторяет Чуя, повиснув на руке Дазая. Успешно перескочив стадию торга, он сразу впадает в депрессию. Он твердо убежден, что если он примет эту ванну, то назад дороги уже не будет. Ну да, он спит с кем-то, у кого тоже есть член – личное дело каждого. Но стереотипная ванна с лепестками роз, словно сошедшая со страниц журнала для взрослых… Из невеселых мыслей его выводит голос Осаму у самого уха. Он все еще продолжает посмеиваться, но, когда заговаривает, в его голосе слышится мягкое понимание. – Обещаю, что если ты вместе со мной примешь эту ванну, то ты не станешь большим геем, чем есть сейчас. – Да иди ты нахер со своими шуточками, Дазай, – Чуя, полный противоречивых мыслей, понуро свешивает голову. Он не может дать отчета в своих действиях. Просто это уже как-то… слишком. Как представит, что они будут сидеть среди всех этих пенных облаков друг напротив друга, потягивать игристое, так плохо становится. А если еще внезапно повернувшийся на романтике Дазай решит вдруг добить его и что-нибудь спеть, то он точно умрет и не воскреснет. – Ну что ты переживаешь из-за ерунды? – потушив сквозившее веселье в своих глазах пушистыми ресницами, Осаму, мягко обхватив лицо Чуи, несколько раз громко целует его в кончик носа, не обращая внимания на активное сопротивление со стороны рыжего. – Можем делать что хотим. Да я хоть завтра пойду и выкрашу свои волосы в радужный цвет, хочешь? – Спасибо, не надо, – кисло протягивает Чуя. – Давай руку. Еще немного и я поверю, что ты струсил. – Иди ты, сам ты струсил. Просто… – он не договаривает, насупившись, протягивает руку Осаму и, мысленно приготовившись к унизительнейшим двадцати минутам своей жизни, осторожно залезает в воду. Двадцать минут растягиваются на целый час. Поняв, что он упускал всю свою жизнь, Чуя выныривает из-под воды, в который раз отплевываясь от душистых лепестков, и блаженно растягивается на бортике ванны. Ступня, соскользнувшая с бедра сидящего напротив Дазая, громко плюхается в воду, поднимая за собой брызги. – А чего так мало лепестков-то притащил? – довольно вздохнув, безмятежно интересуется Чуя. – Зажал? И свечек тоже можно было бы побольше зажечь. Дазай молчит. Мысленно он пытается осознать все лицемерие рыжего нахала, который сначала вытрепал ему все нервы, и лишь после этого и трех выпитых бокалов игристого вдруг осознал, что принимать ванну вот так очень даже приятно, ни капли не зазорно и социальный статус его – о чудо – все еще на прежнем месте. – Слушай, я там видел, что у нас засушенная лаванда лежит, может ее тоже сюда кинем? – в Чуе просыпается энтузиазм, и он абсолютно точно собирается выжать из этого вечера все. – Если мы ее сюда добавим, то получится, что мы будем плавать в чае. – Давай? – Давай! – охотно соглашается Осаму. Кряхтя, он вылезает из горячей ванны и отправляется на кухню, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Это кажется хорошей идеей. Запах от высыпанного пакетика цветов стоит такой приятный, что оба закатывают глаза, съезжая в кипяток по самый подбородок. Тихо шипит золотистое шампанское в отставленных фужерах, оседает хлопьями на коже шелковая пена. Лениво приоткрыв один глаз, Чуя шугается, натыкаясь на черный-черный взгляд широко распахнутых глаз Осаму. Нижняя часть его лица при этом находится в воде, и лишь глаза, как два маяка, направлены на насторожившегося Чую. – Не смотри на меня так, – предупреждает он, напрягая плечи. Дазай что-то булькает, а потом приподнимает подбородок. – Как так? – спрашивает он, делая взгляд еще пристальнее. – Так, как будто ты собираешься сделать пакость. – Все-то ты знаешь, – разочарованно тянет юноша, а потом берет и без предупреждения швыряет размокшие лепестки в лицо Накахаре. Самый большой комок попадает в левый глаз зашипевшего парня, а затем медленно сползает по всему лицу и плюхается в воду. – Ты действительно только что швырнул в меня раскисшие… Второй комок прилетает точно в рот Чуе, затыкая его. Дазай приходит в детский восторг, но ненадолго – завязывается легкая потасовка, после чего они еще долго лежат, восстанавливая дыхание и вытаскивая изо рта мелкие сиреневые цветы. – Будешь сам тут убираться, – лениво протягивает Чуя, со вздохом разглядывая место побоища – все, начиная полом, заканчивая потолком залито водой. Вообще-то, он и сам не верит в свои слова. Он не знает, что должно произойти в жизни, чтобы Осаму добровольно, а не под страхом смерти взялся за швабру. Хотя стоп, вообще-то знает. – Чуя? – М? – Я хочу, чтобы ты повернулся ко мне спиной, – склонив голову набок, спокойно просит Дазай. – Зачем? – В прошлый раз, когда мы были в этой ванне вместе, на нас была одежда и эти ужасные бинты. И ты чуть не врезал мне. Сейчас я хочу обнимать тебя. Голова Осаму запрокинута на бортик, он подтягивает развернувшегося парня к себе, чувствуя его успокаивающую тяжесть на своем бедре и груди, на которую оперся Чуя. Длинные пальцы неспешно гуляют от ключиц до тонкой шеи. Вторая рука лежит на ребрах, чувствуя сердцебиение. Размеренное, спокойное, отсчитывающее каждую секунду, проведенную вот так – в безмятежных объятиях, когда не хочется ничего иного, кроме как ощущать кожей тело другого и изнывать от глубоких, крепленных чувств. Наклонившись, Дазай прикасается губами к раскрасневшейся от горячей воды коже за ухом Чуи. Тот, зажмурившись, с головой уходит под воду, переворачивается, а, вынырнув, приникает к губам, утягивая в долгий поцелуй. Грудную клетку распирает от жара, когда, обняв Осаму за шею, Чуя забирается на его бедра. Вода с рыжих волос течет ручьями, обрушиваясь на Осаму первым весенним дождем. Пальцами он оттягивает темные пряди на виске, вынуждая Дазая взглянуть на него. – Я хочу, чтобы ты что-нибудь спел. Для меня. – Ты же говорил, что у меня кошмарный голос? – улыбается Дазай, глядя на Чую снизу-вверх полным неизъяснимой нежности взглядом. В карих глазах танцуют отблески свечей. – Тебе не всегда стоит меня слушать. Юноша с тихим смешком закатывает глаза. Конечно же первым делом в голове начинает крутиться какая-то детская песенка про рыжих и конопатых, иначе он бы не был Дазаем. Но он не хочет портить этот момент, когда Чуя смотрит на него вот так и ждет, спустившись вниз и положив острый подбородок на чужие ребра. – Ты знаешь, мне даже как-то неловко, – облизывая сухие губы, усмехается Дазай, отчего голова Накахары подрагивает вместе с его грудью. – Две недели назад ты залетел в комнату голым со шваброй и тряпкой в руках, не зная, что я болтал с Танидзаки по видеосвязи – вот это было неловко. Ты еще проорал что-то про платные услуги… Осаму пытается притопить рыжего свободной рукой. Его мозг уже успел заблокировать это постыдное воспоминание. Немного повозившись в воде, они снова успокаиваются, и Дазай, бездумно гладя рыжего по щеке, почти шепотом выводит недавно услышанные строки мягким голосом. – Останешься ли ты, несмотря на грохот приливов? Я никогда не буду удерживать, но, наверное, когда-то подведу тебя, – сухие губы касаются закравшейся между светлых бровей складки. Осаму смотрит через макушку Чуи, не видя его глаз. – Я всегда буду желать только лучшего для тебя. Он поет не в ритм, сбиваясь, иногда замолкая, вспоминая строчки, а когда они разбегаются – импровизирует. Расширенные зрачки бездумно гуляют по стенам, а пальцы сами собой заправляют чужие рыжие пряди за ухо. Чуя вжимается щекой в грудную клетку Дазая, и медленно, сонно моргает, убаюканный бархатистым голосом, но еще больше – словами, которые тот вплетает в песню. – Чуя. – Что? – он успел задремать с открытыми глазами, не видя снов. – Почему ты сказал, что не уверен в завтрашнем дне? – пальцы Осаму, пахнущие лавандой, осторожно приподнимают его подбородок. Черные глаза встречаются с синими. – После смерти Дока и Тачи я ни в чем не уверен. Даже в себе, – кончик языка разбухает, забивая горло. Говорить становится тяжелее. – Особенно в себе, честно говоря. Не могу ничему спокойно доверять. Пока в этом мире у одних есть преимущество перед другими в лице способностей – мы, втянутые в этот водоворот с самого детства, никогда не сможем жить спокойно. Понимаешь… Его словно прорывает. Колючие слова так долго копились в нем, что сейчас он выплескивает их на вздрогнувшего Осаму, не заботясь о том, что он чувствует по этому поводу. – Понимаешь, это ненормально. Ты только посмотри. Что это такое, откуда оно берется? Сухопарые пальцы вспыхивают необжигающим огнем, подсвечивая алым пустое лицо Чуи, который смотрит на свою кожу с отвращением. Глазницы при таком освещении темнеют, кажутся полыми, и Дазаю приходится приложить все усилия, чтобы сохранить на лице непроницаемое выражение. Он переводит взгляд на руку Чуи. Он не считает это чем-то ужасным. Этот огонь восхищает его столько, сколько он себя помнит, но, наверное, лишь по той причине, что сам он никогда не испытывал на себе последствий силы Накахары. Он никогда не считал себя эспером. Обычный человек, лишающий способности других. И если Чуя так жаждет того единственного, на что он способен, то… Он просто крепко переплетает их пальцы и окунает сомкнутые руки в воду. Льдисто-голубой отсвет смешивается с багряным, разбавляя его, поглощая. Маска с лица Чуи исчезает. Вместо алого свечения по нему скользят красивые блики их способностей, преломляемые толщей воды. Вся комната вспыхивает разноцветными огнями, отражающимися от зеркал, стеклянной двери и воды. Это больше не выглядит чем-то пугающим. Это выглядит завораживающе. Их собственное, неповторимое полярное сияние, порождаемое касаниями. Чуя смотрит широко распахнутыми глазами на Дазая и не верит, что можно любить кого-то так сильно; до болящих ребер и щемящих мотыльков в солнечном сплетении. До мечущихся в голове мыслей, зубного скрежета и удушья, до сгорающей в груди звезды, ломающей в смертельной агонии белые позвонки. – Я хочу тебе кое-что показать, – заговорщицки шепчет Осаму на самое ухо Чуе, касаясь его руками везде-везде, вызывая дрожь в его непослушном теле. Их словно создавали друг для друга. Размывали, мяли рыжую глину их тел, выжигали в печи, связав их оплавленной красной нитью. Таких разных, непримиримых, но намертво вцепившихся друг в друга. Чуя пытается ощупью найти на полу вымоченное полотенце, но Дазай не дает ему этого сделать. Они поднимаются на второй этаж. – Подожди меня здесь, – приглушенно произносит Осаму, черные глаза его горят лихорадкой. То, что происходит в их постели за закрытыми дверьми, сложно назвать нормальным. Это дикая, непрекращающаяся работа каждый раз со стороны обоих. Дазаю нужно время. А Чуе нужен Дазай, поэтому он его щедро предоставляет. Каждый раз, на протяжении месяцев, шаг за шагом преодолевая крепости, возведенные вокруг Осаму. Это бывает больно. Случаются взаимные упреки и кровь на горячих простынях. Иногда Накахара честно не может ответить, что для него бывает больнее – изодранные до крови лопатки и сочащаяся сукровицей розовая кожа, или вид всепожирающей вины в тепло-карих глазах. В такие моменты до Дазая не добраться. Он становится далеким, закрытым, грызущим сам себя. Но их влечение все еще остается непреодолимым и, что главное, взаимным. – Идем. Надо было немного разгрести вещи. Это комната, в которой поначалу жил Осаму, засыпая с мыслями о море. Индиговую мрачность стен разбавляет свет торшера, приглушенный шарфом абрикосового цвета. Он отражается в огромном зеркале, стоящем на полу напротив кровати. На нем нет даже рамы, лишь отшлифованные массивные края. – Спать напротив зеркала плохая примета, – медленно проговаривает Чуя, отводя взгляд. Стоящий сзади Дазай перехватывает его подбородок, вынуждая посмотреть обратно. Их взгляды встречаются в отражении. – Значит, мы не будем спать. Чуя смотрит через зеркало за свое плечо. Левое, к которому его собственный бес находит дорогу через медленные, топленые поцелуи. Это не похоть и содомия, это язык всепозволяющей любви. Каждый позвонок под млечной кожей, каждый удар сердца принадлежит ему, и Дазай это знает и использует, не чувствуя себя вором. Чуя его по праву, он доказывал это множество раз. Он продолжает вытягивать из него душу распаляющими поцелуями до тех пор, пока с чужих губ не срывается слишком рваный полувыдох. Сам он давно готов, но согласен ждать до тех пор, пока все их движения не станут безотчетливыми и естественными; когда единственным нужным будет кислород и ощущение обжигающей близости. – Раз уж у тебя сегодня день рождения, – Дазай травит его обманчивыми касаниями и обрывками фраз. Это не будет быстро, сегодняшняя ночь продлится истомленной пыткой, так, как любит Осаму. Он всегда поступает с ним так, подводит не к сиюминутной, быстро забывающейся вспышке, но к долгим-долгим девятым валам внутри Чуи. Он ненавидит это и сходит с ума одновременно. – И раз уж у меня день рождения? – он медленно разворачивается, задирая подбородок, видя прошибающую до костей полуулыбку на губах Дазая. Чуя может впиться в него в любую секунду. Истерзать зубами, а затем зализать каждую рану, ласково поцеловать, зарыться носом в каштановые, вечно всклокоченные волосы, но каждую минуту забывает об этом. А потом, видя его глаза так близко, вспоминает, и его словно окатывает кипятком. – Тогда я могу оказать тебе крошечную услугу, – взгляд Осаму красноречиво обращается куда-то вниз, туда, где у Чуи нет контроля над собой. Щеки теплеют от жаркой крови, приливающей не только к лицу. – Ты можешь попытаться, – соглашается он на собственное истязание, зная, что Дазай сделает так, что даже малейшая случайная боль будет полностью стоить того. Осаму подталкивает его к кровати, во взгляде, прикованному к лицу Чуи, нет ни одной лукавой тени. Лишь страстное обожание, которое он не пытается скрыть, подпитываемое спокойствием в чертах Накахары, видом его талых глаз и заросших шрамов на теле. Дазай умирает каждый раз, когда Чуя обнажается перед ним, одинаково доверчиво телом и душой. Они не закрывают шторы. Не отрывая ладоней от лица Дазая, Накахара падает спиной в подушки, утягивая его за собой. Гравитация в его объятиях бессильна, льдистая исповедь охлаждает, и Чуя чувствует себя легким, как перышко. Его заземляет лишь тяжесть тела Осаму, который целует его как в последний раз в жизни – страстно и влекомо, так, как рыжий обожает, но не признается вслух. – Я никогда не был бы ни с кем так счастлив, как с тобой, ты ведь знаешь? Длинные пальцы Осаму прохладой смеживают ему веки. Он вдавливает угловатые бедра Чуи в кровать своим весом, когда тянется к бутылке вина. Сухое мерло сначала окропляет в цвет крови его распухшие и онемевшие от долгих поцелуев губы, а затем набрызгами льется на вздрогнувшую грудь Накахары. – Что ты… – он задыхается, видя, как вино стекает с выпирающих ребер на кровать. – Помолчи, – предупреждает Дазай. Он уже давно не тот почти-девственник, почти-насильник, не знающий тела другого человека. Чуино же тело он знает даже слишком хорошо, поэтому он не обманывается притворной попыткой в возмущение. Чернее океана глаза все ему рассказали. Несколько багряных дорожек все же добираются до напряженного, вжатого живота. Рыжий дышит глубоко и обрывисто, отчего вино стекает все ниже и ниже под алчущим взглядом Осаму. Он ждет, когда первые капли коснутся растравленной долгим ожиданием кожи члена Чуи, крепко удерживая его тонкие запястья, и лишь потом проходится языком по его груди и животу, слизывая нагревшееся, ставшее похожим на кислый кагор, вино. Накахару прошибает от дикости его повадок. – Странные у тебя фетиши, – вмиг севшим голосом выдавливает он, извиваясь в руках Дазая. Горячий язык сменяют острые зубы, оставляющие после себя белые полумесяцы на его торсе. – Ты же знаешь, как я терпеть не могу твои замечания невпопад в постели, Чуя. Я уже говорил тебе – помолчи. Иначе придется занять твое горло чем-нибудь другим, – почти раздраженно произносит Дазай, вскидывая голову. Чуя косится вниз, туда, где впитавшие в себя вино губы Осаму оставляют после себя бордовые следы на коже. – Я не привык, что ты так долго молчишь. – Просто расслабься и скажи мне, чего ты хочешь, – пальцы, так изнуряюще-долго очерчивающие скос мышц в самом низу, наконец легко окольцовывают крепко стоящий член. Кончик влажного языка касается розовой головки, растягивая вязкую нить сочащейся жидкости между губ. Дазай внизу – такое случается редко, и потому Чуя дуреет от этой картины, закатывая глаза. – Тебя. Пожалуйста, не заставляй меня просить, – хрипит он. – Ты уже. Только что. Дазай делает еще несколько медленных глотков, пуская мерло по своему кадыку – сейчас ему плевать на брезгливость. Он хочет рьяно, долго и чувственно. Хочет полуобморочного Чую; и хорошая новость заключается в том, что он знает, что для этого нужно делать. Небрежно отставив бутылку, не вытираясь, он склоняется и мягко проскальзывает кончиком языка в нежную уретру, ощущая во рту соль и отголосок лавандовой воды. Никакие бархатные винные танины рядом не стоят с вяжущим вкусом самого Чуи у него во рту. Выверенным движением полусогнув его ноги в коленях, он опускается ниже, располагаясь между чужими бедрами. Тепло и пьяно дышит на кожу, с удовольствием ощущая, как подрагивает в его руках Чуя. – Хватит смотреть, займись уже чем-нибудь полезным, – изнывает Накахара. От прославленной выдержки не осталось и следа. Дазай нервно цыкает. Он искренне ненавидит, когда что-то сбивает его с этого созерцательного, первобытного ритуала, когда он хочет наслаждаться, не отвлекаясь ни на что вокруг. Только он и тело Чуи, с которым он волен делать что угодно. Никаких теней за спиной. Только первозданное желание. И все же он обещал найти другое применение голосовым связкам рыжего. Поэтому, смочив длинный палец терпкой от вина слюной, он вводит первую фалангу без предупреждения. Вторая рука крепко сжимает дрогнувший, сочащийся член у основания. Слух Дазая ласкает вырвавшийся против воли хриплый стон. Всего лишь первый за эту ночь, он знает, что к рассвету собьется со счета. – Чем больше ты говоришь, тем дольше это будет длиться. Ты же знаешь. Не провоцируй меня, если планируешь сегодня кончить. – Такими темпами, я никог… Вторая фаланга почти беспрепятственно проникает в сжимающуюся вокруг нее плоть. Такую горячую и влажную, что Дазай на несколько секунд теряет связь с внешним миром, крепко зажмуривается и встряхивает головой. Это Чуя виноват. Это он его торопит, не давая сделать все так, как этого хочет Осаму. Выровняв дыхание, он не сдерживается и несколько раз широко проходится рукой по своему члену; пальцы второй руки нажимают подушечками на гладкую кожу внутри Чуи. – Халтурщик, – тут же находится не учащийся на своих ошибках Накахара. – Умолкни, – цедит Дазай, пытаясь вернуть себе самообладание. – Хочу, чтобы ты брал глубоко. И губы сдавливай сильнее. – Как скажешь. Он тщательно, почти филигранно облизывает набухшую головку, плотно смыкая истерзанные губы на стволе. Почти сразу же зажмуривает глаза, обхватывая свободной рукой бедро Чуи и слегка царапая его короткими ногтями. Пряди, ранее заправленные за уши, все равно падают на лицо от монотонных, доводящих до исступления движений головой. Удовлетворять свои и чужие желания именно таким способом для него не ново; ему нравится чувствовать пульсирующие вены под языком, нравится солоноватость в глотке и каштановый запах. Нравятся тихие хрипы вместо полноценных стонов, когда он чувствует, что еще несколько минут, и Накахара сойдет с ума, цепляясь за его волосы, толчками подаваясь ему навстречу, за что обязательно получит легкий укус. Он и сейчас ерзает, пытаясь насадиться глубже, но Дазай тормозит его шлепком по ноге – не все сразу. Пальцы продолжают сминать и расслаблять тугое кольцо мышц. – Осаму, беру свои слова обратно. Твой длинный язык хорош не только в вечных разглагольствованиях, – не выдерживает Чуя, зарываясь пальцами в ореховые пряди волос, щекочущих его ноги. Плечи юноши беззвучно подрагивают от удовлетворенного смешка, но зубы случайно царапают потемневшую, раздраженную слюной кожу, и у Чуи вырывается приглушенное шипение. Дазай не отвлекается, разгораясь медленно, как влажный хворост, но так же неотступно. И пальцы начинают сжимать чужие бедра сильнее, и движения становятся глубокими, быстрыми, совсем немного сбивчивыми от легкой усталости и онемения языка. Повинуясь чужой просьбе, Дазай так плотно обхватывает мокрый член губами, что собственные зубы впиваются в них до крови. Он дышит глубоко и ровно, восстанавливая дыхание перед тем, как взять так глубоко, как смогут позволить его рефлексы. Гортань расслабляется, принимая чужой член, с уголков губ стекает несколько капель мутной слюны, и Осаму сглатывает, щекоча горлом упругую головку. Где-то над ним Чуя умирает, беспощадно и хаотично царапая его голову и щеки. У Дазая поистине дьявольское терпение, потому что он никуда, совершенно никуда не торопится, тогда как Накахаре всегда мало, постоянно хочется больше, быстрее и резче. Но это не про Осаму. Тот продолжает целовать его между ног с губительной медлительностью. – Быстрее, – наивно требует Чуя, лучше, чем кто-либо другой осведомленный о том, что Дазай его не то что не послушает, он даже не станет утруждать себя ответом. Так и случается. Накахаре остается только глухо стонать от не наступающей разрядки. Как сыгравший с дьяволом в кости на собственную душу Эзерин был помешан на страсти к крови, так Дазай одержим видом разметавшегося, горящего Накахары, кричащими эмоциями, которые он готов пить из его рта. Он крепко держит его у самого основания, сжимая развязно и уверено, но движения его языка при этом до того ласкающе-небрежные, дразнящие, что от этого контраста у Чуи рвет крышу. Он хочет получить свое; эта изнуряющая, томительная близость длится непозволительно долго, но Накахара терпит истому, становящуюся болезненной, не опускаясь до просьб, зная, что это лишь усугубит его положение. И в мгновение, когда он готов поверить в свою близкую кончину, Дазай сжаливается. Его движения становятся быстрыми и широкими, он не останавливается, заставляя Чую трепетать от резких перепадов, а делает все так, как надо. Чертовски идеально. Горячий язык быстро скользит по головке, рука свободно двигается по всей длине, и ему хватает нескольких движений, чтобы довести Накахару до конца. Пальцы впиваются в шоколадные пряди, поясницу выгибает резкой дугой. Нахлынувшее удовольствие до больного полное и всеобъемлющее, от него немеют кончики пальцев и собирается влага в уголках глаз, а низкий хрип застревает в горле. Дазай успевает отстраниться в тот самый миг, когда теплые полосы перламутром брызжут на бедерные косточки рыжего. На его губах – толченая вишня, расцветшая от долгих ласк. Карей радужки почти не видно из-за неестественно огромных зрачков. Вытирая капающую слюну запястьем, он жадно смотрит в лицо зажмурившегося Чуи, с ненормальным удовольствием следя за дрожью в его ногах, сжимающими простыни пальцами, искусанными сухими губами. Осаму рад, что в пятнадцать лет они не знали о том, что друг друга можно истязать не только кулаками. Потому что познавать это сейчас, осознанно и зрело, в сто тысяч раз приятнее. Выдержанное годами вино не такое легкое и сладкое, но, несомненно, более полное и крепкое. С ними так же. – Просто пиздец, – Накахара пытается безуспешно отдышаться, хватаясь за живот, сгибаясь в остаточных судорогах. – Не знаю, как ты вдруг этому научился, но делай так чаще. – Я много практиковался, – усмехается Осаму. Его тень продолжает нависать над громко дышащим Чуей. – Куда ты закатываешь глаза? Мы только начали. Не дожидаясь, когда он полностью придет в себя после оргазма, Дазай рывком поднимает его за руки, почти силой заставляя держаться на ногах. – Подожди, у меня голова кружится. Осаму не слушает. Все внутри него вопит и зверствует, собственная эрекция не дает думать ни о чем другом, кроме как о заполошно бьющемся сердцебиении Чуи у него под рукой, блестящих разводах на бедре, о его спине, лопатках, пояснице, руках, шее, коленях… Особенно навязчиво мысли фиксируются на коленях. Ему приходится больно прикусить щеку. Дазай делает ставку на шампанское в крови Накахары и его долгий отходняк, и не проигрывает. Подводит в абрикосовом полумраке к черному, огромному зеркалу и вездесущей пастенью отходит за спину. – Есть одно условие, – тихо шепчет он, скользя пальцами по плечам Чуи. Тому сложно соображать. – Какое? – Я хочу, чтобы ты все время смотрел. Слышишь, Чуя? – Куда я должен смотреть? – На нас, – выдыхает Дазай, его голень толкает Чую под коленными чашечками. Тот теряет шаткое равновесие, но руки Осаму заботливо удерживают его за плечи. – Вставай на колени. – У тебя просто мания величия, – бормочет Накахара, все же опускаясь на пол. Ладони упираются в ламинат, и его прохлада слегка протрезвляет голову. Он чувствует себя выжатым и уставшим, бесконечно удовлетворенным и мечтающим залезть под одеяло, вжавшись спиной в теплый живот Осаму. Но у того, видимо, другие планы на ближайшее время, потому что одна рука тихо севшего на колени Дазая полозом тянется из-за спины Чуи к его опущенному подбородку, сжимая его и запрокидывая. Затылок бьется о крылья ключиц Осаму. Он вынуждает рыжего смотреть. Они так сильно впитались друг другу в кожу. В карих с кровавым отблеском глазах скрывается порча тенистого Накахары; в льдисто-синих трещит от мороза исповедь Осаму. Их отражения переплетаются друг с другом в темном зеркале. Чуя видит, как Дазай разводит ноги, пересаживаясь за его спиной так, чтобы упиравшиеся в пол голени рыжего оказались между его коленей, и лишь после этого чувствует, как обнаженный Осаму вжимается телом в его спину, целиком и полностью. – Приподнимешься немного выше? – севшим голосом спрашивает Дазай, щекоча своим терпким дыханием затылок Чуи. Он послушно выпрямляет спину, но в таком положении не представляет, куда деть свободно болтающиеся по бокам руки, и срочно ищет для них точку опоры, желательно крепкую, потому что в такой позе Дазай редко бывает сдерживающимся. Взгляд утыкается в зеркало. Он может вытянуть руки и упереться в холодную поверхность, замутнив его своими отпечатками. Так он будет видеть свое лицо, а еще Осаму за своим плечом, но зеркало – даже такое массивное и тяжелое – может не выдержать и рухнуть прямо на них, потому что Дазай слишком увлекающийся. – Может, вернемся в кровать? Я не уверен, что… – Нет, – бескомпромиссно отрезает Осаму. Он, от природы ненавидящий любые физические нагрузки, отнюдь не для того несколько недель назад самостоятельно затаскивал эти безумные килограммы на второй этаж. – Перестань надумывать. Конечно, Дазай все понимает. Неудобная поза лишь отговорка для того, чтобы не смотреть на себя. Не ощущать стопорящую неловкость и несвойственное смущение, оказавшись перед лицом с самим собой и тем, что скрывается под кожей и надежным остовом скелета. В руках Дазая, когда он будет выбивать из него каждый искренний вздох, будет невозможно лгать. И Чуя не хочет смотреть на правду. Дазай так долго шел к тому, чтобы понять свои чувства. Но это было сиюминутно и вмиг – и с тех пор он не сомневался. Чуя же, тянущийся к нему с самого начала, готовый спокойно признать свои привязанности, все еще мечется своим потайным, крошечным уголком сознания. Он ни в чем не уверен, а может, просто не хочет признаваться самому себе, что Осаму – это все, что у него осталось. Чем сильнее привязанность, тем больнее ее вырвать, ему ли не знать об этом. – Держись за меня. Упрись в мою руку. Чуя колеблется еще несколько мгновений, а затем они приступают к этому древнему, как мир, разговору. Он был известен людям еще до создания языка. Рука Дазая – исцарапанная животными в клинике, тяжелая, знакомая, та, что не единожды вытирала кровь с его висков – лежит поперек грудной клетки рыжего, держит его за плечо, защищая от теней в зеркале, не дающая – так было всегда – рухнуть вниз. Чуя впивается в нее пальцами, так крепко, что может пересчитать все сухожилия. Дазай не против. Его вторая рука плавно соскальзывает вниз, задерживаясь на глубоких ямочках поясницы Чуи, мягко очерчивая их контуры ногтем. Он надавливает чуть сильнее, скользя пальцами к его левому бедру, спрашивая разрешение. – Давай. У них есть смазка, но то, что происходит дальше, намного интимнее и ближе. Прохладные пальцы Осаму подушечками проходятся по все еще теплым подтекам. Продолжая удушливо-крепко вжимать в себя Чую, он запачканными пальцами скользит по своему члену, рвано цедя воздух через плотно сжатые губы. Накахара смотрит в зеркало с нарастающим трепетом и ожиданием, снова нетерпеливо, распаляясь; он видит, как Дазай размазывает сперму по его коже, видит выражение его лица прямо перед собой. И понимает, что это полное безумие. Когда вместо пальцев Осаму к натертой коже прижимается теплая, упругая головка его члена, на него снова накатывает изматывающее возбуждение, покалывающее в паху и вынуждающее инстинктивно сжиматься в ожидании большего. Дазай, приноравливаясь, разводит ягодицы Чуи, а затем мягко, одним движением толкается внутрь, чувствуя, как крупно вздрагивает Накахара в его объятиях. Он отводит взгляд от его лица лишь на секунду, чтобы успеть опустить его вниз и увидеть, как они проникают друг в друга. В его утонувших в мраке глазах эта картина кажется самой правильной. Он начинает с неспешных движений, давая им обоим время привыкнуть. По тому, как постепенно слабеет хватка горячих пальцев на его предплечье, он понимает, что может начинать двигаться более раскованно. И тогда дает себе волю. Крепко перехватив Чую поперек груди и живота, он наслаждается ощущением его тепла в своих объятиях, его живой дрожью, жаркими тициановскими волосами, забивающими рот. С каждым глубоким толчком, с каждым сорванным стоном он чувствует, как все встает на свои места. Вся неправильная мозаика его детства и жизни в мафии – все это растворяется сизым туманом по утру, оставляя единственное важное биться сумасшедшей рыжей птицей в его руках. Он наслаждается, растягивая момент, упиваясь близостью и ощущением кожи к коже. – Открой глаза. Чуя, открой глаза, – ему удается почти не сбиться с ритма, выдыхая эти слова на ухо любовника. Рыжие волосы, слегка отросшие, переплавляются в медь от испарины, темнеющим каскадом рассыпаясь по руке Осаму. Тот зарывается в них носом, а затем прижимается влажной щекой к щеке, повторяя просьбу. – Смотри. Накахара смотрит. Смотрит на свои блестящие, сытые глаза и на то, как Дазай – порождение самайновой ночи – входит в него, заставляя все тело сотрясаться от удовольствия. Как запрокидывается его голова на грудь юноши, который движется в нем размашисто, ровно, изнуряя его своим постоянством. Это не то чувство, когда ты желаешь подчинить себе человека, оклеймить его, взобраться и подмять под себя. Когда не думаешь ни о чем, кроме как взять его больнее и жестче, доказывая свои позиции. Это то чувство, когда ты хочешь дополнять. Дышать одним воздухом, наслаждаться друг другом, являясь продолжением другого человека, а не быть кем-то выше него. Несмотря на страшный опыт Осаму, несмотря на кипящие сомнения Чуи, все происходящее кажется предельно верным, закономерным; их движения просты и естественны, потому что они занимаются любовью и то, что между ними – искренно. – Я хочу, чтобы ты запомнил это, – нашептывает Дазай, глухо вбиваясь пахом в ягодицы Чуи. – То, как мы смотримся вместе. Ты и я, как было всегда, так и будет. Мы такие одинаковые, у нас один и тот же яд в венах. Он сжимает рукой щеки Накахары, заваливаясь на него влажной тяжестью, и вынуждает впитывать в себя эту ночь и их безумные отражения. Чуе сложно удерживать внимание и сложно терпеть это трение – он не сможет закончить так же быстро, как и в первый раз, даже с рукой Дазая на своем стволе и его члене в своей промежности. Осаму, судя по всему, не собирается кончать первым, продолжая испытывать его, ускоряясь и становясь более грубым и хаотичным. У Чуи подкашиваются ноги от усталости и первородной истомы. Какое-то время он держится, но затем плывет, полностью повиснув в руках Дазая. Голова рыжего безвольно мотается при каждом толчке, но, когда она снова запрокидывается вбок, он видит зеркало и понимает, что Осаму прав – вместе они выглядят охуительно правильно. – Никогда не сомневайся в том, что я буду рядом. Чуя заканчивает первым. Пахучее тепло разливается по ладони Дазая, тело пронзает судорогой, а с губ срывается такой протяжный и откровенный стон, что Осаму изливается почти следом, продолжая толкаться до тех пор, пока его вспененная сперма не начинает капать с покрасневших ягодиц находящегося под ним Накахры. Неспешно двинувшись еще несколько раз, он с влажным звуком выходит из него, и оба обессилено падают на пол, пачкаясь и упиваясь сорванным дыханием друг друга. – Ладно, обойдусь без подарка. Можно сказать, что ты откупился. – Вот уж нет. Ты не хочешь продолжить? Поймав испуганный взгляд взметнувшегося на его груди Чуи, Дазай запрокидывает голову и тихо смеется. Он убирает взмокшие пряди с лица рыжего, устало целуя его веки. – Я пошутил. Нам бы до кровати добраться. Знаешь, что удивительно? Такие физические нагрузки не вызывают у меня ненависти. Но вот тащить сюда это зеркало – другое дело, скажу я тебе. Честно говоря, это второе по счету. Первое я разбил вдребезги при ужасно глупых обстоятельствах, пока пропихивал его в дверь. Несколько недель распирало, так сильно хотелось тебе рассказать. Время пришло, хочешь разыграю в лицах, как это случилось? – полусонно болтает Осаму куда-то в щеку Чуи. Тот бледно улыбается, накрывая рот разболтавшегося Дазая рукой. Теперь все на своих местах, прочно. И насовсем. – Я не могу пошевелиться, – жалуется распластавшийся на полу и Дазае Чуя. – Очень жаль, ведь тебе придется как-то справиться с этим, чтобы приготовить нам завтрак, – зевает Осаму, переворачиваясь набок и придавливая руку Накахары. – Подбери конечности, чиби. – Но ведь ты хотел устроить торжественный завтрак? – беззлобно ворчит Чуя, яростно выдергивая кисть из-под растекшегося Дазая. – Посмотри, за окном рассвет. Это новый день, твой день рождения закончился. И эта шикарная карета, – палец Осаму упирается в свою же грудь, – превращается в тыкву. Тыкву, которую тебе придется кормить весь год до следующего твоего дня рождения. – Какой же ты глупый. – Какой есть. Он лениво целует Накахару в щеку, вытряхивает из его волос последние цветы лаванды и что-то доверительно шепчет ему перед тем, как окончательно уснуть. Он мог ничего не говорить, Чуя все знает и без разговоров. И все же, пропуская шоколадные пряди через пальцы, он вслух отвечает ему теми же словами. Он просыпается от жажды. Уже успело рассвести, и птицы, первые вестники солнечного дня, весело поют в открытое окно. Протянув руку, он не чувствует рядом привычного тепла Дазая. Чуя сонно моргает, с трудом отрываясь от подушки, и видит, что спит в пустой постели. Нахмурившись, он потягивается с приятной болью в мышцах и спускается на первый этаж. На последних ступеньках к нему с утробным воем под ноги бросается рыжий ком шерсти, принимаясь полуласково, полукровожадно покусывать его пальцы на ногах. Чуя чудом не летит кубарем с лестницы. Пройдя на кухню в обнимку с рычащим котом, он видит Дазая. – Что ты делаешь? Осаму легко вздрагивает и поднимает дезориентированный взгляд на Чую. Рядом с ним стоит кружка кипятка, а в руках бесконечные бумаги, бумаги, бумаги. На губах появляется извиняющаяся улыбка, когда он пробует незаметно убрать все документы куда-то себе за спину. Накахара с непроницаемым лицом забирает их себе. Синие глаза пробегаются по ним сначала в спешке, он недоволен, что Дазай притащил с собой работу на выходные и вместо спокойного сна сидит здесь, зарываясь в нее с головой. Затем его глаза широко распахиваются. – Откуда у тебя это? – тихо спрашивает Чуя, переводя затравленный взгляд на Дазая. – Анго, – обессиленно выдыхает тот. Он просто не хотел тревожить Накахару этим. Он должен был дать ему выспаться, а утром проскользнуть в их кровать, приняв невинный вид. – Ты понимаешь, что с ним могут сделать? Дазай, засекреченная правительством информация – это совершенно другой уровень, мы не должны туда соваться, – у Чуи даже губы бледнеют. – Эти вещи действительно существуют? Кто-то на самом деле может получить всю власть над людьми или переписать реальность? Существует целый остров, созданный способностью? Машина времени? Меч, рассекающий пространство? Такое правда может быть? – Да. К сожалению, ты был полностью прав вчера ночью. Все эти вещи существуют. – Почему ты думаешь, что крысам нужно что-то из этого? – он опускает глаза в отчеты. – Приказ, судя по всему, сверхохраняемый объект, а книга была утеряна, они не смогут добраться до этих вещей. Местонахождение острова засекречено. Уэллс пропала, и никто не знает где она. Может, Достоевскому нужно что-то другое? – Он сказал, что ему нужна моя исповедь, значит речь идет о чьей-то способности или артефакте, созданном с помощью нее, – тонкие прутки, на которых держался у-меня-все-под-контролем внешний вид Дазая, трескаются. Чуя замечает, что он выглядит по-настоящему изнуренным и потерянным. – Они хотят вернуть миру первозданную чистоту, так он сказал. Чуя, я думаю, что ему нужна эта книга. До тех пор, пока Анго не передал мне информацию о всех секретных объектах, известных Специальному Отделу, я не понимал, о чем он говорил. Сейчас я почти уверен, что ему нужна именно она. – Книга утеряна, ни у кого, судя по этим документам, нет данных о том, где она может находиться, – Чуя закусывает губу, возвращаясь в раздел, посвященный книге и еще раз внимательно вчитывается. – В любом случае, тут сказано, что она надежно запечатана и воспользоваться ею после многочисленных опытов никому не удалось. Достоевский не будет исключением. – Да, наверное… – Осаму непривычно рассеян. Он уже несколько раз погладил свое колено вместо сидящей на столе Порции. – Извини, что ты застал все это. Я не хотел, чтобы мы думали о чем-то таком в твой день рождения, но не вытерпел и взял документы с собой. – Помолчи, – Чуя, устало потершись щекой о свое плечо, кладет палец на губы Осаму, вынуждая его прекратить оправдываться. – Я сделаю нам нормальный чай, и мы вместе еще раз все просмотрим и попробуем разобраться. Идет? Вместо ответа Дазай лишь благодарно зажмуривается. Во всем разбираться вместе – одна из миллиона причин, почему он так глубоко и преданно любит Накахару._______
– Итак, ты должен подождать еще немного. Готов? – Нет, – честно признается Чуя. Он совершенно не готов снова строить догадки, что там ему собирается преподнести Дазай в качестве подарка на юбилей. Судя по его восторженному виду, ничего посредственного. Хотя, казалось бы, почему бы и нет? Чуя вполне себе порадовался бы какому-нибудь чехлу в машину, или сертификату в винный. Вазе. Картине, в конце-то концов. А неделю назад они и вовсе ноутбук чаем залили, чем не прекрасный подарок? Но нет, Дазай крутится, сверяясь с телефоном каждую минуту, как юла, и это абсолютно точно не реакция на доставку новой техники. Он даже зачем-то закрывает недовольных кошек на балконе, и у рыжего возникает непонятная обида. То есть безопасность Порции и Пельмешка он ставит выше, чем его, чуину? Громко отпив из банки какую-то вредную и сладкую газировку, Накахара принципиально не поддерживает суеты Дазая, сохраняя непринужденное выражение лица. То, что его нога при этом ходит ходуном, он в расчет не берет. – Ты будешь любить меня еще больше, – маниакальным голосом обещает Дазай, а у Чуи мурашки бегут от страха. Что он задумал? Салют внутри их новой, только обжитой квартиры? Аквадискотека и потоп? Фаер-шоу? Мори, приехавший погостить? Что это может быть? – Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что я испытываю к тебе положительные чувства прямо сейчас. Ненавижу сюрпризы, и тебя вместе с ними, – нервничает Чуя. – Я знаю, поэтому я так люблю их устраивать! – упоенно сообщает Осаму. – Да господи, где они уже? А-а, ненавижу безответственных людей. Чуя вяло думает о стриптизерах, но потом вспоминает про неадекватную ревнивость Дазая и отбрасывает этот вариант. – Ты же сказал, что договорился на двенадцать? – хмуро интересуется Чуя. – Ну да, а время уже наверняка часа два. – Сейчас одиннадцать, тупица. Дазай в ответ лишь отмахивается и идет чем-то греметь в их комнату. Исчезнувший с глаз юноша вместе с его бесполезным мельтешением действует на Чую благоприятно. Он успокаивается, лениво растягиваясь на диване и свешивая с него вниз голову так, что рыжие пряди начинают подметать ковер. Ну и пусть. Он несколько раз бездумно дергает ногами и зря, потому что если ты находишься в такой дурацкой позе с полной банкой напитка в руках, то тебе стоит думать о том, как ты двигаешься. Чуя моментально получает расплату за свое баловство в виде растекающегося по футболке сладкого пятна. – Су-ука, Дазай, это ты виноват! – рявкает он, подскакивая на ноги. Дазай, в момент катастрофы находившийся в другом конце квартиры, растерянно выглядывает из полуоткрытой двери, недоумевая, когда он опять успел оказаться в чем-то виноватым. – Фу, Чуя – абьюзер, – он морщит нос и демонстративно хлопает дверью. Когда наконец-то раздается звонок в дверь, Осаму так оперативно несется ко входу, что путается в своих же ногах. Чуя лишь фыркает и идет следом, но его бесцеремонно заталкивают обратно в гостиную. – Сиди тут, – громко выкрикивает юноша. Лязгают замки, и Чуя слышит голос человека, который наименьше всего ассоциируется у него со смертоносными авантюрами бывшего исполнителя. – Дазай, ты должен мне за эту услугу как минимум новую обивку дивана. – Спасибо, Анго! Всегда рассказываю чиби о том, какой ты замечательный друг, бай-бай. Накахара настораживается. Так все-таки это какая-нибудь пыльная ваза? Зря он о ней подумал, теперь придется выдавливать из себя кислую благодарность. Натянув на лицо вежливую улыбку, он ждет Осаму. Но когда тот, сверкающий, как диско-шар, появляется в комнате со своим подарком в руках, лицо у Чуи вытягивается в несколько раз. Он глупо хлопает глазами, а затем издает позорный писк и вскакивает с дивана. – Это?... Это? – Да-да, это твой подарок от меня на день рождения. Он немного задержался на четыре года, но ведь лучше поздно, чем никогда, верно? Дрожащими руками Чуя тянется к Дазаю, который удерживает возле груди копошащееся белое облако с синим бантом на шее. Пальцы рыжего тут же принимаются вылизывать со всей щенячьей непосредственностью, и он забывает как дышать от восторга, ужаса, еще раз восторга, дикой любви и осознания, что сейчас сбывается его дорогая, лелеемая с детства мечта. Удерживать извивающегося крупного щенка становится все тяжелее, тот с самозабвенным интересом лезет к Чуе, и Дазай начинает пыхтеть от непослушной ноши в руках. – Так, сейчас я его опущу на пол. Осторожнее, он очень опасен – самоедские лайки способны зализать тебя до смерти даже в таком юном возрасте, – Осаму приседает на корточки и отпускает с рук пушистый снежный вихрь, припадающий на переднюю лапку. – Ты помнишь? То, что я тогда сказал в Нью-Йорке? – слабым от нахлынувших эмоций голосом тихо спрашивает Чуя, лицо которого начинает неметь от широкой и искренней улыбки. Пальцы с трепетом зарываются в белую шерсть. – Ну конечно, ты сказал, что отдашь за такого душу. Я думаю, что ты давно со мной рассчитался. Чуя, прекрати смотреть так маниакально, словно планируешь съесть его на ужин. Чуя полностью игнорирует его просьбу, разваливаясь на полу и давая щенку протоптаться по своей груди и облизать лицо. Он заливается таким счастливым смехом, что Дазаю становится физически больно сдерживать свои эмоции. Он тихо улыбается, наблюдая за хохочущим Накахарой. – Дазай, ты хоть представляешь, какой сложный уход за ним потребуется? – Я?? – Осаму беспечно отмахивается. – Я всего лишь работаю в ветеринарной клинике, с чего бы мне вдруг вдаваться в такие подробности? Конечно же, он уже успел изучить всю информацию и не один раз проконсультироваться с коллегами по подработке. В их комнате уже как две недели под кроватью хранятся многочисленные игрушки, лежанка, специальная подставка для миски, несколько пачек лакомств и ошейник, просто Чуя пока не знает об этом. Он продолжает валяться на полу, придерживая тяжелого щенка над своим лицом, зажмуриваясь и давая влажному языку нового члена семьи вылизывать его горящие щеки. – Погоди, ты же всю жизнь утверждал, что ненавидишь собак? – вдруг возмущается Чуя. Дазай тихо смеется в ответ. – Я говорил так только потому, что ты без умолку болтал о своей любви к ним. Если ты еще не понял, мне до одури нравится тебя бесить. – То есть все эти идиотские споры, растягивающиеся на несколько часов… – Ну да, – активно кивает Осаму. Чуя недовольно клацает зубами, впрочем, ни капли не удивленный его словами. – А как же наши кошки? – Сейчас их познакомим. Он хорошо с ними поладит, у нас в клинике он с удовольствием играл с котятами. – Что он делал в клинике? Осаму плюхается рядом с ними, не прекращая разглядывать Чую. – Ну, если ты внимательно посмотришь на переднюю правую лапу, то увидишь, что она немного искривлена. Игрался с велосипедным колесом, а лапа застряла между спицами, он дернулся и сломал ее. Так рассказал заводчик, который принес его. Он выращивает самоедов для выставок, а у этого неправильно кости срослись, и за ним не вернулись, – Дазай ласково проходится ладонью по бисквитно-белой шерсти. – По мне так вся эта история - чушь собачья. Перелом выглядел так, будто на лапу случайно наступили, он суетливый, скорее всего так и было. Этот парень тот еще негодник, его нужно будет грамотно воспитывать. Я думаю, что ты прекрасно с этим справишься, вы с ним очень похожи, он такой же неугомонный. У самоедов есть предрасположенность к беспокойству по поводу разлуки с хозяином, ты бы видел, как он страдал в первые дни. Поэтому мы игрались с ним всем коллективом, а в прошлую пятницу я отвез его на передержку к бедному Анго. Теперь он будет жить с нами, как хочешь его назвать? Чуя усаживается по-турецки, прижимая щенка к своему животу. Из-за кривоватой лапки он кажется рыжему в сто раз дороже, потому что он не такой как все и у него не было шанса жить той жизнью, которая ему предназначалась. Он потерялся, но нашелся у них. – Кокосом, – твердо сообщает он. – Потому что он белый. Осаму громко фыркает, продолжая подметать полы своей кофтой. – Тогда уж лучше Майонезом, он тоже белый. Будет у нас Порция Пельмешек и Майонез, что скажешь? – Что ты ужасающе глупый. – На самом деле я уже оформил на него документы с этим именем… – уклончиво сообщает Дазай. – Сожги. И Осаму. Чуя опускает на него сияющие, совсем немного слишком уязвимые и влажные глаза и выдыхает: – Спасибо. Он стоит всех неподаренных тобою за четыре года подарков. Дазай счастливо улыбается в ответ._______
В агентстве абсолютно все, за исключением Хикари, приходят в восторг от новости, что их состав, по сути, пополнился еще одним пушистым детективом. – Да, он будет здесь с нами все время, потому что ему нужна активность и много внимания, – важничает Осаму перед толпящимися вокруг него с Кокосом детективами. – И нет, Наоми, его нельзя кормить шоколадом, отдай его лучше мне. И вообще нельзя его подкармливать, иначе он вырастет попрошайкой, а мне дома и Чуи хватает в этом плане. – Чуя-сан, он похож на зефир, – восхищается Кенджи, который совершенно не против посягательств со стороны щенка на его соломенную шляпу. – Нет, на облако, – возражает Харуно, умилительно пища. – Сахарная вата, – лаконично сообщает свои ассоциации Куникида. Чуя, закончивший крепить на пробковую доску почета фотографию Кокоса рядом с уже висевшим снимком Хикари, осторожно забирает залившегося веселым лаем щенка. Около его стола уже постелена клетчатая лежанка. – Это детективный пес, он будет ходить со мной на задания и ловить подозреваемых, – хвастается Накахара, очевидно, когда-то пересмотревший «Комиссара Рекса». – Давайте назначим его на должность? Например, менеджер по настроению персонала? У него будет находиться книга жалоб и предложений. Классно я придумала? – щелкает изящными пальцами Йосано. – Тогда ему нужен бейджик, – дотошный до формальностей Куникида тут же принимается что-то строчить в своем ежедневнике. Под довольные восклицания он выуживает из него небольшую табличку на ленточке. И, кажется, трудовой договор о принятии на работу, что? Осаму надеется, что ему показалось, потому что это уже совершеннейший бред. Закатив глаза к потолку, Дазай незаметно линяет от всей этой шумной толпы к себе за стол, разыскивая заначку сладкого. Но там оказывается подозрительно пусто. Осаму молчаливо бесится, Рампо опять самым бессовестным образом обобрал своего коллегу до последней мармеладки. Ему приходится заедать обиду шоколадом, который он отобрал у Наоми. Он не успевает толком прожевать сладкое, как оно тут же застревает в горле. – Что тут происходит? – в проеме своего кабинета вырастает внушительная фигура Фукудзавы Юкичи. Вся болтовня тут же стихает. Он строго осматривает вытянувшиеся лица своих подчиненных, затем довольно мотающего хвостом Кокоса, и лишь потом его взгляд опускается на бейджик с фотографией щенка, зажатый в руках Куникиды. Рядом с таким правильным и добродетельным человеком, как директор, даже у Дазая откуда-то из недр сознания поднимается желание пойти подстричься, прочесть кодекс Бусидо и начать жить, руководствуясь им, но он, конечно, сдерживает эти благородные порывы, продолжая оставаться лохматым и вредным. В полной тишине директор возвращается в свой кабинет, не сказав ни слова растерянным подчиненным. Спустя несколько минут он выходит оттуда с чем-то в руках и подходит к Куникиде, забирая у него игрушечный договор и бейджик. Осаму боязливо проглатывает недожеванный шоколад. – На них должна стоять моя печать, – бесстрастно сообщает он. Эти заполошные детективы не перестают приятно удивлять Дазая. После обеда возвращается бледный Танидзаки, от которого пахнет кострами и беспокойством. Он вымученно взмахивает кистью: – Мелкий снег, – рядом с Кокосом начинают порхать разноцветные бабочки, с которыми щенок принимается самозабвенно играть. – Это не случайность, а грамотно спланированный и организованный поджог, – сообщает Джуничиро, собирая на себе хмурые взгляды коллег. Дазай непонимающе крутит головой. – О каком поджоге идет речь? – интересуется он, облизывая сухие губы. Сегодня они с Чуей немного опоздали на работу из-за того, что долго не могли найти шлейку Кокоса. Рампо молча передает ему свежую газету с обведенной оранжевым маркером статьей. – Сгорел приют? У него даже голос садится от неожиданности, когда он замечает среди строк знакомый адрес. Он был там с Одасаку. – Первой вспыхнула библиотека. Директор и еще несколько сотрудников не выбрались из-под обломков, до последнего спасая детей. Их всех развезли по соседним учреждениям, но несколько воспитанников находится в розыске, их останков не нашли среди пепелища, – произносит Джуничиро, устало опускаясь на свое место. Работа в детективном агентстве не всегда бывает безоблачной, здесь тоже приходится сталкиваться с кровью. Наоми молчаливо протягивает брату кружку крепко заваренного кофе. – Почему приют? Кому это могло понадобиться? – растерянно бормочет Осаму, пролистывая новостную ленту в компьютере и параллельно рассматривая снимки, сделанные Танидзаки. Он прав, по некоторым знакомым признакам Дазай понимает, что это не случайность. А еще через три дня ему снится сон. Всю ночь кто-то требовательно стучит в его дверь, придя за обещанием, о котором Осаму успел давным-давно позабыть.
