всполохи света на потухших щеках

      День Накаджимы Ацуши не задался с самого утра. Акира-сан часто поговаривала, что если встать утром с левой ноги, то все пойдет наперекосяк, но что случается в том случае, когда ты просыпаешься от того, что эту самую левую ногу пытается отгрызть голодная бродячая собака, няня не упоминала. Наверняка ничего хорошего. И Ацуши убеждается в этом на собственной шкуре уже к полудню.       Ему отказали в работе. Снова. Несколько дней назад его не взяли помощником на кухню, затем не согласились дать работу курьера, на почте он тоже получил категоричное «нет». Сегодня, подгоняемый голодом и толикой паники, он сунулся на рынок, находящийся рядом с портом, который кишел лавками с рыбой, специями и овощами. Торговец, к которому он обратился с попыткой устроиться грузчиком, скептично осмотрел его худощавые плечи и руки, а затем вызвал полицию.       Пришлось, скрипя зубами, быстро удирать с переполненных торговых рядов. По пути он прихватил несколько яблок у настучавшего продавца, что никаким образом не утоляло его зверский голод, но совсем немного согревало душу. Денег после продажи нескольких книг, которые он успел вытащить из занявшейся огнем библиотеки, кончились. Что делать дальше, Ацуши не имел ни малейшего понятия, но одно знал наверняка – путь в приют ему заказан.       Огибая людные места, мальчик бродит по тихим районам, где ему составляют компанию все те же бродячие псы, лениво виляющие хвостами. Пострадавшая с утра нога начинает ныть, Ацуши хочется последовать ее примеру и разныться вслед за ней, но он быстро берет себя в руки.       – Глупый торговец, я бы ему за еду столько всего бы перетаскал и перегрузил, что он бы разбогател через месяц, – решительно нахмурившись, сетует вслух Накаджима, видя заинтересованность в глазах потрепанных жизнью и блохами спутниц. – Ну да, тощеват для четырнадцати лет, и что с того? Зато я жилистый и сильный. Нужно будет завтра сходить в порт, может быть там кому-нибудь нужен помощник. Если только…       Если только снова не объявится он и не разрушит то, за что так трепетно пытается удержаться мальчик. Тигр, от чьего влажного дыхания по затылку начинает струиться холодный пот; преследующий по лунным ночам монстр, не отпускающий его в нормальную жизнь. От мыслей о призрачном, вытканном из лунного флера чудовища непроизвольно сжимаются пальцы на рукоятке столового ножа. Если – когда – тигр снова настигнет его, Ацуши не будет бежать.       В том, что день окончательно испорчен, мальчик убеждается, когда выходит к берегу небольшой промышленной реки, затерявшейся в нежилом районе. На серой поверхности воды качаются увядшие лепестки цветения и обертки от еды. И чей-то труп.       В приюте никто не рассказывал, что нужно делать, если посреди прогулки ты натыкаешься на утопленника. В голове мальчика тут же выстраивается цепочка мыслей: полиция – у него нет телефона, чтобы ее вызвать – если начать звать на помощь, то труп отправится в морг, а он – в приют, а этого Ацуши старается всеми силами избежать. Попятившись, он принимает решение бездействовать. Мертвому телу уже не поможешь, а он не может снова подвергать опасности тех, к кому он отправится жить. Сгоревший приют слишком часто страдал от когтей преследующего его тигра.       Пока взволнованный Ацуши обдумывает все это, мертвое тело неожиданно принимает вертикальное положение. А затем снова уходит под воду. Так человек еще жив? Мысленно ударив себя по щеке, мальчик решительно бросается в сторону утопающего. Но.       – А ну стоять, куда ты ринулся? – кто-то громко рявкает за его спиной, да так неожиданно, что обычно непугливый Ацуши приседает от испуга. На его плечо опускается тяжелая рука, напрочь лишающая его возможности дальнейших передвижений. – Даже не вздумай рыпаться в его сторону.       Высвободившись из ослабшей хватки, мальчик рывком разворачивается, инстинктивно принимая стойку, из которой будет одинаково удобно и нападать, и бежать. Он встречается взглядом с льдистыми глазами незнакомца, что стоит в расслабленной позе за его спиной. Тронутые равнодушной безмятежностью черты лица выдают в нем уверенного в себе человека. Боец, за обманчивой худобой фигуры Ацуши моментально считывает спортивное телосложение. Рядом с ногой юноши, оставляя на дорогой ткани брюк белую шерсть, сидит молодая лайка.       – Ему нужно помочь, иначе он утонет.       Незнакомец, вскинув тонкие брови, лениво фыркает.       – Ага, как же. Сделает он такое одолжение всем окружающим, избавив их от своего присутствия, держи карман шире, – скрестив руки на груди, он вальяжно переступает с одной ноги на другую и безучастно заглядывает за спину Ацуши, а затем снова повышает голос, срываясь на грубый крик: – А ну тащись сюда, тупица, ты нормальных людей смущаешь!       Бывший утопленник выныривает из воды, что-то бешено крича в ответ, но его голос уносится ветром, поэтому ни Ацуши, ни парень с лайкой не понимают, что именно пытается донести до них бултыхающаяся в воде фигура.       – Это надолго, – со знанием дела выдыхает незнакомец, переводя взгляд на замершего Ацуши. В его глазах, наконец-то, появляется любопытство, отстраненная апатия стряхивается с плеч, и он становится похож на обычного человека, не такого пугающего, каким он показался мальчику изначально. Накаджима рассматривает необычные, тронутые медью кончики волос парня. – Тебя как зовут, спасатель?       – Ацуши, – заметив, с каким интересом незнакомец рассматривает его приютскую одежду, мальчик заводит руки за спину, пряча испачканные манжеты.       – Накахара Чуя, будем знакомы, – ничем не выдав своих мыслей, кивает юноша. – А это Кокос и, честно говоря, я не понимаю, почему он так сильно скулит. Обычно он реагирует так на кошек, любит с ними играть, но кроме нас здесь никого нет, поэтому неважно. Хочешь досмотреть этот спектакль одного бездарного актера или бросим его здесь?       Чуя многозначительно кивает в сторону реки. Немного расслабившись, мальчик позволяет себе повернуться к новому знакомому спиной, не чувствуя от него угрозы. Мокрый нос лайки доверчиво утыкается в его оголенную щиколотку.       – Что он там делает?       – А-а, этот придурок случайно сбросил мой бумажник в воду, когда мы переходили мост, – в голосе Накахары проскальзывает не то раздражение, не то непонятная нежность. – И вместо того, чтобы извиниться, он начал спорить, что с легкостью найдет его, а теперь расплачивается за свое упрямство. Смотри внимательнее, Ацуши-кун, и запоминай, каким человеком никогда нельзя становиться.       Недоуменный Накаджима хочет что-то переспросить, но его мысли обрывает вопль со стороны ныряльщика.       – Наше-ел!       Чуя цыкает, раздраженно поведя плечами, а затем тихо шипит:       – Вот черт, и как ему удается все время выкручиваться? – откашлявшись в кулак, он снова переходит на крик, сложив руки рупором: – Ладно, так и быть, забирай свои обещанные тысячу йен, найдешь их в моем бумажнике.       Мокрая, беснующаяся фигура, сражаясь с водой, начинает двигаться в сторону берега, недовольно размахивая руками. Вымокший человек не собирается прекращать перебранку, которую, наверное, слышит весь район, крича в ответ:       – Чего?! Мы не так договаривались, купюры все расползлись!       – Технически, это все еще тысяча йен, – весело орет Накахара. Кокос начинает довольно лаять на ветер, трясь о ноги мальчика.       – Это низко, Чуя.       – Ну так и я не метр девяносто.       У Ацуши возникает чувство, что он стал свидетелем чего-то личного. Несмотря на внешнюю прохладу, пропитавшую весь облик Накахары, он замечает, как горят на ветру его щеки, как нетерпеливо сжимаются пальцы в перчатках на рукаве рубашки, и глаза – синие-синие, эгейские глаза – горят от лихорадки, устремляясь в сторону высокого юноши, с которого потоками льется серая вода. Губы трогает довольная усмешка. Ацуши, машинально зарываясь пальцами в белую шерсть Кокоса, переводит внимательный взгляд в ту же сторону, что и Чуя.       – Ну и мерзость, у меня в носу как будто водоросли застряли, – клацая зубами, недовольно оповещает их мокрый недо-утопленник, а затем швыряет раскисший бумажник в лицо Накахаре. Тот живо отходит в сторону и пожимает плечами:       – Он мне вот вообще не всрался, честно говоря, – сообщает Чуя, видя, как дергается его напарник. – Ну что, освежился, идиот? В следующий раз не будешь спорить.       Не нужно обладать тонкой интуицией, чтобы понять, что сейчас начнется драка: мокрый юноша так хмуро смотрит на скалящегося Накахару, словно собирается вытрясти из него всю душу вместе с этой ухмылкой. Темно-карие, страшные глаза суживаются.       – Я, пожалуй, пойду, – спокойно замечает мальчик, в последний раз проходясь пальцами по подшерстку самоеда. Ацуши и своих забот хватает, и разборки этих двоих явно не в их числе.       Высокий юноша встряхивается и переводит взгляд на Ацуши, впервые замечая его присутствие. Его горящее от перепалки лицо меняется, стоит ему внимательнее вглядеться в фиалковые глаза, вылинявшую серую одежду и пепельно-серые волосы. Метнув взгляд на ластящегося к мальчику Кокосу, он вспоминает слова директора сгоревшего приюта, а затем в карих глазах разжигается свет понимания.       – Вот это удача, – выдыхает он, позабыв о Чуе. Стряхнув с мокрых прядей воду, он подходит вплотную к мальчику, кладя руки на его дрогнувшие плечи. – Мы ведь уже знакомы, Ацуши-кун, верно?       Точно. Тот кажущийся знакомым незнакомец в библиотеке, что в полубеспамятстве достал книгу. Тогда вокруг него вилось столько теней, что сейчас, когда они рассеялись, Ацуши не узнал его лица. По плечам разливается исповедальный холод, никак не связанный со стекающей по ним речной водой.       – Какая удача? Ты о чем? – хмуро интересуется Накахара, видя маниакальное выражение лица напарника. Взгляд стопорится на Кокосе. Кошки. «Удача». Задание, из-за которого они вообще забрели сюда. – Пацан, когда ты, говоришь, пришел в этот район?       – Три дня назад, – тихо выдыхает Ацуши. Непонятный юноша, нависший над ним, начинает заметно напрягать мальчика.       – А, все понятно, – заметив его замешательство, Накахара силой оттаскивает своего напарника в сторону, а затем уточняет: – Это Дазай Осаму, он не всегда такой ненормальный, но лучше, по возможности, держаться от него как можно дальше, потому что синоним его имени – тридцать три несчастья.       – Ацуши, – оживает Дазай, – ты просто не поверишь, мы как раз ищем…       – Умолкни, – строго одергивает его Чуя, наступая зашипевшему юноше на ногу. – Мы не будем говорить о делах здесь, ты, идиот, очевидно мокрый и замерзший, а ты, – палец Накахары утыкается в плечо Ацуши, – очевидно голодный. Здесь рядом лапшичная есть, пойдем туда и спокойно поговорим. Этот мальчик, Дазай, почти бросился в эту реку спасать твой бестолковый зад, надо его накормить. Это меньшее, что мы можем сделать.       У Накаджимы, в общем-то, есть что возразить. Он не хочет никуда идти с этой странной парой, хотя собака с ними, конечно, вызывает у него внутренний восторг. Но за него все решает громкое урчание собственного живота – он не ел горячей пищи уже дня три, поэтому предложение рыжего юноши уже не кажется таким уж отталкивающим.       – У меня нет денег, – на всякий случай уточняет он.       Дазай беспечно отмахивается, обнимая себя за плечи от холода. Черная рубашка, прилипшая к его спине, очерчивает проступающие позвонки.       – У меня тоже. Чуя платит.       – Чем я должен платить, если ты утопил мой бумажник, придурок?       Накахара свистом подзывает к себе Кокоса. Тот нехотя перестает грызть булыжник и, весело помахивая хвостом, принимается слюнявить штанину Чуи, не подозревая о том, что тот уже снова достал шлейку. Осаму, трясясь и качаясь, поднимает с земли светлый плащ и накидывает его себе на плечи.       – Все, двигайтесь давайте, мы не будем вас ждать вечность.       – Предлагаю с ним не спорить, себе дороже, – отбивая зубами бодрый ритм, замечает Осаму. Расплывшееся пятно бумажника на земле раздражает. Хотя, технически, он выиграл Чую в этом споре, неважно какой ценой. Эта мысль немного поднимает его настроение, и в то время, как они пересекают порог лапшичной, он уже снова находится в своем стандартном состоянии – трещит без умолку так надоедливо, что даже у Кокоса опускаются уши. Зато Ацуши, кажется, совсем расслабляется, с тихим интересом слушая весь тот бред, что сочиняет Дазай.       Они не спрашивают мальчика, почему тот сбежал от опеки. Пока что. Чуя с Осаму делят одни мысли на двоих насчет Ацуши.       В лапшичной уютно, светло, пахнет тестом и перцем, а под потолком горят старые фонари тётин, выкрашивая все в лимонный, приглушенный пергаментом свет. Но главное – тут тепло, влажно-душно из-за поднимающегося от мисок с раменом пара, и Дазай растекается по деревянному столу, отказываясь подавать признаки жизни. Чуя только качает головой, потому что Осаму не стоит даже думать о том, чтобы заболеть – Накахара не переживет еще нескольких дней мучений, если тот начнет ныть из-за своей едва повысившейся температуры.       – Первые признаки кашля, Дазай Осаму, и я отправлю тебя на лечение к Йосано, ты понял меня? – предупреждает Чуя. В конце-то концов, Дазая никто не заставлял лезть в воду, верно?       – Но я не смогу пережить это, ты же знаешь, – вяло бормочет юноша. Из-за вжатой в стол щеки плохо понятно, что он там ворчит.       – Твои проблемы, – отрезает рыжий. – Ацуши, не обращай на него внимания. Выбери то, что будешь есть.       Не то чтобы Накаджиме нравилась идея того, что кто-то решил заплатить за его обед. Но рыжий юноша внушает какое-то непоколебимое чувство доверия, а он не ел уже так давно, так что… Так что через десять минут перед ними уже стоят две чашки собы с говядиной, две порции отядзукэ и имбирный чай.       – А сладкое… – заводит свою любимую шарманку Дазай, мистическим образом оживший от запаха горячей еды.       Чуя, игнорируя его нытье, обращается к Ацуши, у которого такие голодные глаза, что сердце сжимается:       – Ешь, эти две порции твои.       Мальчику не нужно особое приглашение – он, как-никак, вырос в приюте, а в таком месте не принято медлить, когда речь заходит о еде.       – Приятного аппетита, – быстро тараторит он, а затем налетает на заваренный в чае рис с такой скоростью, что Чуя с Дазаем переглядываются. Накахара вздыхает. Он сам долгое время скитался по улицам, и что такое настоящий голод знает не понаслышке. Сидящий напротив них Ацуши так увлечен поглощением пищи, что не замечает их тяжелых взглядов, направленных на него. И то, что у него давно задрался рукав рубашки, обнажив старые следы ожогов, он не видит тоже.       У Чуи от злости бледнеет лицо. Он решает чуть позже заказать мальчишке еще одну порцию еды и что-то из сладкого – вряд ли в приюте Ацуши часто наедался досыта.       – Салфетки есть? – тихо интересуется Накахара у напарника, стягивая с ладоней перчатки.       – Нет, теперь тебе придется есть палочками, а не руками, как обычно, – отзывается Осаму. За его беспечностью в голосе скрываются чувства, близкие к накахаровским. Но они тревожат его не так сильно, как Чую, потому что тот знает, какого это, а он нет. Сидит и умирает от сдерживаемой ярости, изгрызая губы – Дазай точно знает, ему не нужно поворачиваться в сторону рыжего, чтобы увидеть это – мечтая придушить и переломать хребты тем, кто поднял руку на ребенка.       В своих эмоциях к другим Осаму все еще остается не до конца полноценным, но он старается. Правда старается, и потому что-то тянет и щемит у него в груди при взгляде на истерзанные руки мальчика с белыми волосами и глазами-фиалками. Дазай лениво выуживает из лапши кусочки мяса, задумчиво подперев подбородок рукой. Чуя тоже непривычно молчалив. После того, как он поблагодарил разносчика еды за миску воды для Кокоса, Накахара не проронил ни слова.       Дазай знает, что Чуя знает, что именно Ацуши тот, кого они ищут. Тигр, разоряющий рынки и лавки в Йокогаме уже полторы недели, и всего три дня назад объявившийся в этом районе. Осаму понял это из слов директора о звере, а тут как раз появился Ацуши, сбежавший после пожара и скитающийся по городу. Но Чуя? Наверняка догадался по его реакции, чертовски проницательная язва. Это заставляет Осаму довольно вздохнуть.       Изначально он планировал грубо вытрясти на мальчишку всю информацию, а затем за шкирку притащить его в агентство, и – та-дам – у Дазая появится свой кохай. Еще он помнит про свое обещание. Он, определенно, будет замечательным наставником. Но этот план не совсем годится прямо сейчас, потому что ему по-настоящему жалко Ацуши и потому что он…       – Не поверит, – отрывисто бросает Чуя. Осаму подскакивает от его строгого взгляда, сверлящего дыру в его лице. – И будет шокирован. Нужно действовать по-другому. Мягко показать. Ты понял?       Осаму думает, что ему нужно выучить какие-нибудь техники по защите своих мыслей от Накахары.       – Понял я, понял. Нужно написать директору.       – Уже, – Чуя пожимает плечами, отправляя в рот порцию лапши. Это короткое и бесстрастное «уже» так будоражит Осаму, что он вынужден облизать сухие губы и переключить все свое внимание на мальчика. Ацуши, закончив с первой порцией отядзукэ, немедленно приступает ко второй. Дазай тихо прочищает горло, растягивая уголки губ в мягкой полуулыбке. Он хочет спокойно поговорить с ребенком, не спугнув его своими расспросами.       Ацуши – приютный мальчишка, внутри которого прячется хищная, кошачья сущность; инстинкты самосохранения и осторожность вшиты ему под кожу. Они должны быть аккуратными.       – Ацуши, расскажи, пожалуйста, куда ты направляешься? – непринужденно интересуется кареглазый юноша, расслабленно откидываясь на спинку деревянной лавки.       Чуя, смотрящий к себе в тарелку, настораживается. Мальчик в ответ пожимает плечами.       – Вы ведь поняли, что я из приюта, верно? – прожевав рис, отзывается он. – У меня есть родственники в соседней префектуре. Найду подработку, накоплю немного денег на дорогу и поеду к ним. Буду надеяться, что они устроят меня куда-нибудь.       – Что за префектура? – быстро спрашивает Осаму, пробуя подловить мальчика на лжи.       – Сидзуока.       – Город?       – Симада, – не моргнув глазом, отвечает Ацуши.       Ложь.       – Почему ты сбежал после пожара? Тебя и еще нескольких детей разыскивает полиция, – отодвинув от себя пустую тарелку, Чуя опирается грудью на стол, слегка склоняясь так, чтобы его глаза были в уровне с лицом Накаджимы. Его голос звучит непривычно мягко.       – Не хочу жить в приюте.       – Это все причины?       – Да.       Снова лжет. Дазай и не рассчитывал, что мальчик бросится к ним с распростертыми объятиями. Уже тогда в библиотеке он сумел рассмотреть этот стальной блеск в его нежно-грустных глазах. Что ж, он пойдет с другой стороны и попробует узнать, что известно Ацуши про свою же способность.       – Раз уж речь зашла про откровения, то мы тоже кое-что расскажем, верно, Чуя? – Дазай обжигает кончик языка горячим чаем. – На самом деле мы детективы, и у нас есть задание.       Одна бровь Ацуши недоверчиво выгибается.       – Вы уже упоминали, что кого-то ищите. Вы можете говорить об этом со мной?       – Конечно. Без подробностей. Мы с Чуей как раз расспрашивали прохожих, чтобы узнать о местоположении кое-кого, – Дазай понижает голос.       – И кто вам нужен?       Чуя не вмешивается, рассчитывая на то, что Осаму знает, что делает. Тот выдыхает:       – Мы ищем тигра. Слышал что-нибудь о нем?       Палочки в пальцах Ацуши тихо звякают о фарфоровое дно чашки. Бывшие мафиози напрягаются, с интересом всматриваясь в реакцию мальчика, чтобы понять, знает ли он правду о звере. Светлые брови хмуро сдвигаются к переносице.       – Так вы хотите поймать тигра?       – Да? – нерешительно протягивает Дазай, слегка сбитый с толку его порывом.       – Отлично, потому что я тоже.       Мальчик тянется к карману, а затем его ладонь громко хлопает по столу. Парни переводят взгляд на предмет, зажатый в пальцах Ацуши и с удивлением замечают блеснувшее лезвие ножа, а затем недоуменно переглядываются между собой. Это… неожиданно.       – Что тебе известно об этом? – успокоив начавшего вертеться Кокоса, интересуется Чуя, взглядом указывая мальчику убрать оружие со стола. Он заберет его у Накаджимы при первой же возможности – ребенок должен прятать в карманах конфеты, а не украденный с кухни нож.       Тот подчиняется.       – Вы правда хотите поймать его? – уточняет Ацуши.       Новоиспеченные детективы одновременно кивают.       – Хорошо. Этот зверь дышит мне в затылок. Он приходит туда, где есть я. Он преследует меня, поэтому я не хочу ехать в новый приют – он снова найдет меня и станет портить жизнь. Если вы хотите его поймать – вам повезло. Он приходит ночью, разоряя все, что попадается на пути. Я буду вашей наживкой, и вы поможете мне поймать тигра, идет?       – Ты просто рушишь все шаблоны, – тихо выдыхает Дазай, нервно постукивая длинными пальцами по столешнице. Он кусает изнутри губу, раздумывая над тем, как легко все сложилось. Им даже не придется обманом затаскивать мальчика в безлюдное место, чтобы он смог обратиться, а после обнулиться исповедью, чтобы застать момент своей трансформации. Чудесно.       Эта прекрасная решительность в цветочных глазах, произросшая из горького опыта жизни. Именно та черта, которую Дазай уважает в людях.       – Какие шаблоны? – недоумевает Накаджима. Его глаза округляются при виде новой порции еды и нескольких дораяки. Чуя твердо указывает пальцем на принесенные блюда:       – Ешь.       Какие шаблоны? Осаму и сам не понимает, просто есть что-то противоестественное в том, как легко Ацуши предлагает им именно то, что они ищут. Им даже не пришлось подкупать его, что было бы довольно низко по отношению к ребенку без гроша за душой.       – Что же, тогда решено, – Дазай потягивается и поднимается на ноги, обходя лавку со стороны Чуи. Он присаживается на корточки рядом с суетливым щенком, давая тому облизать его шею, и жмурится. – Ночью пойдем ловить тигра, ты согласен, Ацуши-кун? Ты можешь не беспокоиться. Мы профессионалы, и мы будем рядом.       Накаджима, вцепившийся зубами в мягкую выпечку, несколько раз твердо кивает в ответ. Сегодня он избавится от своего кошмара, и тогда его будет ждать самая обычная, тихая жизнь простого человека, которой у него никогда не было.       Он не собирается плыть по течению. Он будет выгрызать путь собственными клыками.       

–––––––

             – Это закрытый склад, тигр еще ни разу не появлялся в помещении. Вы уверены, что он будет здесь?       Уверен ли Чуя, что призрачный зверь появится тут? О, безусловно. Когда он отходил расплачиваться в лапшичной, Осаму неслышно вырос за его спиной и тихим шепотом рассказал о том, что директор приюта взял с него обещание присмотреть за одним из воспитанников. Без имен, но все сходилось на Ацуши.       Во время короткого рассказа с бледных губ Осаму не сходила легкая полуулыбка, предназначенная для мальчика.       – Его почти наверняка запирали в подвале. И прижигали кожу, мы видели это, – легкий взмах руки и стеклянный смех, чтобы Ацуши не понял, о чем они говорят. Чуя стоял спиной к их столу, поэтому мог позволить злости исказить его лицо. – Он попал туда, потому что не справился в детстве со способностью и убил своих родителей. Что скажешь, Чуя?       Чуя ничего не сказал.       Сейчас, наблюдая за Ацуши, он замечает, что тот волнуется только из-за одной вещи – что тигр не появится вовсе. Судя по описанию редких свидетелей и масштабу разрушений, зверь чудовищно силен и опасен. То, что мальчишка переживает из-за отсутствия оборотня, делает ему честь.       – Ты можешь не переживать. Он появится.       Голос у Осаму расслабленный, без тени волнения. Чуя, присевший на корточки напротив Кокоса, переводит свой взгляд на юношу. Тот сидит на деревянном ящике, неспешно болтая свешенной ногой в воздухе. Черная рубашка оттеняет светлую, никогда не загоравшую из-за бинтов кожу, он похож на призрака, прячущегося в тени. Глаза темные, обсидиановые, смотрят в сторону, видя что-то свое в поглощенных ночным сумраком углах. Чуя даже не пытается расшифровать его взгляд. Он отходит в сторону, замечая, как через плотные облака проскальзывает молочно-белый свет полной луны и падает на пыльный пол, едва задевая щиколотки мальчика.       Сегодня он – безучастный зритель, главные роли достаются Осаму и Ацуши. В глубине пыльных ящиков слышится грохот, и занавес приподнимается – начинается игра.       – Вы слышали? – Ацуши машинально тянется к карману, намереваясь выхватить свой нож, но тот еще несколько часов назад перекочевал под чутким надзором Накахары в карман Дазая.       – Просто ветер, – беспечно отзывается Осаму, подбирая под себя согнутую ногу и упираясь руками в шершавую древесину за своей спиной.       – Я, кажется, оставил свой нож в том заведении, – рассеянно бормочет беловолосый мальчик, еще раз проверяя пустые карманы. – Дазай-сан, Накахара-сан, у вас есть оружие? Я хотел бы разобраться с ним сам.       Ты обязательно разберешься с этим чудовищем, милый ребенок, просто немного иным способом. Чуя поднимается на ноги, застывая статуей. Кокос, нагулявшийся за весь день, с частыми зевками располагается у его ног, белый, пушистый хвост тут же становится мышино-серым от грязи.       Несколько сильных порывов ветра окончательно разносят по небу клочки облаков. Внутри склада становится светло, как будто кто-то вкрутил лампочку, окрашивающую все в черно-белые цвета. У Чуи сводит скулы от нетерпения; это неправильно и несправедливо по отношению к Ацуши, но он хочет увидеть.       – Ацуши, – Осаму, наконец-то, спрыгивает со своего места, поднимая за собой в воздух небольшое облачко пыли. Он небрежно закатывает рукава рубашки, стягивает легкий плащ с плеч и убирает его в сторону. – Сейчас кое-что произойдет, но ты не должен пугаться, хорошо?       На лицо мальчика падает лунный свет, он тут же хватается за грудь, закашлявшись, словно подавившись им.       – О чем вы? Здесь становится душно, вы чувствуете?       – Послушай меня, – Дазай подходит ближе, делая несколько шагов вокруг Накаджимы, заставляя мальчика поворачиваться вслед за ним, так, чтобы замерший в углу Чуя оказался за спиной Ацуши. Это даже мило. – На самом деле тигр не преследует тебя. И его не нужно убивать. С ним нужно научиться справляться, понимаешь? Зверь не охотится за тобой, ты просто не можешь принять его, как часть самого себя.       – Что… – Ацуши сгибается пополам от надрывного кашля, его тело начинает подрагивать в судорогах и спазмах.       – Сейчас ты превратишься в тигра, но я буду рядом. Моя способность не даст тебе выйти из-под контроля, дыши глубже, – мягко произносит Дазай, внимательно наблюдая за корчащимся мальчиком, стараясь внушить ему немного спокойствия. Его лицо непроницаемо, лишь глаза настороженные, цепкие. Он бросает быстрый взгляд на Чую, замечая его напряженное лицо, и приободряюще подмигивает. – Ацуши?       В этот момент поясница мальчика неестественно выгибается, слышится тихий хруст позвонков, меняющихся, ломающихся в агонии, ногти Накаджимы впиваются в собственные щеки. Чуя не дышит, уже абсолютно точно готовый ко всем чертям послать и задание, и всю их затею, чтобы эта пытка прекратилась, но тут он зажмуривается, ослепленный темно-синей вспышкой. Сделав шаг вперед, отступает на два назад, убирает с лица прикрывшую глаза ладонь и видит огромное, белое нечто.       Глаза распахиваются от ужаса и восхищения. Он многое успел повидать в мафии, но исполинский снежный барс, представший перед ним сейчас, подвергает Чую в благоговейный трепет. Животное огромно, в холке, пожалуй, будет выше него. Лапы тяжелые, покрытые густым латунным мехом, за которым прячется испещренное и ярящееся мышцами тело. Чернильные полосы, длинный, хлестающий животное по бокам хвост и пасть, чертовски огромная, влажная пасть, искаженная диким оскалом в десяти шагах от восторженно замершего Осаму.       Это жутко. От барса исходит слабое синие мерцание, а воздух вокруг дрожит от его тяжелого дыхания и утробного, вибрирующего рычания в легких. Дух захватывает, когда зверь, припадая на передние лапы, готовится к броску. Фигура Дазая кажется совсем хрупкой и тонкой на фоне разбушевавшегося животного, Чуя немеет, видя, как с громким ревом оно бросается на не двигающегося юношу. Он может представить, как белоснежные клыки впиваются в изящную шею, перекусывая ее одним движением челюсти, как вспененная слюна, перемешанная с брусничной кровью, будет литься и стекать по груди Дазая, как его изожжено-карие глаза распахнутся от удивления в последний раз, а губы раскроит неизменная колкая усмешка.       Но этого не происходит. Осаму успевает отпрянуть в сторону, и взбешенное животное, потеряв равновесие, врезается телом в пустой ящик. Летят щепки, пыль заволакивает воздух, все трещит и приходит в хаос от яростного рева барса. Щенок, замерший, жмется к ноге Чуи, и тот отрешенно поглаживает его за ухом.       – Что, больше не хочешь играть с ним? – сипло интересуется у Кокоса Накахара, не сводя взгляда со вскакивающего на лапы тигра. Зря он открыл свой рот. Зверь, утробно зарычав, резко оборачивается на его голос. Блестят злобные, цитриново-желтые глаза, от взгляда которых у Чуи невольно сжимается желудок.       Осаму, заскучавший в стороне, громко хлопает в ладоши, привлекая внимание к себе.       – Эй, Ацуши! – хрипло кричит он, задыхаясь от пыли. – Кис-кис, пора закругляться, наше агентство не потянет штрафы за разрушенное тобой имущество.       Низко рыкнув, барс меняет направление, снова бросаясь в сторону Дазая. Тот закусывает до крови губы, глядя, как огромное животное несется на него, готовое растерзать его тело. Он протягивает руку, словно намереваясь приласкать взбешенного тигра, и это выглядит сюрреалистично – такое тонкое запястье, кукольно-хрупкое по сравнению с ревущим монстром, который, кажется, вот-вот переломит ее.       Но стоит Дазаю кончиком пальца прикоснуться к шерсти барса, как тот замирает, охваченный аквамариновым, холодным светом. Лицо Осаму, объятое этим свечением, выглядит безумно; человек, способность которого ничего не дает, лишь отбирает, уравнивая всех перед собой. Улыбка замирает на губах Дазая, сердце Накахары останавливается в груди от нехватки воздуха – он забыл, что должен продолжать дышать.       – Вот так.       Шерсть, клыки и ярость исчезают. Ацуши благодаря «исповеди», для которой не существует исключений, возвращает себе прежний облик, но находится без сознания. Его ноги так резко подкашиваются, что Осаму еле успевает подхватить его у самого пола. На короткое мгновение Накахаре кажется, что юноша просто оттолкнет мальчика от себя, но затем замечает его лицо и понимает, что он ошибается.       Дазай смотрит на череду ожогов по всему предплечью мальчика. Он бесстрастно рассматривает старые следы от раскаленного железа, те, которые успели затянуться и побледнеть. Но есть здесь и недавние. Заботился ли кто-то о нем в приюте? Следил ли за тем, чтобы тот не испытывал голод? Через потертую ткань проглядывают очертания ребер и острых плеч, Дазай уверен, что ребенка недокармливали. Еще раньше на запястьях он заметил следы, словно кто-то надолго сковывал его. Это из-за способности? Зачем ему прижигали кожу? Почему он решил украсть нож?       Светлые брови ребенка хмурятся даже сейчас. Инстинкты и привычки, не покидающие его даже в обмороке и, наверное, во сне, заставляют его чувствовать напряжение.       Почему он скитался совсем один по огромному городу, пока они не нашли его? У Дазая во рту горько, как от полыни. Ему кажется, что он может понять Ацуши.       Что есть в жизни у этого тихого мальчика с грустными глазами-фиалками, прячущегося ото всех в библиотеке, сбегающего, чтобы не доставлять неприятности, спящего на улице вместе с бродячими псами, сжимая во сне столовый нож?       Самое трепетное, самое волнительное и бередящее душу ощущение колышется в груди, когда он понимает, что в силах изменить это. Сам. Хотя бы для Ацуши сделать то, что в свое время для него никто не сделал. Хотя бы для одного человека.       – Эй, мальчик-тигр, – тихо зовет он, устало опускаясь в светлых брюках на бетон. Голову Ацуши он перекладывает к себе на колени. – Давай, проснись.       Он слегка потряхивает его за плечи, но веки мальчика все равно плотно смежены. Чуя подходит к ним сзади, плавно приседая на корточки. Рука, свободная от перчатки, невесомым движением убирает несколько седых прядей с лица Ацуши.       – Еще одна несправедливо искалеченная способностью жизнь, – горько усмехается Дазай. Он не оборачивается к Накахаре, лишь вжимается плечом в его бок. – Сколько их таких в мире?       – О чем ты думаешь сейчас? – хрипло выдыхает бывший исполнитель.       – Ни о чем.       Он думает об Одасаку, убитом выстрелом, а затем воскресшем для того, чтобы снова умереть; о Ремарке, лишившемся всего из-за своей способности и из-за него, Дазая; думает о Флагах, ставших разменной монетой в погоне за даром Чуи; о девушке, насаженной на ледяные пики своей же способности; о Тачихаре и Гин, Доке, которые не заслужили того, что с ними произошло; об Иване, который, казалось, был рад принять смерть, только бы не возвращаться в кипарисовую аллею. О Чуе. О себе.       – Ни о чем, – еще раз повторяет он сам для себя и легко похлопывает Ацуши по щекам. – Кажется, он слишком вымотан после перевоплощения. По крайней мере, теперь мы точно уверены, что он тот самый разыскиваемый эспер. Видел, как ломалось его тело?       – И видел, и слышал, – скрипя зубами, кивает Чуя. – Давай, надо отвезти его.       – Куда? В общежитие? – Осаму поднимает усталый взгляд. Накахара, вырывая немного времени для них, ласково накручивает на свой палец каштановую прядь, несильно потянув ее на себя, а затем качает головой:       – Нет. Пусть сегодня переночует у нас. Я бы не хотел, чтобы он проснулся совсем один в незнакомом месте после всего, что ему пришлось перенести.       Дазай не возражает. Он, вопреки всему, что знает о себе, ловит себя на схожем желании.       – Надеюсь, он не посчитает, что его украли педофилы и не загрызет нас во сне, – вздыхает он.       – Попробуй не приставать к нему со своими глупостями и тогда, возможно, он сочтет нас за нормальных людей.       – Он видел, как я на спор полез в реку искать твой бумажник. Он не сочтет нас за нормальных людей ни при каком раскладе, – фыркает Осаму, длинная челка щекочет ему нос.       Чуя долго и неотрывно всматривается в его лицо, а затем, слегка запрокинув голову, разражается тихим смехом.       – Ты абсолютно прав.