всполохи света на потухших щеках

pink - fuckin’ perfect

      Ацуши снова стоит на сером берегу промышленной реки. Ему нужно достать из воды свой бумажник, он даже видит его очертания в нескольких шагах от себя. Придется лезть в воду. Она ледяная, как первый январский снег, но ничего не поделаешь.       Вздохнув, Накаджима залезает левой ногой в реку и тут же рвано выдыхает через сжатые зубы – вода кусается низкой температурой. Он все тянется и тянется за своим бумажником, а ногу все сильнее сводит от нестерпимого холода. Ацуши пытается стрясти с колена попавшие брызги, чтобы хоть немного спало колючее онемение, но в итоге, достав кошелек, продолжает хромать по берегу, недоумевая, что происходит с его ногой.       В бумажнике лежат детские наклейки с тиграми. Превосходно, они, определенно, стоили всех его усилий. Накаджима расстроено выбрасывает бумажник обратно в воду и просыпается в незнакомой комнате.       Несколько раз медленно моргнув, мальчик намеревается подняться, но вдруг понимает, что вне сна его нога тоже живет отдельно от него. Скосив глаза, Ацуши замечает причину происходящего – увесистый белый ком в лице Кокоса мирно распластался на его конечности, отчего она затекла. Кажется, он успел напустить во сне немного слюней на ногу Ацуши. Что ж, щенок слишком мил, чтобы возражать против этого.       Зато еще один свидетель пробуждения мальчика выглядит так, словно это утро совсем скоро станет для Ацуши последним.       – Кис-кис, – неуверенно шепчет Накаджима, приподнимаясь на локтях, не сводя взгляда с огромного рыжего кота, сидящего в его ногах. – Не помню, чтобы я мучил твою семью или каких-либо кошек в целом, почему же ты так на меня смотришь?       Кот одаривает его полным презрения взглядом. Ацуши даже на тараканов в приюте смотрел с большей теплотой и приязнью. Ладно, он наверняка сможет пережить тот факт, что его ненавидит чей-то кот. Медленно сев, Ацуши с удивлением обнаруживает, что он находится в кровати – застеленной свежим постельным бельем, мягкой кровати. Что-то новенькое.       В голове проносятся смутные воспоминания минувшего вечера, отчего мальчик непроизвольно вздыхает. Выходит как-то жалобно и слишком громко, и от этого звука просыпается Кокос, неохотно перелезая с ноги Ацуши на кровать и потягиваясь. Окончательно проснувшись, щенок, радостно помахивая хвостом, напоминающим огромное опахало, лезет к Накаджиме, твердо намереваясь умыть его лицо своим языком. Ацуши зарывается носом в белую шерсть, вдыхая в себя теплый запах лайки.       – Мяу, – угрожающе произносит кот, размахивая хвостом. Кокос моментально переключается на рыжее животное, принимаясь весело вылизывать его затылок. Удивительно, но кот, похоже, вовсе не возражает, лишь прикрывает свои совиные глаза. На приплюснутой морде появляется удовлетворенное выражение.       Даже самое злобное исчадие ада вряд ли способно устоять перед обаянием Кокоса.       Вяло поразмыслив над этой темой, Ацуши потягивается, хрустя позвонками, и встает, слегка припадая на затекшую ногу. Шумный ворох белой шерсти вперемешку с рыжей тут же кубарем слетает с кровати вслед за ним. Кот с беспощадностью хищника впивается зубами в ногу приофигевшего Накаджимы – на него еще никогда не охотились кошки. Затем Кокос вместе с прислужником сатаны исчезают за полуоткрытой в комнату дверью, и Ацуши, потирая свою многострадальную ногу, плетется вслед за ними.       Это квартира тех сумасшедших детективов? Интересно, зачем им понадобилось притаскивать его к себе домой. Если Ацуши и представлял хоть какую-нибудь ценность, то только в разобранном виде на лавках черного рынка. Вряд ли те двое были продавцами органов или мафиози. Хотя…       Он выходит из комнаты, уныло осматриваясь по сторонам. Уютное жилье. Достаточно чистое, несмотря на разбросанные по полу тут и там вещи, обставленное со вниманием к деталям, и пахнет здесь чем-то сладким и свежим, Ацуши этот запах незнаком. Эта квартира совсем не похожа на приют, в котором он рос.       Неуверенно замерев на месте, он прислушивается к голосам, доносящимся из другой части квартиры. Никакой настороженности или агрессии в них не слышится, поэтому Ацуши спокойно идет в их сторону и оказывается на кухне.       – О-о, доброе утро! – тут же подскакивает на стуле Дазай, растягивая губы в сверкающей улыбке, а затем довольно жмурится – рядом с ним на столе сидит пестрая кошка, с громким урчанием потирающаяся о его руку. Весело помахав в воздухе свободной ладонью, он пинает ногой еще один стул в сторону Ацуши. – Присаживайся, скоро будем завтракать.       – Завтрак уже давным-давно был бы готов, если бы ты перестал развлекаться с Порцией и помог бы нам, – замечает Накахара, бешено орудующий ножом возле кухонного гарнитура. Рядом с ним, любопытно вытянув нос в сторону Накаджимы, стоит мальчик в белой футболке и шортах. На вид он не старше самого Ацуши.       – Доброе утро! Чуя-сан и Осаму-сан все рассказали про тебя. Невероятно, у тебя и правда волосы совсем как снег, – восхищенно восклицает веснушчатый мальчик. Он быстро снимает с себя фартук и подходит ближе, вежливо кланяясь. – Кенджи Миядзава.       – А твои волосы цветом похожи на пшеницу. Накаджима Ацуши, – слегка улыбнувшись, кланяется в ответ он.       – На тебе моя одежда, я иногда остаюсь у Чуи-сана и Осаму-сана, когда в общежитии становится совсем скучно или когда там отключают свет. Надеюсь, что ты не против? Она чистая, я не надевал ее с тех пор, как постирал, – продолжает Кенджи, видимо, искренне обеспокоенный тем, что Ацуши может быть неприятно.       Мальчик, медленно поморгав, только сейчас осознает, что он спал не в своей приютской одежде. Его притащили в чужой дом, переодели и уложили спать, а он даже не проснулся? Ацуши становится не по себе.       – Э-э, спасибо большое, – невнятно произносит он, осторожно присаживаясь на краешек стула. Дазай, кажется, хочет прожечь в нем дыру своими широко распахнутыми глазами. В них отражается солнечный свет, льющийся из окна, поэтому сегодня они кажутся Ацуши не черными, а тепло-шоколадными.       – Мы почти закончили. Коржик, убавь огонь под мясом, – Чуя, у ног которого вьется Кокос, выглядит самым бодрым и собранным из всех. У Дазая на голове взлохмаченный ужас и колтуны, и он время от времени заразительно зевает. А у Кенджи футболка вывернута наизнанку, наверное, не обратил на это внимания спросонья. – Осаму, продолжай.       Юноша мигом оживает.       – Я беру с собой в поход Порцию, – нежно воркует он, потираясь щекой о бок кошки.       – Я беру с собой в поход Куникиду-сана? Он очень умный, а его ежедневник может столько всего полезного создать, – задумчиво предполагает Кенджи, ныряя под рукой у Чуи и доставая с полки чай. По кухне витают запахи пряного мяса, острых солений и жареных яиц, Ацуши громко сглатывает слюну.       – Да, ты идешь со мной в поход, – Осаму кивает с таким энтузиазмом, что Накаджима начинает беспокоиться за благополучие его шеи. – Чиби?       – Мм, я беру с собой в поход себя? – не оборачиваясь от плиты, спрашивает Чуя.       – Неа, ты остаешься дома. Я беру с собой в поход… – Осаму задумчиво закусывает губу, – шкаф.       – Чего, какой еще нахрен шкаф? – недовольно хмурится Накахара. Он, наконец, разворачивается лицом к Дазаю, и, несмотря на то, что в его руках зажата обычная деревянная лопатка, выглядит это так, как будто он способен убить ею как минимум троих человек. – Между гробом, Куникидой и шкафом нет вообще никакой связи!       – А вот и есть, – упрямится Дазай, раскачиваясь на стуле вместе с Порцией на своих коленях. Пельмешек ласково дерет когтями низ его пижамных штанов.       – Нет, ее нет, ты просто пудришь нам мозги, – рассерженно шипит Чуя.       – Ладно, хорошо, я скажу: я беру с собой в поход только то, что выше ста шестидесяти сантиметров.       – Ты же сказал, что берешь с собой Порцию!       – Я никогда бы не пошел в поход без своей кошки, – терпеливо объясняет Осаму, пожимая плечами. – А вот ты бы остался дома.       – Напомни больше никогда в жизни не играть с тобой в эту игру, – устало вздыхает рыжий парень, качая головой из стороны в сторону. – Ацуши, ванная прямо по коридору и налево, умойся и приходи завтракать. Там в ящике под раковиной есть новые зубные щетки, можешь воспользоваться.       – Спасибо, – кивает мальчик, неуверенно выходя из кухни. Все происходящее похоже на странный сон, начавшийся еще вчера днем. Незнакомые люди, обладающие способностями; сам он, превращающийся в тигра, которого так долго искал и ненавидел; чужая кровать и квартира с целым зверинцем. Интересно, Кенджи тоже работает детективом?       И что теперь со всем этим делать дальше? Эти люди добры и внимательны к нему. Какова их цель? Вдруг, они тоже могут пострадать из-за него? Судорожно сплюнув в раковину вспененную зубную пасту, Ацуши, тяжело дыша, встречается глазами со своим отражением в зеркале. Вид у него испуганный и недоверчивый, он смотрит себе за спину, ожидая увидеть там несколько высоких, темных фигур.       Но там пусто.       – Кстати, а вы знали, что рост самого высокого австралопитека, следы которого удалось обнаружить ученым, всего лишь сто шестьдесят пять сантиметров? Вы никогда не угадаете, какое имя ему дали, – это Дазай продолжает беззаботно болтать на кухне, когда туда возвращается Ацуши. Юноша полностью игнорирует то, с какой агрессией Накахара ставит на стол его порцию завтрака. – Ему дали имя «Чуи». Чиби, не бей меня, клянусь, это чистая правда, я вчера утром случайно прочитал!       Чуя все же принимает решение несильно треснуть Дазая по всклокоченной макушке. Тот тихо посмеивается, даже не пытаясь отстраниться. Он поджимает под себя одну ногу, удобнее усаживаясь на стуле, и громко отпивает чай из кружки. Кенджи помогает Чуе расставить множество тарелок на столе. Ацуши внутренне удивляется, видя, как Накахара ставит перед ним завтрак.       Конечно, он не думал, что его станут морить голодом, но все же о нем мало кто заботился в приюте. То, как Чуя мимоходом потрепал его по голове, заставило желудок мальчика болезненно сжаться.       – Всем приятного аппетита! – хлопает в ладоши Осаму. Звук спугивает рыжего кота, и он недовольно прячется под столом, планируя свои дальнейшие пакости. – Кенджи, твои тамагояки просто чудо.       – Моя бабушка всегда добавляет немного тмина в конце, и я делаю так же, – лицо мальчика озаряется такой радостной улыбкой при упоминании своей бабушки, что Ацуши надолго засматривается на него. Помимо его воли перед глазами встает лицо улыбающейся няни. Она погибла в пожаре. Из-за него.       – Эй, мальчик-тигр, как спалось? – неторопливо поддевая омлет палочками, спрашивает Чуя, подперев щеку ладонью. – Помнишь что-нибудь из вчерашнего?       На фоне негромко играет радио, включенное на ноутбуке, слышится стук приборов по доньям тарелок. Ацуши тихо откашливается.       – Да, я помню, что превратился в тигра, но почему вдруг так крепко заснул – вспомнить не получается, – отвечает он, глядя в тарелку. В ушах снова и снова звучит утробный рык, а губы подрагивают, словно они опять хотят исказиться в оскале. – Получается, что все проблемы в приюте всегда были только из-за меня.       Плечи мальчика сникают, а взгляд аметистовых глаз становится стеклянным и далеким. Осаму и Чуя одновременно хмурятся, но затем Дазай шумно придвигает свой стул ближе к столу, упираясь в деревянный край животом и, отодвинув от себя тарелку, принимается барабанить пальцами по столу.       – Слушай, у нас к тебе есть несколько вопросов, – серьезно сообщает он.       Ацуши выпрямляется, готовясь внимательно слушать. В голове только одна мысль – если они и правда детективы, то ни за что не отпустят его ходить по улицам и причинять вряд людям. Может, оно и к лучшему.       Его же не усыпят, верно? Или как обычно поступают с одаренными, которые ступили не на ту дорогу? Ацуши ничего не знает про мир эсперов, кроме того, что он адски несправедлив.       – Итак, первый вопрос, – Дазай понижает голос, глаза заговорщицки блестят прожженным медом. – Ты умеешь мурлыкать?       – Что? – Накаджима опешивает. Он ожидал чего угодно, но только не подобного вопроса. – Нет, не умею. А должен?       – Тебе лучше знать, – откликается Осаму. – Ладно. Ты можешь понимать кошек?       – Нет…       – А шипеть умеешь? Рассерженные тигры обычно шипят.       – Не умею.       – Так, хорошо. И последний, самый главный вопрос: ты знаешь, как поймать тигра в клетку?       – О нет, умолкни, ну пожалуйста, – громко стонет Чуя, закатывая глаза. Кенджи, быстро управившись с едой, сонно моргает, пытаясь сосредоточиться на нити разговора, которой попросту нет.       Не заметив, как быстро отвлек его Осаму от ненужный и тягостных мыслей, Ацуши приподнимает бровь.        – Дазай-сан, я только вчера узнал, что могу превращаться в огромного, дикого тигра. Вам бы не помешало быть немного тактичнее, – бледно улыбнувшись, замечает он.       Осаму недоумевает:       – В моем словарном запасе нет такого слова. Как ты сказал? Мне не помешает быть немного трагичнее? Токсичнее? Не понимаю.       Накаджима переводит умоляющий взгляд на Чую. Тот несколько раз взмахивает в воздухе кистью с зажатыми в ней палочками.       – Я знаю, просто смирись с ним. Ладно, если все поели, то у нас куча дел впереди. Коржик, вы вместе с Ацуши идете гулять с Кокосом, только не отпускайте его со шлейки. Дазай, – он делает паузу, дожидаясь, когда юноша поднимает на него скорбный взгляд, предвидя, что сейчас его заставят что-то делать, и безжалостно отрезает: – ты моешь посуду.       – А ты что будешь делать? – уныло интересуется Осаму. Он явно не испытывает восторга от перспективы остаться один на один с горой посуды.       – Ясное дело – отдыхать, – невозмутимо сообщает Чуя и, весело подмигнув Дазаю, уходит в гостиную, забирая вместе с собой не сопротивляющегося кота.       – Рыжий изверг, – ворчит он. – Так, мальчики, планы меняются. Кенджи, ты идешь гулять с Кокосом, а Ацуши остается мыть…       – Не смей спихивать на других свои обязанности! – орет всеслышащий Накахара откуда-то из глубин квартиры, Дазай лишь скрипит зубами в ответ: Чуя готовил завтрак, вполне справедливо, что его заставляют мыть посуду.       Отправить зажатого Ацуши прогуляться вместе с Кенджи было стратегически важным решением. Юный Миядзава обладает невероятным даром расположения к себе других людей, поэтому ни Чуя, ни Осаму не удивляются, когда эти двое возвращаются через полчаса, не переставая оживленно болтать друг с другом. Кокос, никак не желающий отходить от Ацуши во время прогулки, переключает свое внимание на Порцию, и как только мальчик снимает шлейку, бросается к ней, игриво прикусывая кончик ее хвоста.       К этому времени Дазай, через стенания и жалобы, заканчивает с посудой, и они все вместе усаживаются в гостиной с включенным на фон телевизором. Это так сильно не похоже на обычную жизнь Ацуши, что тот снова замыкается в себе, поглощенный колючим чувством вины и… тоски. Да, пожалуй, что тоски – это все хрустальная крошка на его ресницах – чужая забота, сытный завтрак из блюд, которых он никогда не пробовал, ощущение того, что им искренне интересуются. Она рассыплется, как только он моргнет.       Это не его жизнь. Это спокойствие никогда не будет принадлежать ему.       Ацуши наблюдает за Дазаем, который зависает в своем телефоне. Каштановая прядь заправлена за ухо, он увлеченно кусает кончик большого пальца, усевшись на диване. Чуя сидит рядом с ним, вычесывая густой мех рыжего кота, и что-то тихо бормочет. Кенджи, поджав под себя ноги, допивает холодный чай, сидя в кресле – он смотрится здесь верно, правильно, потому что принадлежит этому миру, этой квартире и этим людям.       А Ацуши нет. Он из мира бедности, жестокости и одиночества. Это именно то, к чему он привык, и даже если он совсем немного грустит сейчас, ощутив во рту вкус жизни, которой у него никогда не будет, то это ненадолго – он просто заглянет за занавес, понаблюдает за тем, как бывает у других людей, и опустит его снова, без сожалений и жалости к себе.       У него есть он. Большего ему и не надо для того, чтобы выжить.       – Вы знали, что корова может подняться по лестнице, но не может с нее спуститься? – Осаму недоверчиво косится на свой телефон, а затем отбрасывает его в сторону. – Это иронично.       – Нет здесь ничего ироничного, простая анатомия, – возражает Чуя, аккуратно вычесывая кота.       – Нет, это ирония, – Дазай пихает его локтем в бок. Пельмешек угрожающе шипит на коленях Накахары. – Ладно, вернемся к нашим насущным баранам. Или коровам, кто вам больше по вкусу. Я вообще предпочитаю курицу… Ацуши, Кенджи успел рассказать тебе о Вооруженном детективном агентстве?       Мальчик утвердительно кивает, неловко складывая руки на своих коленях. Они кажутся ему потяжелевшими, и Ацуши устает думать, куда их лучше деть.       – Ага, замечательно. У тебя ведь нет никаких родственников в Симаде, верно?       – Верно, – нехотя соглашается Накаджима.        – В приют ты тоже не хочешь, – задумчиво растягивает слова Дазай. – Вряд ли мы можем отпустить тебя и дальше разгуливать по Йокогаме, твоя способность, которую ты не контролируешь, слишком опасна. Мы можем предложить тебе место в нашем агентстве. Так твоя сила будет приносить пользу, а не вред, что скажешь?       Накахара спихивает кота со своих коленей на диван, а затем тянется к пачке сигарет, лежащей на тумбочке, но передумывает. Его синие, проницательные глаза с любопытством устремляются на замешкавшегося Ацуши. Теперь они на пару с Дазаем пристально заглядывают в его лицо – Кенджи тихо дремлет в кресле после сытного завтрака.       – У меня ведь нет выбора, верно? – вдруг спрашивает Ацуши, возвращая им спокойный взгляд.       – Верно, – кивает Дазай. Он становится серьезным, черты лица расслабляются, словно он слишком долго улыбался через силу. – Его у тебя нет.       – Зачем ты это говоришь? – хмурится Чуя. Он раздраженно смотрит на своего напарника.       – Потому что это правда. У нас есть задание – выловить опасного эспера. Если мы сообщим, что так и не разыскали тигра, то им совсем скоро займется Особый отдел, а ты не хуже меня знаешь, чем это обычно заканчивается, Чуя. Конечно, если Портовая мафия не захочет прибрать его к себе еще раньше, – жестко отрезает Дазай. – Ацуши, к сожалению, давно повзрослел и все прекрасно понимает. Мы должны быть честны, – он переводит тяжелый взгляд на напрягшегося мальчика, складывая руки на груди, – если ты не присоединишься к агентству, где твою силу будут держать под контролем, то совсем скоро можешь оказаться там, где тебя сломают.       – Каким образом в детективном агентстве смогут держать мою силу «под контролем»?       Дазай внутренне улыбается: мальчик задает верные вопросы, это похвально. Он цепкий, иначе бы не выжил – Осаму это нравится, но он сохраняет на лице бесстрастное выражение. Слегка наклонив голову, он поднимает вверх указательный палец:       – Первое – моя «исповедь», с ее помощью я обнуляю способности других эсперов. Вчера ты набросился на меня, и я отменил действие твоего дара, – кончик указательного пальца мерцает аквамариновым отсветом, юноша поднимает еще один палец: – Второе – способность нашего директора, которая распространяется на тех, кто вступает в агентство. «Все люди равны» позволяет ему контролировать силу своих подчиненных. Ну и третье – коллектив. Ты будешь все время находиться среди опытных эсперов, и сможешь подчерпнуть для себя много полезного, так как для тебя этот мир в новинку. Они будут во всем поддерживать тебя, ты больше не будешь один на один со своими проблемами.       Чуя лишь слегка меняет положение головы, поворачиваясь к Осаму, но теперь он может видеть его лицо краешком взгляда. Последние слова юноши заставили его внимательнее присмотреться к Дазаю. Он так долго противился детективам, не доверяя и не подпуская их, что Накахара упустил тот момент, когда Осаму пересек грань отрицания.       – Что от меня требуется? – в голосе Ацуши сомнение, и это мягко сказано. Он интересуется просто так, чтобы поддержать разговор. Ему ли не знать, к чему приводят ложные надежды.       – Пройти небольшой экзамен, – хрипло выдыхает Накахара, откидываясь на спинку дивана. Ему чертовски хочется вцепиться в пачку сигарет, но курить при Кенджи и Ацуши он не станет. Приходится терпеть. – Небольшая формальность, чтобы «запятнать» себя для способности Фукудзавы-доно.       – И это действительно поможет мне контролировать способность?       Дазай кивает.       – Так что ты скажешь?       – Есть кое-что еще, – начинает Ацуши, но резко замолкает.       Он смотрит на Накахару, вальяжно раскинувшегося на диване. На рыжего кота, Кокоса и мирно спящего Кенджи. На Дазая, который терпеливо ждет его ответа. Затем вспоминает няню, огонь, несколько мрачный теней, тянущих к нему руки. Влажная ладонь у его рта, когда он в своей постели и грубое «не смей двигаться», обоснованный страх преследования; голод, деготь, тревога, страх, отчаяние.       – Ацуши? – горячая ладонь Накахары опускается на его нервно сжимающиеся пальцы, мальчик крупно вздрагивает. – О чем ты еще не рассказал нам?       – Ни о чем, – слишком поспешно отвечает он и улыбается. Никто ему не верит. – Я хочу попробовать пройти экзамен. Меня возьмут на работу, несмотря на возраст?       Чуя раздраженно фыркает, кажется, для него это больная тема.       – Не волнуйся, что в мафии, что в агентстве никто этим не интересуется, – ворчит он, поднимаясь на ноги. – Ладно, пора на работу. Надо будить Коржика, иначе он так весь день может проспать.       В мафии? В той самой Портовой мафии, о которой он слышал даже в стенах своего приюта? Вот прям в той самой… Заметив, что Дазай, лениво потягиваясь, тоже поднимается на ноги, Ацуши, повинуясь порыву, осторожно ловит его за подол футболки.       – Дазай-сан, – еле слышно спрашивает он, удостоверившись, что Чуя сидит в отдалении от них и легко тормошит Кенджи за плечо, – так как же мне поймать тигра в клетку?       Осаму растерянно моргает несколько раз, а затем тихо смеется. В его глазах плавится странная теплота.       – Никак, Ацуши, тигры бывают только в полоску. Твоего тигра мы не будем ловить, а научимся взаимодействовать с ним, идет? – он наклоняется, ласково щелкая пальцами по кончику его носа. Он делал это миллион раз с Чуей, вкладывая в этот жест – как и во многие другие – то, что он не может обычно выразить словами; на его языке это всегда означало поддержку.       Дазай ненамного старше тех детей, которые жили в приюте вместе с Ацуши, но он разительно отличается от них. В его жестах, чертах лица, на дне зрачков столько всего темного и недоступного, горького, что делает его похожим на утомленного жизнью, когда-то пережившего страшные страдания человека. Но при этом от него почти не пахнет кровью; в первую встречу Ацуши чуть не задохнулся от этого запаха. Они с Накахарой слишком взрослые, постаревшие в свои двадцать лет, но в этом доме рядом с ними Ацуши чувствует себя в безопасности.       Он мягко улыбается.       – Идет. Дазай-сан, а этот экзамен… Он будет сложным, вы что-нибудь знаете?       Осаму беспечно отмахивается. Конечно же, он знает не «что-нибудь».       – Брось, это будет проще, чем сходить в парикмахерскую. Хорошо, вот тебе дополнительная мотивация: когда ты вступишь в агентство, я стану твоим наставником, – лучезарно улыбается Осаму. Его голос звучит так, как будто он сообщает Ацуши самую радостную новость в его жизни. – Будешь звать меня Дазай-сенсей?       – Ты должен был воодушевлять ребенка, а не вгонять его в беспросветный ужас! – снова доносится голос Накахары.       – Тебя вообще никто не спрашивал, – Дазай кричит в ответ, а затем громко хлопает межкомнатной дверью. Он возвращает на лицо миролюбивое выражение. – Ну что, готов? Не волнуйся, этот экзамен будет сущим пустяком.       

––––––

      Возможно, у Ацуши искаженные понятия этого мира. В его представлении пакет на голове и ощущение связанных за спиной рук никак не соответствуют выражению «сущий пустяк». Да и темный подвал не выглядит как место, посетить которое проще, чем парикмахерскую. Ладно, допустим, попасть сюда было довольно-таки просто – его скрутили и притащили в это подземелье против его воли. Но вот покинуть это место не кажется чем-то обыденным.       Ацуши приходит к выводу, что Дазай до смерти боится парикмахерских.       – Слыш, парень, мы знаем, что у тебя есть информация, которая нужна нашему боссу. Если щас же не расскажешь нам о последнем деле детектишек, мы тебе все кости переломаем, ты понял?       Трое парней, несильно старше самого Ацуши, синхронно хрустят костяшками. Мальчик начинает думать об индюках и не дававшем ему покоя вопросе: как эти птицы умудряются синхронно кулдыкать, даже когда они не видят друг друга? Эта троица ведет себя так же, как и домашние птицы, поэтому Ацуши невольно улыбается, развеселившийся от этой аналогии.       – Ээ, сейчас-то мы выбьем с твоей рожи эту улыбку.       Накаджима вздыхает. Ну почему у него вечно все идет тигру под хвост?       

–––––––

      – Примерно сейчас Ацуши-куна тащат в подвал с мешком на голове, – бодро сообщает Дазай, развалившийся на своем столе. – Если он не раскроет доверенную ему информацию через несколько часов, то его выпустят.       В агентстве воцаряется гробовая тишина, хотя секунду назад Наоми так громко рассказывала Йосано про выставку животных, которую она посетила с подругами, что Осаму своих мыслей не слышал. Именно поэтому он решил немного разрядить обстановку.       Судя по гневному возгласу Акико, которая тут же смяла и швырнула в него лист бумаги, в какой-то степени ему это удалось. Следующим недовольным становится Куникида.       – Какой еще к черту подвал? Ты же говорил, что у тебя есть знакомый в Отделе, и что он просто устроит парню допрос? Не было никакой речи о подвале, Дазай.       – Ну да, я так сказал. Анго не брал трубку, что, кстати, очень странно… Поэтому я попросил Хироцу-сана помочь мне с организацией. Да ну что вы так смотрите на меня? – продолжает недоумевать Осаму, замечая на себе все больше недовольных взглядов. Даже Харуно, с которой он недавно повадился каждые полчаса делать перерыв на чай, сейчас смотрит на него с осуждением. – Ладно вам, Отдел или Портовая мафия – какая разница?       Под негодующий гул детективов он лишь пожимает плечами и снова погружается в чтение документов. Что-то с данными этой разведки не так. Он доверяет Верлену как минимум потому, что у того нет никаких мотивов покрывать крыс. Тогда почему где-то здесь концы с концами не сходятся?       Он молча тянется за очередным печеньем. Песочное тесто крошится и тает в пальцах, вишневый джем мягко разливается по языку. Вот та самая фотография Гончарова. Около парикмахерской. Картина пугающая, потому что сразу несколько источников открытой ненависти Осаму находятся на одном фото. Что еще? Спустя несколько дней камеры парковок смогли засечь Гоголя. Несколько смазанных снимков еще двоих мужчин – Дазай не слышал о них до тех пор, пока доносчики мафии в штатах не разнюхали информацию об их прошлом. Оно оказалось тесно связанным с Достоевским.       Где же сам Федор? И почему все эти фотографии кажутся такими неправильными?       – А я вам говорил, что нужно было действовать по моему плану, – Накахара считает своим долгом говорить настолько громко, насколько это возможно. Его стол стоит в отдалении у окна, и, наверное, он переживает, что Дазай – не дай бог – пропустит его слова мимо ушей.       Осаму отрывается от документов и недовольно смотрит в сторону Чуи.       – План с поддельно бомбой – чушь полная. Где ты собирался искать качественную реплику в два часа ночи?       – Да как два пальца об асфальт, – с вызовом заявляет Накахара. – Это было бы красиво, эффектно и очень благородно. Вот скажи, что благородного в том, чтобы сидеть несколько часов в вонючем подвале?       – Вонючий здесь только… – Дазай не успевает договорить, потому что Танидзаки, подкравшийся сзади, мягко кладет руку ему на плечо. Осаму фыркает, но послушно замолкает.       Вообще-то план с заложником и бомбой он придумал первым. Когда они, оставив Ацуши на попечении Кенджи у себя дома, ворвались ночью в агентство, остальные детективы уже вовсю обсуждали варианты вступительного экзамена для Ацуши. Йосано была особенно кровожадна.       – Смотрите, кандидат должен быть терпеливым, верно? Пусть вывихнет себе…       Этот план более гуманные коллеги отвергли, не дослушав его до конца.       – Может, дадим ему починить шредер, в котором застряла бумага, или прочистить забившийся водосток? – предложил дипломатичный Танидзаки.       Отсутствующий на собрании Кенджи просил передать через Чую свое решение: по задумке мальчика, Ацуши должен был засадить пустующее поле, работать там изо дня в день, а осенью детективы по собранному урожаю решили бы, сдал он квалификационный экзамен или нет.       Дазай хотел предложить доехать на электричке до городского зоопарка и оставить Ацуши в клетке с гималайским медведем, но затем подумал, что лишние жертвы в лице медведя детективному агентству ни к чему.       А затем ему в голову пришла гениальная, восхитительная мысль. Проверить, на что готов пойти Ацуши ради других. И никуда ехать не надо, им потребовалось бы всего лишь найти муляж бомбы, отрепетировать роль заложницы с Наоми и… И тут Накахара открыл свой рот, громко пощелкав пальцами в воздухе:       – А давайте сделаем поддельную бомбу и проверим, готов ли Ацуши пожертвовать собой ради других или нет?       Осаму ощутил во рту вкус ускользающих от него славы и всеобщего признания.       – Ну и чушь! Доверьте это дело мне, я все организую лучшим образом, – моментально среагировал он. И так как спорить с Дазаем Осаму в два с половиной часа ночи занятием было изнурительным (впрочем, как и в любое другое время суток) все детективы пришли к выводу, что свое ментальное здоровье им дороже и просто согласились на его задумку.       Задумка не включала в себя привлечение Портовой мафии.       – Ты просто бесчувственный болван, – сетует Накахара, пересевший за стол Дазая, отчитывая его прямо под ухом. Осаму молча поедает печенье. Это верная стратегия избегания конфликта: для того, чтобы ответить колкой фразой и получить взбеленившегося Чую, ему пришлось бы начать плеваться джемом, и это удерживает его от желания вступать в словесную перепалку. – Ты понимаешь, что пришлось пережить этому несчастному ребенку?       В это мгновение несчастный ребенок шумно вваливается в офис. В руках он держит стопку бумаг, несколько флешек и упаковок компьютерных дисков. При этом Ацуши так воинственно смотрит из-под бровей, что Осаму громко присвистывает, глядя на часы в телефоне. Экзамен не продлился даже одного часа.       Теперь ему жгуче любопытно узнать, что же произошло в подвале мафии.       – Дазай-сан, Куникида-сан, я передал всю информацию клиенту, как вы и сказали. Правда меня пытались задержать, но это не так страшно. Портовой мафии нужна была информация об этом деле, но я, когда уходил, решил, что их данные нам тоже не помешают и забрал с собой это, – протараторив эту речь, Ацуши с шумом вываливает документы на стол Осаму. Тот смотрит на происходящее в немом восторге. – Здесь чертежи их хранилищ с деньгами, несколько путей сбыта контрабандного оружия…       – Мы поняли, – перебивает его побледневший Куникида, переводя шокированный взгляд на развеселившихся бывших исполнителей.       Дазай довольно щелкает языком.       – Технически, Ацуши сдал экзамен. Похоже, кому-то действительно нужна эта работа.       – Теперь мафия объявит нам войну? – ошеломленно интересуется Танидзаки непривычно высоким голосом.       – Да нет, вряд ли, – пожимает плечами Чуя. – Осаму, тебе Хироцу-сан звонит.       Все замирают, придвигаясь немного ближе к столу Дазая, и на какое-то время этот участок офиса становится эпицентром всех событий.       – Добрый день, Хироцу-сан. Да-да, извините, пожалуйста, за эту накладку. Что? Я правда не знал, что так случится… Конечно, мы вернем вам все документы! Оплатить больничные пострадавшим сотрудникам? Хм, я спрошу у директора. Всего вам хорошего, Хироцу-сан, спасибо еще раз.       Выдохнув, Дазай сверкает улыбкой:       – Поздравляю, Ацуши! Теперь ты официально часть нашего агентства. Как твой наставник я хочу, чтобы ты звал меня сенсеем.       По лицу своего юного протеже он понимает, что много хочет, мало получит.       – Что ж, нет так нет, думаю, я смогу пережить это.       – Ты уж постарайся, – ехидничает Чуя. – Ацуши, сейчас я организую тебе подробную экскурсию, выдадим тебе форму, а вечером мы пойдем праздновать это событие. Ведь так?       Детективы, все еще опасливо косясь на документы, которые могли бы стоить им жизни, молчат. Тогда Чуя хмурится и повторяет, слегка повысив голос:       – Ведь так?       Все что-то одобрительно мычат в ответ, даже Рампо, кажется, не против сегодня составить им компанию. Чуя удовлетворительно кивает, а затем переводит взгляд на Дазая, намереваясь что-то спросить у него, но замечает, что тот снова сосредоточился на результатах слежки за крысами, нервно грызя кончик карандаша. Накахара устало вздыхает.       Обернувшись, он замечает, каким растерянным выглядит Накаджима. На его лице нет даже тени торжества или радости – только какая-то глухая отчужденность.       – Эй, мальчик-тигр, что такое? Тебе здесь не нравится? Ты можешь не слушать Дазая, если ты захочешь, мы придумаем другой выход. Тебе совсем не обязательно находиться здесь.       Тронутый обеспокоенностью в голосе Чуи, Ацуши встряхивается и слабо улыбается.       – Что вы, я счастлив стать частью агентства. Даже не верится, – тихо отвечает он, кивая Кенджи, который приветливо машет ему шляпой, зажатой в руке. – Просто мне кажется, что в ночь пожара…       Ему не дает закончить Йосано, которая предлагает Ацуши чудесным способом вылечить все его синяки и ссадины, на что мальчик вежливо отказывается. А потом Чую отвлекает Куникида, и незаконченная фраза остается висеть в воздухе залитого солнечным светом детективного агентства.       

–––––––

      Праздновать пополнение детективы решили в неочевидном месте – в караоке. Не то чтобы у кого-то оставался выбор, когда Чуя вскользь упомянул, что знает одно хорошее место, а Наоми и Харуно вцепились в это предложение, как одержимые демонами. Танидзаки пал первым, выдавив из себя под испепеляющим взглядом сестры нечто отдаленно напоминающее «всегда хотел сходить». Йосано во всеуслышание заявила, что пойдет только из-за женской солидарности, но петь ни за что и ни за какие деньги не будет. Рампо воспринял это заявление как вызов, Харуно сказала Кенджи и Ацуши, что там подают стейки, и у всех остальных не осталось и шанса. Большая часть детективного агентства была за то, чтобы пойти изгонять других посетителей из бара своим пением.       Последним человеком, отчаянно боровшимся за свободу выбора, был Дазай.       – Вы просто не знаете, что такое поющий Чуя Накахара, а я знаю. Умоляю, ради вашего собственного блага, не поощряйте его желание уничтожить ваши барабанные перепонки.       После крепкого подзатыльника ему все же пришлось уступить и сопротивление было полностью подавлено.       Как только решение было принято, начались новые проблемы.       – Я не буду ходить в бриджах, это не солидно, – упирался Накаджима, не желая даже смотреть в сторону укороченных штанов, которые откуда-то достала Харуно.       – Ничего себе, он еще и привередничает, – восхитился Дазай. – Моя школа.       Танидзаки, как самый сговорчивый, был отправлен в магазин вместе с Ацуши. Вернулись они быстро, потому что, как оказалось, ни у одного, ни другого не было денег. Вздохнув, Чуя свистнул Кокосу и с покровительственным видом покинул рабочее место. Затем всех троих не было видно несколько часов. Дазай начал нервничать, но как раз в тот момент, когда он готовился набирать номер скорой, в офис ввалилась огромная куча пакетов, а уже после нее Джуничиро и Ацуши с осоловелыми взглядами. Чуя выглядел довольным, зато Осаму кисло поморщился – рыжий явно только что транжирил их общий бюджет на двух несуразных подростков.       Накахара заставил Куникиду отвернуться, когда они все вместе подошли ко входу в бар.       – Это для твоего же блага, – заверил рыжий, и Доппо пришлось уступить. Он молча пилил взглядом стену, пока Чуя договаривался с охраной – с ними было слишком много подростков. Накахаре пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить секьюрити пропустить их.       Первой к микрофону полезла – сюрприз – несговорчивая и твердая в своих обещаниях Йосано. Она быстро передумала после первого бокала вина. Дазаю было страшно. Столько одаренных в одном месте, еще и с микрофонами. Он с тоской думал о кровати и о Порции с Пельмешком, которые, наверняка, скучали по нему.       Как оказалось, боялся он рано. Вверив бразды правления в руки Доппо, Чуя быстро ополовинил бутылку ликера и полез за микрофоном к Йосано. Через несколько заунывных песен они пришли к выводу, что им нужно на сцену.       Вот теперь можно впадать в панику, чем Осаму и занимается.       – Всем привет, эту песню мы с моей подругой посвящаем нашим дорогим коллегам! – хрипло выкрикивает в микрофон слегка качающийся Накахара. Его синие глаза темные из-за приглушенного освещения и выпитого ликера. Йосано рядом с ним выглядит потрясающе – подкрашенные карминовой помадой губы изгибаются в дерзкой улыбке, высокий каблук подчеркивает стройные ноги, и Дазай вполне понимает, почему Куникида и Рампо так ревниво рассматривают притихших гостей бара.       При первых же нотах песни abba, когда Чуя и Йосано принимаются очень коряво петь о том, что они работают весь день и крутятся всю ночь в поисках денег, Дазаю хочется от стыда залезть под стол и остаться там жить. Кенджи с Ацуши, которые до этого были заняты одним делом – поеданием обещанных стейков, синхронно открывают рты. Осаму догадывается, что это далеко не от восторга. Наоми и Харуно ведут прямой репортаж в свои соцсети, стараясь плакать от смеха молча.       От Рампо, Куникиды и Джуничиро Осаму чувствует поддержку в своем ужасе, потому что, судя по их лицам, они испытывают примерно те же самые чувства, что и он сам.       – А я говорил, я предупреждал вас, – тихо шипит Дазай, кисло улыбаясь, когда Наоми переводит камеру телефона на него. – Если мы тихо уйдем через черный ход, оставив их здесь, это будет слишком не по-дружески?       – Нет, не слишком, – быстро отвечает уставившийся в свою тарелку с салатом Доппо. В его глазах полная преисполненность, он быстро превращает салфетки в аккуратные самолетики. – Точнее да, слишком. В общем, мы остаемся до конца.       – Храброе решение, – подмечает Рампо. Его не интересует даже шоколадный милкшейк – пение Акико и Накахары напрочь отбило у него аппетит. – Ты настоящий лидер, Куникида.       Но вот затем все становится по-настоящему плохо, потому что Чуя – совсем немного пьяный Чуя – выходит в центр сцены, привлекая к себе всеобщее внимание, и томно сообщает в микрофон:       – Следующая песня посвящается моему бесценному напарнику. Этот человек был рядом со мной столько лет, приобретя невероятный навык выводить меня из душевного равновесия одним своим видом. Поэтому в качестве бесконечной признательности я хочу спеть для него эту песню.       Теперь ему не хочется под стол. Дазай мечтает умереть прямо здесь и сейчас, на каких-то забытых инстинктах принимаясь искать языком между щекой и десной капсулу с ядом. Раньше он часто таскал такую с собой. Сейчас он почти жалеет, что изменил своим привычкам. Вот вроде Чуя не сказал ничего особенного, кто-то в зале даже умиленно вздохнул, но Осаму скрипит зубами: если это месть за ванну, то он снимает перед Накахарой шляпу.       Лица Куникиды и Рампо сочувственно оборачиваются к нему, Осаму нервно посмеивается, залпом опустошая стакан Чуи. Он не планировал пить сегодня, но кто знал, что его в конце вечера будет ждать такой сюрприз.        – Оступался, но всегда пробивал путь кровью и пламенем.       Чуя начинает петь тихо и спокойно. Это даже не похоже на то, что он поет, он словно мелодично проговаривает слова, пропуская их через себя. Свет приглушают еще больше, так, чтобы выхватывать только его силуэт на сцене. Люди с других столиков поддерживающе свистят, а затем затихают.       – Неверные решения – это нормально, добро пожаловать в мою глупую жизнь.       Дазай сохраняет беспечное выражение лица, в ответ на веселые взгляды коллег глупо пожимая плечами, как будто для него это тоже небольшая шутка. Но его щеки в полутьме полыхают неконтролируемым пожаром, он прикладывает все усилия, чтобы малодушно не зарыться лицом в свои руки, просто доживая эти минуты с бешено колотящимся сердцем.       Он продолжает слушать. Далеко на сцене Чуя улыбается только ему. Он игнорирует бегущие по экрану строки с текстом, зная их наизусть.       – Покалеченный, неуместный, непонятый – меня это не останавливало, смотри, я все еще здесь.       Хорошо, Кенджи и Ацуши наверняка не знают английский. Если ему повезет, то Наоми, Харуно и Джуничиро тоже. По порозовевшим щекам остальных коллег Осаму приходит к неутешительному выводу, что это не останется только между ним и Чуей.       Песня личная. Такой ее делает Чуя с его голосом, резко изменившимся с шутливого на проникновенный, и этими кошмарными, глубокими, как воды Северного Ледовитого океана, глазами. Нельзя показывать столько чувств, когда на тебя смотрят чужие. А Накахаре, как всегда, плевать на все. Он делает то, что хочет, а Дазаю остается только мучительно погибать под этим шквалом.       Хорошо, что он давно привык.       – Ты так малословен, когда говоришь о себе, ты ошибаешься. Заставь голоса в своей голове полюбить тебя.       Песня нарастает, и люди куда-то исчезают. Наверное, он был рожден именно для этого момента. Для того, чтобы сидеть здесь, ощущая запах сладкого ликера, и смотреть-смотреть-смотреть бесконечно. Чуе вообще все равно. Он так искренне смеется, иногда не попадая в строки, обнажая в улыбке искусанных губ зубы, что у Осаму в животе все завязывается узлом. Верхние пуговицы темно-синей рубашки расстегнуты, отросшие медные пряди свободно спадают на лицо, он то и дело встряхивает головой.       Это то, что нужно запретить законом, потому что в груди у Дазая все разрывается от жгучей щекотки между ребер. Люди не должны чувствовать что-то подобное к другому человеку. Осаму готов продаться душой и телом от обжигающих чувств, разве природа не закладывает в каждого человека эгоизм и инстинкт самосохранения?       Наверное, он родился бракованным, потому что прямо сейчас Дазай готов умереть за вид любимого, преследующего его годы и годы лица.       – Ты переполнен ненавистью, это такая изматывающая игра. Достаточно, я избавился от своих демонов, и я видел, как ты сделал то же самое.       Дазай вспоминает Оисо и то, как его пронзило осознание собственной влюбленности. Чуя тогда тоже смеялся, а он не мог даже пошевелиться, понимая, что эта дорога была такой долгой и извилистой, что могла никогда не привести его туда.       Это был нож, который чуть не вспорол его живот, но на который ринулся Накахара. Это был Рандо и призрак, изрезавший Дазая косой. Это был клинок с крысиным ядом. Король убийц Верлен. Это были бесконечные миссии, слишком кровавые для тех, кому всего шестнадцать лет. Это был Достоевский и пустые глазницы. Это была порча, когда жизнь Чуи находилась в руках Осаму. Он мог не успеть. Нож мог быть немного быстрее. Принятые решения могли быть неверными.       Это по-настоящему невероятно, что они прошли все это и сейчас находятся здесь – в баре, освещенном неоном, среди поддерживающих их людей, с горящими глазами и до глупого влюбленные друг в друга, сумевшие сохранить остатки человечности, не дав им утонуть в кровавых потоках.       – Я больше не слушаю критику, потому что она повсюду. Мы меняемся, и делаем это постоянно. Почему мы делаем это?       Слова в песне читаются быстрее, Чуя использует мимику и жесты, актерствуя, когда выводит строки про пиво. Кто-то смеется и хлопает в зале, Накахара умудряется сделать шуточный поклон в его сторону. Осаму кусает свои пальцы прижатой ко рту ладони, не сводя с него взгляда.       Ему все еще хочется забраться под стол или в шкаф.       Хочется плакать.       Хочется хохотать.       Хочется       любить.       Долго-долго, чтобы не было конца, потому что ему никогда не надоест жизнь, в которой есть Накахара.       – Знай, если ты когда-нибудь почувствуешь себя незначительным, ты всегда будешь чертовски идеальным для меня.       Дыхание Чуи сбито, он тяжело дышит, кусая губы, и умопомрачительно улыбается Дазаю. Осаму ловит его взгляд и просто оставляет его открытым, позволяя Накахаре прочитать в нем каждое его чувство до последнего.       Он просто хочет любить и ничего больше.       

–––––––

      – Что за кошмарное шоу ты устроил?       – Тебе не понравилось?       – Нет.       – Врешь, – Чуя хрипло посмеивается, когда Осаму кусает его за мочку уха, а затем кончиком языка облизывает уголок его рта, зажав острый подбородок рукой. После поцелуя остается вкус сливочного ликера.       Они ушли почти сразу. Накахара сгреб все самолетики, которые успел наделать Куникида, назначил его ответственным за благополучное отправление детей в общежитие, потрепал Кенджи и Ацуши по волосам, а затем они поймали первое попавшееся такси.       Дазай всю дорогу пытался плотнее закутать Чую в его же плащ, ревниво застегивая верхние пуговицы рубашки, а тот лишь громко хохотал, изворачиваясь в его руках. Таксист если и был недоволен возней на заднем сиденье, то вида не показывал. Им двадцать, они слегка опьянели и ведут себя глупо, так, как и полагается в их возрасте.       Старыми путями они пробрались на крышу многоэтажки, на которой были не раз в те времена, когда ошейник мафии еще сжимал их шеи. Им словно снова шестнадцать, и в голове нет ничего, кроме северного ветра. Парапет лишь сильнее обветшал, зато Йокогама стала светиться еще ярче за то время, что они не были здесь. Ночной город был отражением звездного неба. Над их головами послышались первые раскаты грома – близился сезон сливовых дождей и сегодняшней ночью обещали ливень.       – А мне все понравилось, – пальцы Чуи цепляют несколько прядей на затылке Осаму, а затем тянут их в сторону, вынуждая юношу отпрянуть. – Может быть мне стоит пойти в певцы, как ты считаешь? Стану знаменитым, буду гастролировать, а тебя брошу здесь. Но я буду обязательно приезжать на каждый твой день рождения.       Дазай громко фыркает ему в лицо, утыкаясь лбом в запястье руки рыжего, которая продолжает оттягивать его прядь. Карие глаза лукаво блестят, отражая свет города. На лица юношей падают первые капли дождя, совсем теплые по сравнению с их обледеневшей кожей.       Пахнет грядущей бурей.       – Даже такой мазохист как я все еще не записался в твою фан-базу, а ты рассчитываешь заполучить в поклонники обычных людей? Можешь даже не мечтать. Упс, кажется, я наступил на твою губу, ты бы закатал ее на всякий случай.       Он мягко смеется, а затем опаляет лицо Чуи своим теплым дыханием и прикусывает его нижнюю губу. Тот лишь закатывает глаза, не собираясь продолжать поцелуй. Ветер почти срывает с него шляпу, становится холодно даже в плаще, но он не верит, что его кровь может когда-нибудь остыть.       Накахара приближается к парапету, а затем запрыгивает на него, не беспокоясь о порывах ветра, которые стремятся сбросить его отсюда. Даже если бы ему не подчинялась гравитация, он все равно сделал бы то же самое – забрался сюда, почти на край мира, сжимая в пальцах шляпу и доставая из нее бумажные самолетики Доппо. Осаму задумчиво облокачивается на парапет сбоку от него. Дождь усиливается.       Рука в перчатке запускает первый самолетик. Тот наливается алым светом и, пронзая темноту ночи, начинает плавно парить в нескольких сантиметрах от кончиков пальцев вытянутой руки Чуи. За ним следует второй и третий, они напоминают стайку заблудившихся птиц, стойко сопротивляющихся ветру с помощью способности Накахары. Несколько кружат возле лица Осаму, тот печально улыбается им.       – Ты же знаешь, что только зря мусоришь здесь, правда? – спрашивает он, повышая голос, чтобы его слова не украл ветер.       – Разве? По-моему, это красиво, – вздыхает Накахара, стоя на краю и рассматривая город, раскинувшийся у него под ногами. Специально качается, перекатываясь на мыски, желая ощутить ту грань, когда он сорвется отсюда и обрушится вниз, и будет долго падать, глотая остатки ночного тумана.       – Спускайся.       Он медлит еще несколько мгновений, а затем спрыгивает, оказываясь лицом к лицу с Дазаем. Тот ловит его подбородок рукой и заглядывает в иссиня-черные глаза. Самолетики гаснут, их подхватывает порыв соленого ветра и уносит к заливу.       – О чем ты думаешь?       – О том, куда пропадают лишние секунды, – невнятно произносит Чуя, его взгляд становится меланхоличным, веки полуопущены.       – О чем ты? – Осаму хмурится.       – Вряд ли Земля делает оборот вокруг Солнца равно за триста шестьдесят пять дней и шесть часов. Наверняка остаются еще минуты и секунды, которые мы никуда не записываем. Получается, что мы живем в будущем, неправильно считая время, верно?       Это слишком сложная тема для скольких-то там часов ночи.       – Наверное, нет. Думаешь, ты совершил открытие? – тихо спрашивает Дазай.       – Наверное, нет.       Они долгое время стоят молча, просто обнимаясь и слушая ночь, которая сегодня неласкова к ним. Она предупреждающе дергает их за волосы ветром и когтями пролетающих птиц; поливает их брызгами дождя, словно мечтая о том, чтобы юноши шипящими кошками отпрянули друг от друга и отправились под крышу дома; пугает холодом, но они не расходятся, щека Чуи лишь крепче вжимается в грудь Осаму. Его дыхание глубокое и ровное, Накахара по привычке начинает считать сердцебиение Дазая, чтобы понять его мысли.       Засекает десять секунд.       Насчитывает четырнадцать ударов.       Успокаивается следом за его сердцем.       – Кажется, я боюсь смерти.       Ритм сбивается.       – Почему?       – Не могу отпустить все то, что у нас есть.       Ливень обрушивается бесконечным холодным потоком, резко, придя вместе с очередным раскатом грома. Белые вспышки распарывают небо, Чуя крепко зажмуривается. Он хочет спать, курить и узнать, куда пропадает время. Понять, что на самом деле происходит сейчас в голове Осаму он почти не надеется.       – Почему ты думаешь об этом? – Накахаре приходится перекрикивать стихию, хотя они стоят вплотную друг к другу. Во рту тут же скапливается дождевая вода.       – Что если завтра я умру? Не знаю, на меня упадет кирпич, или это я упаду с лестницы, или попаду под поезд?       – Никто не умирает от того, что им на голову падает кирпич.       – Ты знаешь, сколько людей в мире погибает каждый год, упав с лестницы?       – Очевидно, что не знаю.       – Двенадцать тысяч.       – Нужно быть настоящим счастливчиком, чтобы попасть в это число. Хотя погоди, наоборот, не-счастливчиком.       – Существует слово «неудачник».       – Я не хочу использовать его в данном контексте, – вяло отзывается Чуя. Он отворачивается от Дазая, подставляя лицо дождю, который принимается струиться по его щекам пресными слезами.       От мокрых волос Накахары пахнет грозовым небом и привычной горечью сигарет, которые он курит. Дазай вжимается грудью в его лопатки и кладет подбородок на чужое плечо. Вдалеке начинает загораться новым рассветом горизонт, дождь, беспощадно терзающий их половину ночи, начинает стихать.       – Когда куча становится кучей? – Накахара упирается обеими руками в парапет, жадно разглядывая город и розовую полосу неба вдалеке.       – Сегодня ты решил до смерти измучить вопросами, на которые у меня нет ответа? – шелестит Осаму на его ухо.       – Одна песчинка – не куча, и две, и три тоже нет. Но миллиард? Да, наверняка это уже куча. Когда она ею становится? Когда в ней миллион песчинок? А девятьсот девяносто девять тысяч еще нет? Почему? Когда?       – Я не понимаю, почему тебя так волнует этот вопрос.       Вода усиливает запахи. Шея Чуи на вкус как осадки, Дазай удостоверяется в этом, оставляя на ней несколько поцелуев, а затем облизывая губы.       – Потому что мы не умрем завтра. И послезавтра. Но будем мертвы через сто лет. Никто не знает, где проляжет эта грань, – убежденно заявляет Чуя, стараясь не моргать. Он не хочет упустить и секунду этого утра. – Зачем думать об этом, когда мы точно знаем, что мы не умрем сегодня, и у нас будет этот день и вечер, и ночь тоже, а потом опять и опять, снова. Просто дыши этим и наслаждайся, иначе страх все отравит. Смотри, солнце почти встало, а дождь прекратился. Скоро поедем домой.       Дазай хочет узнать у Накахары, откуда он знает, что у них будет сегодня, кто сообщил ему о том, что они проснутся завтра, чтобы тоже заразиться этой уверенностью и перестать цепляться за происходящее, просто живя, но не решается.       Он молчит.       А рассвет окрашивает стекающий по их лицам дождь в цвет свежей крови.              

восемь часов спустя

             – Дазай! Сейчас не время впадать в панику, ты слышишь? У нас просто нет на это времени. Ты должен мыслить рационально, – рычит Верлен, хватая Дазая за ворот рубашки. Глаза того пусты. – Мы не знаем, что они предпримут, чтобы добраться до тебя.       – Знаем, – отрешенно возражает юноша. – Это был не просто звонок. Они уже предприняли.       – Это может значить только одно – Достоевский не знает о том, что нам известно местонахождение книги, – мягкий, не подходящий под обстановку голос Скотта злит Дазая до одури. – Он надеется, что ты сам придешь к нему. Все козыри в наших руках.       – Мы не можем быть уверенными до конца, что она все еще там, – стряхнув с себя руки Верлена, Дазай, все еще оглушенный, вскакивает на ноги и с ненавистью смотрит на Фицджеральда. Тот возвращает ему спокойный взгляд.       – Скоро мы проверим это, – отрывисто произносит Анго, складывая руки в замок перед своим лицом. – Звонок мог быть случайным.       – Не мог! – срывается на присутствующих Осаму. – Пошли вы все к чертовой матери, поезжайте куда хотите. Ваши люди уже давно должны были быть на месте, но они не выходят на связь – сможете сложить два и два или я должен снова думать за всех?       – Дазай, успокойся, – мягко отдергивает его Анго, но в ответ получает лишь свирепый взгляд юноши.       – Даже если все именно так, как ты и предполагаешь, мы не можем предпринять ничего другого, кроме как проверить там книга, или нет, – вернувший себе самообладание Верлен упирается руками в стол.       – И если нет? – колко усмехается Дазай, открывая дверь кабинета. – Что тогда?       Ему отвечает тишина.       – Так я и подумал.       Он тянет дверную ручку. Его окликает Верлен.       – Стой на месте, Дазай. Не вынуждай меня удерживать тебя здесь насильно.       – Считайте, что уже вынудил.       За его спиной громко хлопает дверь кабинета дона Портовой мафии.