Слепой волчонок

Коленки неприятно саднят, под ногами шуршит подложенная тряпица, стоит немного шевельнуться. Немного опускает дрожащие руки — получает осиновым прутом по уже исполосованным запястьям. Не знает, сколько так уже стоит. Да и за что, в принципе, не до конца понимает. Толком не объяснили. Пятилетнего Чонгука не первый раз оставляют в яслях, куда на время отводят маленьких волчат неуспевающие ничего делать родители. Таких немного и Лиен с Джунги точно не в их числе. Они семья, всегда самостоятельно воспитывающая своих детей, и можно по пальцам пересчитать, сколько раз им приходилось отдавать сыновей на попечение Вонилю — няне, сидящему с волчатами. Лиен, немного приболевший, и не собирался сегодня отводить Чонгука в ясли, предчувствуя, как к тому там могут относиться, хотя до этого никаких проблем не возникало. Просто отцовское сердце подсказывало, что не стоит больше Чонгуку появляться у Вониля. На обратном настоял собирающийся на охоту Джунги. Убедил, что Чонгук может заразиться, да и Лиену стоит потратить хотя бы один день на восстановление. Он ведь детям и мужу здоровым нужен, полный сил и энергии. Чимин и Юнги все дни болезни папы проводят у хороших знакомых семьи. Если бы Чонгук, не любящий заводить новых друзей, переждал нелегкое для дома Мин время вместе с братьями, то Лиену бы было гораздо спокойнее. Даже факт того, что Чонгуку в яслях комфортнее и он там знает всех волчат, а с некоторыми и хорошо ладит, нисколько не сбавило давление в груди папы, провожавшего Джунги с трогательно взявшимся за его большой палец крошечной ладошкой Чонгука. Чонгук немного морщится от больно врезавшейся в кожу горошины, да и заполненное наполовину водой ведро повыше поднимает. Ничего не предвещало беды. Чонгук с друзьями-альфочками Гису и Уненом одни из первых побежали в лес, перед этим внимательно выслушав Вониля, обозначившего границы прогулки, за которые нельзя заходить. Другие волчата разбились на оставшиеся микрогруппы и разбрелись по маленькой опушке, окрасившейся в цвета флегматичной осени. Неподалеку был слышен шум узенькой реки — Чонгук прекрасно знал, что к ней нельзя подходить. Гису и Унен об этом тоже были осведомлены, но это им не помешало ради любопытства ослушаться наказа Вониля. Чонгук их терпеливо ждал. Сидел на мокрой после ночного дождя траве, возя холодным носом по вязкой земле, наслаждаясь запахом и шумом природы, как до острого слуха донесся громкий всплеск и тонкий скулеж помощи. Тогда Чонгук, сильно испугавшийся за друзей, без раздумий сорвался на помощь. Он долго ходил возле реки, громко тявкал, звал, искал, хлопал лапами по ледяной воде, которую до ужаса боялся. Впервые Чонгук почувствовал себя беспомощным из-за того, что не видел мира. Он уже собирался развернуться и рвануть к Вонилю, как почувствовал его приближение. Быстро побежал навстречу и уж точно никак не ожидал, что вместо вопроса: «Что случилось?», его больно возьмут за шкирку и понесут в сторону поселения. Рядом бежали друзья Чонгука. Живые, невредимые, правда, от Гису немного разило кровью. Поранился в речке? Чонгук, переполненный сплошным переживанием, еще представить не мог, что его ждет. Вониль грубо его кинул на порог яслей, требуя громким голосом немедленно обратиться. Растерявшемуся от злого голоса Чонгуку ничего не оставалось, как подчиниться. Он был один на один с няней, пребывавшем в ярости и грозно топавшем по дому. Гису и Унена рядом не оказалось, когда так требовалась их поддержка. Чонгука одели и выволокли обратно на улицу, сразу же отпустив и оставив ждать неминуемого. Вокруг царил шум, шепотки одноясельников казались криками, а Гису и Унен, стоявшие явно напротив, не подходили и ничего не говорили. Чонгук их чем-то обидел? Не зная, куда деть вспотевшие ладони, Чонгук теребил рукав выданной кофты из жесткой ткани. Детские голоса, возбужденные случившимся, не умолкали: — Унен сказал, что Чонгук заигрался и подошел к речке. Чонгук навострил уши и распахнул слепые глаза. — Гису попросил Чонгука вернуться поближе к поселению, но этот слепой разозлился и тыкнул Гису носом прямо в ежа! Видишь? У бедняжки до сих пор кровь идет! — звучало с другой стороны. Чонгук, опустивший руки вдоль тела, со всей силы сжал кулачки. Что эти глупые волчата говорили? Зачем придумали такую ужасную легенду? Унен и Гису же друзья Чонгука, они не могли его так подставить. Не могли. Чонгук не верил. Но Гису и Унен продолжали молчать и ничего в защиту Чонгука не сказали. А Чонгук продолжал верить в то, что друзья не могли предать. Продолжает верить и сейчас, сидя голыми коленками на горохе, принесенным Вонилем и держать ведро, набранное им же. — Из-за тебя, никчемыша, мой сын мог серьезно пострадать, — шипит змеей Вониль, в очередной раз ударяя прутом по уставшим ручкам Чонгука. — А если бы ему иголка в глаз попала? Ты этого и добивался? Хотел, чтобы Гису был таким же, как ты? — и еще два хлестких удара подряд. Запястья жжет огнем, коленки щиплет, но Чонгук стойко терпит, только изредка жмурится. И если бы его зрачки не были застланы белым, то он непременно наткнулся бы на палитру взглядов: злорадствующие — тех, кто ничего не знает; равнодушные и сочувствующие — прекрасно увидевшие, как Унен специально стукнул лапой по речке и заскулил, заманивая Чонгука, а сам подло убежал, и как Гису сам напоролся на ежа, выделываясь перед волчатами поменьше. Он не хотел разочаровывать папу, постоянно просящего быть осторожным, а свалить вину на слабого Чонгука — проще простого. Остатки совести кричат, что нужно извиниться и признаться, что Чонгук ни в чем не виноват, но стоит сделать шаг вперед — его останавливает Унен одним предупреждающим взглядом. Это же изначально его была идея проучить Чонгука. За что, правда, не сказал, а отступать назад уже поздно. Остается виновато смотреть в землю с опавшими рыжими листьями, потому что на Чонгука стыдно. Потому что Чонгук, опухшие руки которого с каждым ударом сильнее дрожат, оказался сильнее Гису, не сумевшего одолеть зло. Чонгук верит в друзей до сих пор, с грохотом падая после особо сильного удара, проливая на себя ведро ледяной воды, сдирая коленки в кровь. Ведь Тэхен ему говорил, что друзья — это те, кто никогда не бросят в беде. — Вставай, Чонгук, — рычит Вониль, поднимая Чонгука за пострадавшее запястье с закатанными рукавами. Он грань дозволенного знает и переходить ее не собирается. Но, кажется, уже. Разум папы единственного и долгожданного ребенка помутнел, стоило увидеть все исцарапанное и заплаканное лицо Гису. Наказания для всех детей одинаковые, Вониль ничего нового не придумал. Просто Чонгук, помимо того, что навредил его сыну, еще и зашел туда, куда строго запрещено. За это будет стоять долгие десять минут. — Прошло только две минуты, не думай, что я сделаю поблажку. Немедленно вставай. Чонгук, конечно, слушается. Дрожит весь от холода, зуб на зуб не попадает, одежда неприятно липнет, но он держится. С прямой спинкой отстоит свое наказание. Устраивается коленями поудобнее, хотя понимает, что со содранной кожицей найти менее болезненное положение будет уже значительно трудно. Сидит, сложив перед собой трясущиеся руки. Ждет, когда принесут по новой наполненное ведро. Через несколько минут ожидания Гису передает Чонгуку в ладони слегка помявшееся от удара ведро. И воды в нем значительно меньше, чем в предыдущем.

***

Юнги и Чимин выбегают из дома с двумя маленькими корзинами, заполненными недавно постиранными вещами, а по пятам следует взволнованный Хосок, просящий отдать ему хотя бы одну корзинку, а вторую «чтобы двойняшки несли вместе». — Хосок, отстань! — кричит Юнги на Хосока, попытавшегося выхватить из его худых рук корзину. — Лучше помоги Шиу, он же только с речки пришел, его руки наверняка устали и замерзли стирать вещи! — давит аргументами альфочку Юнги, лишь бы тот не мешался под ногами. Чимин, с громким вздохом поставив вещи на землю, складывает руки на груди, наблюдая за которой за день перепалкой. Юнги не отступает, прижимая корзину теснее к груди, будто там сокровище, а не тряпки; а Хосок сдаваться не собирается, вцепляется мертвой хваткой в плетеный ободок корзины, да пытливым взглядом прожигает упрямого Юнги. — Папа мне велел помочь вам с Чимином, — терпеливо отвечает Хосок и резко выдергивает вещи из на мгновение расслабившихся рук, позаботившись о том, чтобы не причинить Юнги ненужную боль. Юнги ошарашено смотрит в спину заходящего за дом Хосока, в то время как Чимин неторопливо поднимает свою ношу, ненавязчиво прося брата помочь. Юнги, звонко фыркнув, берет корзину с другой стороны от Чимина и они дружно нагоняют Хосока, потихоньку развешивающего папину рубаху на натянутую между двумя вколоченными в землю деревяшками веревку. Хосок с самого утра, как Шиу ушел на речку, не дает Чимину с Юнги продохнуть. То на кухне вмешается, отгонит от печи и сам вытащит приготовленную еду, то веник выдернет из рук и закончит уборку, а теперь вообще корзину отобрал и преспокойно развешивает белье, закрепляя его деревянными прищепками. Совсем не плохо, что Хосок помогает. Просто в какой-то момент этой нужной помощи стало слишком много и в некоторых моментах совершенно неуместной. — Почему ты не ходишь на охоты, Хосок? Тебе же уже одиннадцать лет, — спрашивает Чимин, становясь между обидевшимся Юнги и косящимся на брата Хосоком. Лишь бы снова не поцапались. Хосок, на несколько секунд задумавшийся, молчит, щелкая прищепкой. — Я нужен папе дома. Ему одному тяжело справляться, а другие волки приносят достаточно еды и без меня, — пожимая плечами, отвечает Хосок и расправляет большой пододеяльник. Чимин помогает его развесить. — Какой же тогда из тебя будет альфа, раз ты даже не собираешься учиться охотиться? — подает голос молчавший до этого Юнги. Он хватается за протянутый Чимином уголок пододеяльника и, как ни в чем не бывало, закидывает его на веревку. Чимин, опешивший от вопроса, вертит головой то в сторону Юнги, то в сторону загрузившегося Хосока. Плечи альфочки сутулятся, огонек, весь день горящий в глазах, гаснет. — Я обязательно научусь, — решительно говорит Хосок, подняв голову. Юнги смотрит ему в лицо, глупо хлопая глазами. — Можешь об этом не переживать, Юнги, — треснуто улыбается одним уголком губ. Юнги чувствует себя неловко. Тушуется, продолжая заниматься делом. Руки на автомате все выполняют, а голова переживаниями забита. Обидел Хосока. Не хотел. Случайно вышло. Вывел альфочку на отрицательные эмоции. Юнги теперь себя грызть. Чимин физически ощущает напряжение между этими двумя. Про себя снова вздыхает и глаза закатывает. Как же Юнги и Хосок надоели со своей частой руганью. Голова от них болит. Чимин бы сказал пару ласковых, чтобы перестали выматывать не только друг друга, но вмешаться в их спор — себе дороже. Поэтому, сомкнув пухлые губы и прикусив язык, в долгожданной тишине продолжает развешивать сушиться вещи, пусть и тишина эта не самая приятная, с висящими в воздухе недосказанностями. Шиу каждый раз, когда альфы собираются на охоту, выгоняет чуть ли не веником Хосока из дома, прося не сидеть рядом с его жопой. Хосок всеми руками и ногами упирается, говорит, что он и не сидит, что готовить умеет, убираться тоже, стирать и грибы с травами друг от друга отличает. Но все это, конечно же, пустые оправдания. И Шиу это понимает, как никто другой, с болью в сердце прижимая к груди всегда остающегося дома Хосока. Все волчата-альфы их поселения, как только им исполняется десять, вместе со своими отцами идут на первую в их жизни охоту. У Хосока отца нет, и он его никогда не видел, а идти на охоту белой вороной, чтобы собирать презрительные или жалостливые взгляды, не хочет. Лучше рядом с папой, кто никогда не осудит, и лишний раз ему помочь, чем уйти в лес ни с чем и вернуться с пустыми лапами: у Хосока нет сомнений, что нормально поохотиться ему не дадут. Мимо проносится тройка ребятишек, то и дело спотыкающихся обо все, что ни попадя. Чимин, Юнги и Хосок не обратили бы на них даже внимания. Это обычное явление, когда маленькие дети решили поиграться по всему поселению. — Быстрее, там слепыша наказывают! — голосит отстающим приятелям мальчишка, подмахивая ручками и, не дожидаясь копуш, ускоряется. После такой невзначай кинутой фразы, волей-неволей бросишь все вычищенные до блеска вещи на грязную землю без задней мысли и рванешь сломя голову за проказниками. Так делает Юнги, по телу которого проходит мелкий холодок, от осознания того, что речь о Чонгуке. За ним повторяет Чимин, отбрасывая прищемившую палец прищепку, стоит только представить как Чонгука наказывают, и неизменно по их следам бежит Хосок, со страхом ожидавший дня, когда Чонгука, не похожего на других, окатит злой реальностью. Не должно было так рано. Не в пять лет точно. Они бегут, натыкаясь босыми ногами на веточки и мелкие камни, царапают ступни, но совершенно не обращают внимание на острое жжение. У Чонгука проблемы и их немедленно надо решить, пока все не зашло слишком далеко. Если не зашло. Хосок обгоняет двойняшек, берет их обоих за руки и чуть ли не волочит за собой не поспевающих омег. Чимин и Юнги не жалуются, смотрят под ноги, чтобы серьезно не пораниться, и не вырываются из крепкой хватки Хосока. Возле яслей небольшая толпа детей разных возрастов, из рядом стоящих домов выглядывают любопытные взрослые, пытающиеся разглядеть причину суеты. Хосок, отпустив двойняшек, мягко расталкивает живой полукруг, сразу же обращающий на них глупые детские лица. Чимин и Юнги, громко дышащие из-за короткого бега, встают перед Хосоком, и из распахнутых стеклянных глаз скатываются первые крупные слезы. Их маленький Чонгук с огромным ведром над головой, свежими красными бороздами на нежной коже предплечий, немного опущенной головой, с закрывающими глаза светлыми прядями и кровавыми коленками. Сидит молчком, подрагивает, кажется, лишний вздох боится сделать, чтобы каменный горох не сместился и не сделал больнее. — Вониль! — кричит Юнги и подбегает к стоящему рядом с Чонгуком няне, не выпускающему из рук тонкий осиновый прут. Вониль тут же обращает на него недовольный взгляд со вздернутой бровью. Юнги лихорадит, как при высокой температуре, он падает перед Вонилем на колени, ушибая их, вцепляется стальной хваткой в его широкие штаны и не сводит с не требующего помилования лица покрасневшие глаза. — Прошу, Вониль, не трогайте моего брата, его нельзя так мучать, — запинаясь, мямлит Юнги. Чимин, громко воя, порывается поднять Чонгука, оглядывающегося по сторонам, но его останавливает больно схвативший за запястье Унен. — Он наказан, Чимин, нельзя вмешиваться, — зло говорит Унен на растерянный взгляд Чимина. — Он мой брат, Унен! Я не буду смотреть на то, как ему больно! — сорвавшимся от немых рыданий голосом говорит Чимин, в истерике дергает рукой, не чувствуя, как неприятно растягиваются связки. Хосок отгоняет от Чимина Унена, сжимающегося от и враждебного взгляда Хосока, который старше и сильнее, и который прикрывает своей узкой спиной Чимина, не сводящего глаз с узнавшего голоса братьев, Чонгука. Чонгук весь мокрый, местами покрытый корочкой осенней грязи и с осознанными белыми глазами, со страхом бегающими с Чимина на Юнги и обратно. Малышня прижимается друг к другу плотнее, на Хосока смотрят, как на призрака, да подальше от него отходят. — С чего это я должен прекращать наказание, если Чонгук заслужил? — гнусно хмыкает Вониль, с презрением косясь на начинающего потирать в умоляющем жесте ладони Юнги. — Он совсем не раскаивается, Юнги. Даже слезинки не проронил, — с упреком говорит, указывая прутом на ожившего Чонгука. У Юнги ладони огнем от трения горят. Воздух в легких то есть, то его нет, а перед глазами сплошная пелена и размытая ткань чужих штанов. В сторону Чонгука голову не поворачивает. Не сможет вынести ничего не понимающего выражения лица. Чонгук просто не умеет плакать. Он даже слова такого не знает, потому что просто не было повода пускать слезы. Чонгук живет в заботе и любви людей, всеми силами старающихся уберечь от плохого. Не справились. Недоглядели. Юнги боится представить, что будет с папой, если он узнает. Ему будет еще хуже, чем Юнги сейчас, глотающему слезы и отсидевшему колени. Юнги себя виноватым чувствует, что не уговорил Чонгука пожить вместе с ним и Чимином у Хосока. Сжалился над младшеньким, ноющем, что не хочет знакомиться с новым запахом. Расплачивается сейчас за свою легкомысленность. Наивно полагал, что ничего с Чонгуком не случится. До этого же все было хорошо. Почему именно сегодня, когда папа больной дома, отец и Тэхен на охоте, а Юнги вместе с Чимином и Хосоком? А что, если бы мимо них не пробежали те любознательные волчата? Что бы потом сделали с Чонгуком? У Юнги сердце разрывается за младшего брата. Он не верит, что тихий и беспрекословно все выполняющий Чонгук заслужил такое наказание. Чонгук вообще никакое наказание не заслуживает. Слово против не скажет, не нагрубит, не ослушается. В чем он провинился? Юнги обязательно узнает и близко к Чонгуку не подпустит того, кто вместо младшего брата должен стоять на горохе с ведром над головой. — Хосок, — сипит Чимин, дергая Хосока за рубаху. Хосок выжидающе смотрит из-за плеча. — Скоро стая с охоты же должна вернуться, да? — звонко шмыгнув, спрашивает Чимин. Хосок поджимает губы и коротко кивает. — Побежали их встречать, Хосок! Тэхен все это остановит, — тянет его из толпы Чимин. Ребятня от них резко отшатывается. Один волчонок, не удержав равновесие, падает перед ногами Хосока. Друг малыша, собирающего под коленками грязь, совсем не спешит помочь подняться. Смотрит с паникой в глазах и назад только пятится, наваливаясь на других ясельников, слыша в спину недовольные вскрики. Хосок несколько секунд потеряно смотрит на оцепеневшего у его ног волчонка, прежде чем протянуть ему руку, от которой отскакивают, словно от огня. — Не трогай меня, проклятый! — пищит кое-как поднявшийся малыш, находящий защиту среди тех, кто не нашел смелости «спасти». Чимин, сжав в поддерживающем жесте предплечье Хосока двумя ладонями, смотрит виноватым взглядом на поджавшего губы Хосока. Ему не привыкать. — А ну быстро умолкли, малышня! — глубоко обиженный за Хосока, шипит на них Чимин и ясельники будто еще меньше становятся. — Имейте уважение к тем, кто старше! — напоследок кидает Чимин и ведет за собой понурого Хосока. — Стой, — шепчет Хосок, опомнившись. Чимин останавливается. На грани слезы беззвучные глотает по тому, кто сам не в состоянии плакать. Хосок тушуется под его разбитым взглядом. Оглядывается на ясли, выглядывает худую фигуру сгорбленного Юнги, чуть ли не головой протирающего грязь у ступней Вониля. Хосок смотрит на Юнги и его сердце разрывается. Подбежать требует, оторвать от черной земли и согреть. Голос разума сильнее и он кричит уйти. Не трогать Юнги, не позволяющего себе показывать слабость. Впервые Юнги сорвался. Впервые позорно плачет на публике. Впервые, кажется, вообще плачет. И Хосок надеется, что больше никогда не увидит такую картину, где Юнги, отчаянно не знающий, что делать, трет ладони до мозолей. — Побежали ко мне домой, возьмем для Тэхена вещи, — с трудом решается Хосок и, в последний раз оглядев Юнги, хватает крепко, но не до боли, Чимина за руку, и быстро направляются в сторону своего дома. Унен прожигает их спины гневным взглядом, до противного хруста сжав кулаки. Серый Гису отчужденной и бесформенной массой ломает от нервов ногти на руках. Хосок сейчас, как бы больно не было признавать, не нужен Юнги. Хосок сейчас нужен Чимину, который еле на ногах стоит и один не сможет толком объяснить Тэхену с отцом, что случилось. Хотя, Хосок уверен — Тэхену никакие слова не нужны будут. Он по одному заплаканному лицу Чимина все поймет. И без раздумий рванет вершить правосудие.

***

Тэхен счастлив, как никогда. Отец идет впереди, гордо подняв голову и таща при этом немалую тушку оленя. Ду пытается следовать его примеру, вот только получается жалкая пародия. Тэхен волочит за собой большого зайца, переваливаясь с ноги на ногу задом наперед, совсем не заботясь о том, что подумают о младшем сыне вожака. Тэхен просто счастлив. Джихун пару раз делал ему замечания, носом в бок тыкал, чтобы шел нормально, но после третьей безуспешной попытки перестал. Без толку добиваться что-то от того, кто весь последний путь до дома витает в облаках. Это была первая охота Тэхена. Долгожданная. Потому что теперь он, наконец, сможет помогать не только Лиену, но и Джунги, и приносить в дом семьи Мин самостоятельно добытый кусок мяса, отбирая, конечно же, Чонгуку, самый жирный. Тэхен разве что не светится, поскуливает в предвкушении от встречи с Чонгуком, перед которым не терпится похвастаться пойманной добычей. Без подножек Ду, то и дело отпугивающего цели Тэхена, не обошлось, но Тэхен, грубо клацая клыками, не велся на очевидные провокации. Последние два года учится сохранять спокойствие. Одному зайца тяжело тащить. Тэхен делает перерывы, останавливается на несколько секунд, чтобы найти глазами Джунги с оленем в пасти и, подцепив свою жертву за холку, продолжает ковылять, качаясь из стороны в сторону, устало пыхтя. Уже приближаясь к поселению, Тэхен идет прилично, как надо, мордочкой смотря со всеми в сторону виднеющихся домов. Тэхену не важно, что подумают о нем взрослые волки, но ему совсем не все равно на Чонгука, который если вдруг захочет встретить, не должен увидеть выпяченный от усердия зад Тэхена с хвостом торчком. И все равно, что так тащить зайца, путающегося между лапами, совсем неудобно. И тем более все равно, что Чонгук незрячий. Он чувствует. Тэхен не собирается перед ним краснеть за свою небольшую шалость. Шаги маленьких лапок становятся чаще, Тэхен выравнивается с отцом, шейку тянет, хвостом-пропеллером без устали виляет. Чонгука выглядывает. Но вместо него на горизонте красный от слез Чимин с Хосоком за руку и ровной стопкой вещей. Тэхен оставляет зайца позади, за считанные секунды сокращая расстояние между Чимином и Хосоком. За спиной напрягшийся отец и вслушивающийся Джунги. Тэхен скулит, тыкается Чимину, пускающему слезы, то в коленки, то в ступни, на Хосока порыкивает. Теплого предвкушения от встречи с Чонгуком будто и не было. У Тэхена на душе неспокойно. Сердце чаще от тревоги бьется, невыносимого страха, а Чимин с Хосоком молчат, хуже делают. — Т-Тэхен, — растягивает гласные Чимин, на ногах стоит только благодаря хлипкому Хосоку, который и сам нуждается в поддержке. Не так уж и легко не позволять упасть телу, хоть и омежьему, но почти не уступающему в росте. Однако Хосок не жалуется, скрипя зубами, тянет Чимина выше, стоит тому пошатнуться, вещи берет из слабых рук в свои и сам начинает говорить. Как и ожидалось: Чимин, ни капельки не успокоившийся, ничего полезного из себя не выдавит, а Тэхен готов уже нестись, сам не знает куда. К Чонгуку. Заведомо знает, но для убедительности надо услышать из чужих уст. — Тэхен, — тихо говорит Хосок, заглядывая Тэхену за спину, встречается глазами со строгими вожака и вся смелость улетучивается. — Чонгук в яслях, — еще тише продолжает Хосок, смотря в поблескивающие в свете солнца два янтарных омута Тэхена. Широко распахнутые, пронзительные. — Переоденься и беги к нему, ему нужна помощь… Хосок протягивает ему чистую стопку, но Тэхен проносится мимо, даже не дослушав. За ним — зло рычащий отец; впереди — нуждающийся в нем Чонгук. Тэхен от Чонгука не откажется. Даже если после последует больное наказание. Никогда не отказывался. За это, может, сейчас и расплачивается. Время идет. Не резиновое. Тэхен не будет его тратить на никчемное переодевание. Так все сделает. Так поможет. Стук сердца слышно в ушах и нежный запах Чонгука, отдающий горечью, забивается в нос. Лапы заплетаются, но Тэхен удерживает равновесие, на крутых поворотах не падает, обрызгивает грязью маленьких волчат, собирает осуждающие взгляды их родителей, не смеющих ничего сказать младшему сыну вожака стаи. По пятам следует разъяренный отец, у Тэхена шерсть на спине дыбом встает. Захотел бы Джихун — давно бы за шкирку взял и усмирил запал одной аурой. Не догоняет, только наблюдает, да клацает клыками предупреждающе, чтобы Тэхен не делал глупостей. Но что Тэхену его предупреждения, когда перед глазами открывается вид на небольшое столпотворение у яслей, а воздух рассекает осиновый прут? Пустой звук. Никто ничего не успевает сделать, просто потому что не ожидал. Мгновение — Тэхен вонзается клыками в замахнувшуюся руку Вониля и по округе разносится истошный крик, распугивающий с веток вековых деревьев, птиц. Юнги в ужасе распахивает опухшие от бесконечных слез глаза и обхватывает уставшими от трения руками крупное тельце Тэхена, моля прекратить. Осиновый прут глухо падает на грязную траву, ясельники в полукруге со страхом визжат, разбегаясь в разные стороны. Гису растерянно смотрит на Тэхена, раздирающего до крови руку Вониля и сам по новой расковыривает ранки на своем лице, пока в глазах скапливается соленая влага. Унен, трусливо поджимая хвост, убегает, оставляя Гису наедине со своей проблемой и болью. Один Чонгук продолжает сидеть на горохе, не шелохнувшись. В нос ударяет металлический запах крови, смешанный с резким Тэхена. Чонгук хмурит бровки от противной смеси. Не выдержав, аккуратно опускает ведро, чтобы не пролить воду, и закрывает нос двумя ладошками, только бы не слышать удушающий запах. Чонгуку не нравится запах крови. Еще больше ему не нравится, когда этот запах переплетается со вкусным Тэхена. Тошнит. Страшно, жутко и непонятно. Неслыханные до этого крики Вониля. И явно злой Тэхен. Тэхен не то, чтобы злой. Он в гневе, вертится из стороны в сторону в хлипких руках Юнги, нещадно смыкая онемевшую челюсть сильнее и сильнее. Чтобы также больно было, как Чонгуку, всему сжавшемуся от неизвестности происходящего. Чтобы каждый раз, когда будет Вониль смотреть на будущий шрам, вспоминал, на кого руку поднял. Вониль пытается отбиться от озверевшего волчонка, но тщетно. Тэхена не остановить и не напугать. Оглушающее гарканье. Чонгук дергается, прижимает ладони к ушам. Юнги, медленно отцепившись от Тэхена, пятится назад, натыкаясь на крупное тело отца. Обнимает за большую лапу Джунги, зарываясь в его спутанную шерсть лицом. Джунги плавно ложится на землю с сидящим на спине Чимином, не чураясь испачкаться, и пару раз лижет Юнги по взлохмаченной макушке. Чимин расчесывает пальчиками комки на шерсти отца, отвлекаясь. Он все еще всхлипывает, не отрывая глаз от Чонгука, который выглядит как маленький потерянный щеночек. Джунги и сам не в силах перестать смотреть на сына. Все тело рвется стащить с колючего гороха, обработать раны, вкусно накормить только что пойманной олениной и уложить спать. Но он не может. Глубоко чтит и уважает законы, не просто так принятые вожаком. Джунги смотрит на Чонгука и феромонов побольше выпускает. На расстоянии вытянутой руки своим запахом укрывает от всего плохого. И сердце немного, но отпускает, стоит Чонгуку вильнуть головой в сторону семьи и спокойно задышать. Он не один. И никогда не будет. Джихун больно хватает Тэхена за холку и волчонок вскрикивает, наконец отпустив жертву своих мучений. Во рту гадкая кровь. Тэхен ей плюется во все стороны. Вониль оседает наземь, зажимая здоровой рукой страшную рану и к нему боязно подходит Гису, присаживаясь рядом и обнимая за талию. Тэхен на них не смотрит. Он оглядывается на Чонгука, потихоньку открывающему уши и тявкает, размахивая лапками. Отец не отпускает. Рычит, грубо припечатывает к земле, приказывая угомониться. Тэхен жалобно скулит и сдается, вялым телом болтаясь из стороны в сторону, но слабо оглядываться на Чонгука, на четвереньках подползающего к Джунги, не перестает.

***

Тяжелая дверь подперта небольшой тумбочкой. Тэхен прислушивается к звукам в доме и когда понимает, что к нему подниматься не собираются, быстро подбегает к окну. Оглядывается внимательно по сторонам, не наблюдает лишних глаз и пантерой спускается на карниз. Тэхен предусмотрительно босой, шума не создает и мягко садится на корточки. Свешивает голову вниз, дабы убедиться, что в зале, над которым находится комната Тэхена, никого нет. Чисто. Только тогда руками вперед падает в грязь, делает кувырок и на четвереньках проползает мимо дома, после чего срывается на быстрый бег, не оборачиваясь. Джихуну совсем не понравилось импульсивное поведение Тэхена, два года прекрасно справляющегося со своими эмоциями. Разочаровался и сказал об этом с явным упреком Тэхену, совсем его не слушавшего. Мысли Тэхена были рядом с Чонгуком. Но даже если бы он и слушал, то остался бы при своем мнении. Альфа все сделал правильно. Он заступился за Чонгука так, как надо было. Вониль жесток, когда дело касается наказаний, от своих принципов не отступается, — Тэхен не раз слышал от других волчат рассказы про тяжелую руку Вониля во время ударов. Разговаривать с ним бесполезно, — Тэхена бы он точно не послушал, какого-то маленького волчонка. Никто, кроме Тэхена, не остановил бы все это. Тэхену совсем не стыдно, что получил наказание — домашний арест. Было бы за что. Бессовестно его нарушает, зная, что его ждет, если родители обнаружат его отсутствие. Не страшно. Пусть отец поставит на горох и выпорет, главное лично убедиться, что с Чонгуком все хорошо. Тэхен старается не привлекать лишнее внимание, перемещается точками, по окраине. То за ель зайдет, то под чужими окнами проползет. Так, трясясь от переживаний, Тэхен добегает до маленького домика на совершенно другом конце поселения. Здесь обычно Лиен лечит больных и пострадавших и изготавливает полезные снадобья. Домишко оснащено всем необходимым. Доступ до него есть только у двух людей — у самого Лиена и у Джунги. Тэхен не сомневается, что Чонгука отвели сюда. Джунги горячо любит и заботится о Лиене. Он не будет давать лишний повод расстраиваться и без того захворавшему супругу. Тэхен аккуратно приоткрывает дверь, заглядывая в узкую образовавшуюся щель, и, увидев до боли в сердце родные лица, шустро проныривает внутрь, закрывая за собой дверь. По правую сторону заставленный чашами, вазочками и лукошками с растениями стол, по левую — большая духовая печь. Подле нее недавно нарубленный при помощи Тэхена и Джунги хворост, один вычищенный чугун, ухват и помело. У Лиена всегда все по своим местам, ничего лишнего и ни единой пылинки. Он за большим домом успевает следить, что уж говорить о крошечной лачуге, где из мебели — стол, полочки, печь и растянутая на всю противоположную от входа стену скамья. На ней, свесив недостающие до пола ноги, сидит Чонгук и, чуть наклонив голову, любопытно смотрит в сторону Тэхена. Рядом с Чонгуком на корточках в тяжелом молчании Джунги, обрабатывающий мокрыми листьями сушеной земляники ранки на коленках сына. Губы у альфы плотно сомкнуты, а брови нахмурены. Он сосредоточен на своих движениях, руки слегка подрагивают, очищая грязь с пораженных участков кожи, боясь причинить еще одну боль. Чимин устроился у Чонгука за спиной. В его руках деревянный гребень, который он промакивает в мисочке с теплой водой и земляничными листьями, и расчесывает спутанные пепельные волосы Чонгука, приводя их в приличный вид. Тэхен проходит дальше и только тогда замечает спрятанных по углам Хосока и Юнги. Первый на полу, почти под столом, с чашей в руках, толкающий по ее стенкам подорожник с можжевельником; второй — на печи, укутавшись в плед и с уставшим от долгой истерики лицом, греющий руки кружкой с ромашковым чаем. — Это я, Гук-а, привет, — тихо предупреждает Тэхен, прежде чем запрыгнуть на скамью и придвинуться к расплывшемуся в счастливой улыбке Чонгуку. Тэхен видит его улыбку и все переживания, державшие в плотном капкане, быстро отлетают. С Чонгуком все хорошо. Чонгуку больше ничего не угрожает. — Привет, Хен-а, — робко отвечает Чонгук и кладет голову на подставленное плечо Тэхена, блаженно прикрыв веки. От Тэхена больше не пахнет кровью, только лесом, теплом и добром. Над головой раздается раздосадованный вздох Чимина. — Чонгук, подними, пожалуйста, голову. Мне не удобно тебя расчесывать, — просит Чимин и Чонгук выполняет просьбу, отлипая от Тэхена. Хосок исподлобья на них недовольно косится, сдувая падающие на глаза серебристые пряди. Хосок Чонгука не любит. Не потому, что он слепой. А потому, что слишком открытый и беззаботный, местами глупый, ничего не понимающий. Да, ему всего пять лет, Хосок и сам таким был в его возрасте, как и многие другие дети, и это совершенно нормально. И это раздражает. Хосок в Чонгуке видит себя. Не желающего зла другим, но получающий его в ответ и при этом не дающий сдачи, принимающий, как должное. Хосок думает об этом и еще больше распыляется, громче вдавливает толкушку в чашу. Они ведь с Чонгуком похожи. Что Чонгук — подкидыш нездешних, что Хосок — сын бросившего папу волка из другой стаи. С Хосоком из-за этого никто, кроме семьи Мин и Тэхена, не общается, а Шиу по сей день каждый, кому не лень, награждает брезгливым взглядом, при этом проговаривая: «И как не стыдно из дома выходить?» Шиу и старается лишний раз не мозолить злые глаза, вещи уходит стирать чуть ли не к самой границе, а по лесу прогуливается по определенной тропинке, самостоятельно вытоптанной. Переступает через себя Шиу только тогда, когда дело касается сына. Он за Хосока горой, на себя готов принять всю грязь, льющуюся из чужих ртов, лишь бы единственный ребенок не расплачивался за грех родителя. И Хосок научился показывать клыки. На попытку задеть свою или гордость родителя — слов десять в ответ скажет. Издевок стало меньше, в основном одни проклятья. Мало кто желает бросать камень в огород чокнутого Чон Хосока, у которого неизвестно какие гены достались от отца. Хосок папу любит и никогда его не смел осуждать. Шиу — тот, кто заботится о нем, тот кто никогда не обидит, тот кто растит в сплошной любви. Шиу — его папа и этим все сказано. Чонгук же со всем злом только начинает знакомиться. Ему не говорили о том, как за себя надо стоять, потому что в их поселении терпимость и взаимное уважение друг к другу. Так говорил Джихун, но за два года все сильно изменилось. Все это прекрасно понимают, да только слова против сказать не смеют. И это тоже выводит из себя. Хосок откладывает получившуюся смесь на стол и разминает уставшие пальцы. Чонгука нужно перевоспитывать, иначе его, мягкого и светлого, просто заклюют. Тэхен мочит руки в миске и помогает Чимину распутывать волосы Чонгука, достающие до плеч. Чонгук, задрав голову, наслаждается даруемой лаской. Будто и не было долгого наказания, криков, слез и крови. Джунги, достав очередной лист земляники, наносит на него сделанную Хосоком мазь и прикладывает к одной коленке, плотно прижимая. Лицо Чонгука совсем немного искажается в болезненной гримасе. — Больно было? — нарушает Джунги тишину, разбавляемую скольжением в детских руках волос и негромким всплеском воды. — Нет, — ровно отвечает Чонгук, демонстративно легонько болтая ножками. Никто из присутствующих, конечно, не верит. — Больно, Чонгук, — опровергает его слова Тэхен, тяжело сглатывая и со страхом поглядывая на исполосованные красные запястья, которые принимается обрабатывать Джунги. — Это очень больно, — кому, как не Тэхену знать. Чимин сочувствующе поджимает губы, тщательно расчесывает каждую прядь. Отвлекается, чтобы по новой не разреветься. — А из-за кого ему было больно, Тэхен? — вклинивается в разговор Хосок и все вокруг замирает. Время останавливается. Один Джунги терпеливо, плавными движениями проходится по тонким запястьям мокрыми листьями. Юнги с печки поднимает голову, предчувствуя нарастающий конфликт. Чимин пришибленно косится, то на с вызовом смотрящего на Тэхена Хосока, то на Тэхена, зрачки которого стремительно наливаются красным. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Тэхен, спрыгивая со скамьи. Чонгук, потеряв любимое тепло, грустнеет, но всем телом ощущая злость Тэхена, не просит вернуться. Молчаливо болтает перебинтованными ногами и «бегает» большими пальцами на руках по оставшимся, вслушиваясь в стук пальцев о пальцы. — То, что если бы два года назад ты не ослушался вожака и спокойно просидел бы дома столько, сколько тебе велели, то тогда бы тебя не поставили публично на горох и не ввели бы такую форму наказания для непослушных волчат, — рычит Хосок, поднимаясь с пола и надвигается на скалящегося в ответ Тэхена. — Сели по своим местам, быстро, — пришпоривает словами Джунги и альфочки, недовольно фыркнув, перед этим несколько секунд попилив друг друга взглядами, слушаются требования. У Джунги и без этих ненужных обвинений на душе погано. Если кто и виноват, то он, не исполнивший просьбу заболевшего супруга. Ведь Лиен говорил, что у него плохое предчувствие. Почему Джунги настоял на своем? Теперь плоды пожинает, смотрит на раны своего ребенка и у самого все нутро кровоточит. Как перед Лиеном появиться? Что сказать? Как вымаливать прощение? Вопросов океан и голова от них пухнет, но еще хуже сердцу, сжимающемуся из-за боли близких. Тэхен рядом с Чонгуком сидит и на ранки ему дует, объясняя, что так быстрее заживет. — За что тебя наказали, Чонгук? — не может не спросить Джунги, заглядывая Чонгуку в белые глаза. Представить не может, что мог совершить его сын, за что был приговорен к десяти минутам сидения на горохе. Чонгук, хлопая пушистыми ресницами, спокойно пожимает плечами. Ни Тэхен, ни Хосок больше ничего не говорят. Уже получили выговор, да и не красиво вмешиваться в разговор отца и сына. — Не знаешь, за что тебя наказали? — не верит Джунги, размазывая по запястьям Чонгука зеленую субстанцию, пока Тэхен легонечко дует, считывая эмоции на лице Чонгука. — Мы играли с Уненом и Гису, — рассказывает Чонгук. Пальчики его от волнения «бегают» быстрее. Тэхен их мягко перехватывает, заковывая крошечные ладошки в замок из своих рук и успокаивающе поглаживает. — А потом они побежали к речке, хотя туда нельзя. Отец! — восклицает Чонгук, выдирая руки от испугавшегося Тэхена, протягивая их вперед. Джунги мигом отрывается от дела, подставляя к ладоням сына свои, большие. Чонгук просовывает свои пальчики между пальцами отца. — Я бы никогда не пошел к речке! Просто я услышал, что Унен звал на помощь, а кроме меня рядом никого не было! Я прибежал на помощь, но ни Унена, ни Гису не было, — надув нижнюю губу, говорит Чонгук, грустно опуская руки. — Я собирался бежать к няне, но он сам меня нашел и повел в ясли, велел обратиться, а другие волчата что-то говорили про ежа, что я Гису тыкнул мордочкой в ежа! А зачем мне такое делать, если Гису мой друг, да и когда бы я такое сделал, если был у речки? — искренне не понимает Чонгук, смотрит на Джунги своими огромными глазами, ждет ответ на свои вопросы. Отцу ничего, кроме как гневно поморщиться на поступки злых детей и в извинении продолжить наносить мазь на борозды, не остается. Чонгук озадаченно сутулит плечи, не дождавшись ответа. Чимин тенью за спиной заплетает из влажных волос Чонгуку косички. Тэхен, противно скрипя зубами, помогает Джунги равномерно распределить мазь, не забывая дуть. Юнги на печке по новой глотает слезы горечи, спрятавшись за чашкой остывшего чая. Хосок, притянув ноги к груди, кладет голову на колени и отворачивает ее к окну. Потихоньку ложится вечер. — Ты мне веришь, отец? — вдруг спрашивает Чонгук, печально смотря на Джунги, заканчивающего перевязку. Джунги не сразу понимает, о чем говорит Чонгук. Альфа глубоко погрузился в думы о Лиене и о том, как утешить его грядущую боль. Но когда суть вопроса до него в полной мере доходит, он непоколебимо отвечает, обхватив пухлое лицо Чонгука своими грубыми от тяжелого труда ладонями: — Верю. И никак иначе.