Слепой волчонок

— Не жди меня, Юнги, иди за братьями, — оглашает Джунги Юнги, топчущемуся на пороге. Юнги, сильнее укутавшись в плед, коротко кивает и, бросив прощальный взгляд в сторону копошащегося Хосока, уходит, прикрыв за собой дверь. Хосок помогает Джунги убрать все склянки, пиалы, травы по местам, по полочкам, как было. Они остались вдвоем в маленькой лечебнице — Чонгука вызвалась провожать до дома целая толпа в лицах Тэхена, Юнги и Чимина. Хосок воздержался. Он о многом успел подумать, пока толок травы, украдкой поглядывал за дрожавшим от не отпускавшего стресса Юнги. Хосоку уже одиннадцать лет. Папе помощи в доме мало. Надо выбираться из зоны комфорта, как бы сильно не было желание просидеть в защищающей от внешних раздражителей скорлупе, не рискуя наживать своим видом еще больше проблем. Они все равно будут. Днем раньше, днем позже — какая разница? Иначе, как сказал Юнги, из Хосока никакой альфа не получится. От чего-то хочется в глазах этого острого на язык омежки быть лучше. Доказать, что Хосок гораздо сильнее, чем Юнги думает. И чтобы больше никогда не получать от него в свою сторону разочарованные взгляды. Джунги отряхивает руки друг о друга, проверяет все внимательно за сжавшимся от ожидания предстоящего разговора Хосоком. Не боящийся все высказывать Тэхену парнишка сейчас выглядит потеряно и забито. Движения рук медленные, страшащиеся дрогнуть и что-то ненароком свалить, разбить, испортить. Джунги глубоко вздыхает и садится на скамью, хлопая по месту рядом с собой. Привлекает внимание Хосока, который, замерев, робко смотрит из-за плеча. — Садись и говори, что тебя волнует, — кивает вправо Джунги. Хосок, отлипнув от идеально стоящих баночек, зажато садится поодаль от Джунги, сцепляя руки в замок. Джунги его не торопит. Упирается локтем в коленку, кладет голову на кулак, да так и смотрит на Хосока, беспокоящего ткань штанов на коленке потными пальцами. — Я хотел спросить, — на выдохе начинает Хосок, закусывая нижнюю губу. Ни разу, сколько себя помнит, не переживал так сильно. Даже когда впервые обидели ровесники из-за «не такого» цвета волос, выделяющегося среди всей темной массы своим серебристым блеском. Просто сейчас от решения Джунги зависит многое — либо Хосок растет дальше, как личность, либо пока безуспешно стоит на мертвой точке. До той поры, когда станет достаточно взрослым, чтобы побороть в одиночку большинство. А сейчас он обычный волчонок, отличающийся от других в их стае лишь происхождением. Обычный альфа-волчонок, нуждающийся в крепком плече зрелого альфы со стальным стержнем. Таким Хосок видит Джунги. С ним он хочет научиться тому, чему не научит папа. — Можно я буду с вами ходить на охоту? — озвучивает заветное Хосок, поднимая на Джунги свои ярко-зеленые глаза. Блестящие, словно два драгоценных камня. Джунги своей позы не меняет. Молчит несколько секунд, кажущиеся Хосоку мучительно долгими. Уголок губ Джунги легонько дергается. — Хочешь, чтобы на охоте ты был под моей ответственностью? — уточняет Джунги, приподнимая темную бровь. Очень важный пункт, о котором Хосок даже не подумал. Тушуется и голову в сутуленную спину еще сильнее вжимает. Все слова проглатывает. — Отвечай, Хосок, — не строго просит Джунги, в тоне чувствуется титаническое терпение вытягивать все клещами, главное, чтобы Хосок говорил сам. Атмосфера недавящая. Стены в крошечном строении не сужаются, потолки ниже не опускаются. Здесь по-прежнему царит покой, уют и любовь, а живой запах Джунги — хвои с древесными нотками — не душит. Обволакивает тонким покрывалом, призывая успокоиться и напрасно не переживать. — Получается, так, — виновато отвечает Хосок, сглатывая. — Я знаю, что от меня могут быть проблемы… — Не продолжай, — выставив ладонь вперед и прикрыв веки, просит Джунги. Хосок дергается, зажмурившись. Джунги быстро опускает руку на плечо Хосока и придвигает мальчишку к себе, трепля его по лохматой голове. — Больше не желаю слышать подобных слов. Понял меня? Короткий кивок. Хосок, затаив дыхание, смотрит широко распахнутыми глазами в грудь Джунги. Руки немного зажаты между телом Хосока и Джунги, а сердце бешено бьется. — Ни от тебя, ни от Чонгука, ни от кого другого не может быть проблем. Растить детей — это не проблема, а сплошное беспокойство, — поучительно говорит Джунги, краем глаза замечая, как подрагивают ладони Хосока в неистовом желании обнять в ответ. — Вы уже большие, но недостаточно для того, чтобы самим справляться с проблемами. Не стыдно обращаться за помощью ко взрослым, Хосок. Ты сам это поймешь, когда подрастешь, а потом и станешь отцом, — завершает, перемещая руку с шевелюры на вогнутые плечи. Растирает дрожащее тело. — Обнимай, не бойся, — дает зеленый сигнал одним предложением Джунги, и Хосок вцепляется в его плотную рубаху мертвой хваткой. — Спасибо, — тихо испускает Хосок, расплываясь в счастливой улыбке. И в этом простом «спасибо» столько благодарности, столько облегчения и надежды на лучшее, что Джунги и сам не сдерживает ползущие вверх уголки губ.

***

Идут в полнейшей тишине, нарушаемой звуками природы и говором членов стаи. Чонгука за обе руки с одной стороны держит Чимин, с другой — Тэхен. Крепко, надежно, ни насколько не позволяя себе ослабить хватку. Юнги понуро плетется за их спинами. Чем ближе к дому, тем тяжелее на сердце. Дома ждет папа. И он точно не обрадуется виду Чонгука. Кошки на душе скребутся. Кричат. И Юнги ни о чем, кроме предстоящего разговора с папой, думать не может, и только сильнее в плед кутается, не упуская из вида братьев с Тэхеном. Тэхен головой во все стороны вертит, проверяет путь на наличие потенциальных неприятелей. Он уже не прячется по окраине, шагает прямо, уверено, не волнуясь, что его может увидеть кто-то из приближенных отца и донести на него. Маленькая ручка Чонгука в большенькой Тэхена в ответ сжимает. Чонгук не любит быстро ходить, если это не игра. Ступает медленно, чтобы прочувствовать пяточками всю мягкость земли, влажность листьев и ребристость оторвавшихся от стволов веточек. Трудно догадаться, о чем Чонгук сейчас думает. Но он точно не понимает, что с ним случилось одно из зол, которое никто не ждал. Ведет себя, как ни в чем не бывало, иногда останавливается, чтобы зарыться пальчиками на ногах под листья и дальше идет. У Тэхена все нутро от его вида кровоточит. Будто не Чонгука на горох поставили и руки отхлестали прутом, а Тэхена. Тэхен невольно кидает взгляд на обмотанные марлей предплечья Чонгука, и оставленные двумя годами назад шрамы фантомной болью отзываются. Тэхен инстинктивно зажимает свободной рукой когда-то давно пострадавшее запястье и мокрыми глазами смотрит на Чонгука, голова которого опущена. Отчасти, Тэхен признает, Хосок был прав в своих словах. Если бы Тэхен тогда, давно, не ослушался отца, то никаких бы последствий не было. Перетерпел бы Тэхен две недели без Чонгука, без его нежного запаха, изучающих касаний, поломался бы, но зато сейчас бы Чонгуку не было больно. Тэхен глуп — что тогда, что сейчас, на ошибках совсем не учится, о последствиях зря не думает. Смысл: в этот раз из дома сбежал? Потом бы проведал Чонгука, но Тэхен не может ждать. Все естество требовало немедленно убедиться в целости и сохранности Чонгука, а Тэхен внутреннему зверю противиться не научен. Тэхен глубоко виноват перед Чонгуком, но ни о едином поступке не жалеет. Потому что каждый его шаг, каждое его действие и слово — для Чонгука. Пепельные косички, заплетенные Чимином, кривые, и торчат во все стороны, делая Чонгука с перевязанными коленками и руками донельзя забавным, если не знать, какие страдания пережил мальчик. Чимин первым поднимается на крыльцо дома, помогая Чонгуку аккуратно поднять на ступеньки больные коленки. Тэхен в который раз за день удивляется Чонгуку, который мало того, что не поморщился, — он даже слезинки не проронил. Удивительный и, как и говорил Лиен, особенный. Тэхен с большим трудом, но выпускает из своих пальцев ладонь Чонгука. Не поднимается следом. Смиренно топчется у ступенек, пропуская вперед нагнавшего Юнги. — Я, наверное, пойду, — говорит Тэхен, почесывая затылок. Ладонь еще хранит тепло кожи Чонгука, который сейчас смотрит точно на Тэхена в своей привычной манере — чуть наклонив в бок голову, трогательно не отпуская руку Чимина. — В гости не придешь? — грустно спрашивает Чонгук, выпятив губки. Тэхен сжимает ладони в кулаки и часто-часто моргает, будто Чонгук сможет увидеть его наполняющиеся слезами глаза. Тэхен обычно никогда ему не отказывает. Но не в этот раз. — Нет, Гук-а, мне уже пора домой, — с горечью выдавливает Тэхен. Чонгук приоткрывает рот и протягивает вперед свободную от Чимина руку. Тэхен в два шага сокращает расстояние между ними, стоит на самой нижней ступеньке, позволяя Чонгуку схватиться за свой указательный палец. Тэхен мысленно бьет себя по голове. Дурак. Как только мог забыть. — Не говори со мной, Хен-а, если не держишь меня. Иначе мне становится страшно, — напоминает Чонгук, оглаживая неровный ноготь Тэхена. И опять губы обиженно дует. Тэхен так слаб перед ним. — Прости, — мямлит Тэхен и, оставив звонкий чмок на носике-пуговке, пятится, лишая себя и Чонгука тепла друг друга. — Отдыхай, Гук-а. И убегает, растирая по щекам горячие слезы. Не оглядываясь, иначе не сможет себя остановить. Скорее в сторону окраины. Юнги под шумок заходит в дом. Тело его совсем ослабло. Чимин недовольно провожает не соизволившего попрощаться с ним и Юнги Тэхена, но зла не держит. У Тэхена, как у всех их сейчас, стресс. Кроме Чонгука его никто не волнует. Чимин, убрав упавшие на лицо Чонгука косички, спрашивает: — Пошли к папе? Чонгук, внимательно вслушивающийся в удаляющиеся звуки Тэхена, поднимает голову к Чимину, демонстрируя в широкой улыбке свои молочные зубки. — Пошли, — и первый тянет к двери, самостоятельно дотягиваясь до ее ручки. В прихожей мрачновато, Юнги не видно. Из кухни не слышно привычного шума готовки и не касается носовых рецепторов запах свежеприготовленной еды. Видно, папе стало хуже, раз он не нашел сил сделать ужин. Чимин быстро вытирает грязные ступни о коврик у двери. Чонгуку говорит подождать, а сам быстро шлепает босиком в баню за тряпкой. Чонгук перекатывается с носок на пятки и обратно, смирно дожидаясь брата. Проходит от силы секунд пятнадцать, когда Чонгук острым слухом улавливает приближение шагов Чимина. — Садись на табуретку, я протру тебе ноги, — говорит Чимин, прежде чем взять Чонгука за руку и подвести к стоящей у вешалки и настенных крючков табуретке. Чонгук послушно садится, доверительно расслабляя ноги в пухлых и мягких руках Чимина. Ступней приятно касается мокрая тряпка, немного щекоча чувствительную кожу, заставляя Чонгука тихонько хихикать и подергивать пальчиками на ногах. — Вот и все, — упирая руки в боки, заключает Чимин, сжимая испачканную тряпку. — Спасибо, Мин-и! — громко говорит Чонгук, обнимая брата за талию. — Пошли скорее к папе! — тянет в сторону второго этажа. — Подожди меня, кину тряпку в баню, без меня не поднимайся, — отцепляя от себя Чонгука, говорит Чимин. Спиной вперед идет в баню, в шутку грозясь пальцем и тут же одергивает себя. Кажется, он никогда не привыкнет к тому, что Чонгук ничего не видит. Сложно к этому привыкнуть и поверить, смотря в эти огромные, доверчиво заглядывающие в самую глубину души мутные зрачки. Чимину думается, что Чонгук видит гораздо больше, чем каждый член их стаи. Тряпка отправляется в таз, пальцы Чимина плотно обхватывают ладонь Чонгука и они вместе аккуратно поднимаются на второй этаж, наступая на каждую ступеньку. Последний шаг, препятствие преодолено, Чонгук выкручивает руку из замка Чимина и спешит, звонко хохоча, в комнату родителей. Сердце Чимина в страхе пропускает удар, язык к небу прилипает, а ладони потеют. Чимин приглаживает лохматую челку и, опустив голову, заходит за Чонгуком, прикрыв дверь. Лиен бледен, как мел. И Чимин не уверен, что только из-за поразившей болезни. Он укутан теплыми одеялами; возле кровати, к его боку, крепко жмется Юнги, спрятав лицо в ворохе из пледов, и обнимает всеми конечностями, подрагивая. На прикроватной тумбочке стоят пустые плошка из-под похлебки и стакан с каким-нибудь противным отваром. Глаза Лиена слезливые, нос красный, потрескавшиеся губы грустно изгибаются. — Папа! — счастливо кричит Чонгук, вскарабкиваясь на высокую постель. Чимин помогает ему, подталкивая под попу. Марлевые повязки на коленках от высокой активности чуть сползают, оголяя больное красное, смешанное с лечебным зеленым. Лиен, одной рукой обнимает горько плачущего Юнги, второй притягивает к себе искалеченного Чонгука. У Лиена в голове сотни вопросов и ни одного ответа. Что случилось? Кто посмел тронуть его беззащитного мальчика? Кто посмел нанести столь страшные увечья на невинном теле доброй и искренней души? Лиен гладит большим пальцем розовую пухлую щечку широко улыбающегося Чонгука и у него сердце разрывается. Бегает мокрыми глазами, с готовыми вот-вот сорваться с них слезами по тоненьким перевязанным ручкам, по ножкам, и выть на луну от боли хочется. Чем Чонгук такое заслужил? Чем провинился? Чонгук в защите к нему трется, обнимает поперек груди, блаженно прикрыв веки. Чимин еле на ногах стоит, закрывает рот двумя ладонями, заглушая рыдания. Только бы Чонгук не услышал. Лиен рот открывает, закрывает, предательские слезы скатываются по светлым щекам. Пальцы одной руки успокаивающе перебирают пряди волос поскуливающего в бок старшего сына, в то время, как пальцы другой убаюкивающе гладят по спинке мерно дышащего младшего, пригретого, счастливого только потому, что рядом с папой. Лиен отрывается от макушки Юнги только для того, чтобы жестом подозвать оседающего на пол Чимина на кровать. Чимин без пререканий подбегает и ложится к Юнги, обнимая его со спины и накрывая грудь папы, поочередно перебирающего пряди то Юнги, то Чимина. Делится лаской в равном количестве. — Что случилось? — с трудом спрашивает Лиен, когда Чонгук, крепко уснувший, сопит ему в шею. Все рассказывает Чимин. Потому что Юнги, спрятавшийся, похоже и не собирается покидать свое так называемое «убежище». У него все получается сбито, сдавленно, ведь говорить приходится тихо, дабы не потревожить чужой спокойный сон. И с каждым словом Чимина сердце Лиена все больше расходится по швам, предвещая нескорое выздоровление. Это боль, которая пройдет, и обида, которая спустя года не исчезнет. Обида за младшего ребенка. За слабого человечка, не умеющего постоять за себя и не желающего никому зла. Как Лиену простить себя за то, что послушался Джунги? Как перестать думать о том, что будь у него больше упертости, Чонгук бы сейчас был под его крылом полностью здоровый, а не покрытый белой марлей. Лиен захлебывается слезами, захлебывается мыслями о разных исходах и ему еще хуже становится, но ласка детей его не перестает касаться. В комнату с тихим скрипом двери заходит Джунги. Молчаливо подходит к семье и садится у изножья кровати, гладя ноги супруга через теплый плед. Не просит отпустить детей, чтобы те вдруг не заразились. Будет совсем неуместно. Будет преступлением оторвать детей от жалеющего их папы. Джунги и так перед Лиеном глубоко виноват. Больше он ему боли не причинит. Больше никогда не будет отговаривать, настаивать. Теперь любое слово Лиена — выше любого Джунги. — Я встал перед ним на колени, — сипит в одеяло Юнги. Ворочается, выбираясь из-под рук Чимина и папы, и садится между ними в позу лотоса. Весь красный, с блестящими глазами и забитым носом. — Я встал на колени перед Вонилем, хотя не должен был, — севшим голосом продолжает Юнги, горько всхлипывая. Чимин ложится к нему на колени, обнимая за живот. Лиен со вселенской болью во взгляде вновь прижимает Юнги к себе. Джунги не сдвигается с места, плотно сжимая челюсть. — Не должен был, Юнги, — соглашается Лиен, не переставая наглаживать детей. — Ни в коем случае. Нельзя позволять себе так унижаться. Это себя не уважать. А ты должен себя уважать, — дергающимся голосом говорит Лиен. — Вы у меня самые прекрасные, самые добрые, самые любимые. Вы все должны себя и друг друга уважать, — обводит взглядом всех присутствующих в комнате тусклым взглядом. — Поэтому больше никогда и никому не позволяйте поставить себя на колени. Молчаливое согласие заполняет комнату, забитую сожалением, болью, обидой и их вечной спутницей, чтобы не случилось — любовью.

***

— Почему не ешь? — спрашивает Джихун у Тэхена, ковыряющего свою несчастную порцию ложкой. Тэхен, до этого глубоко задумавшийся, поднимает растерянные глаза на отца, открывает было рот, чтобы ответить, как за него говорит Сынгван: — Опять, похоже, у Лиена поел. Звучит брезгливо, разочарованно. Сынгван даже не смотрит в сторону Тэхена, как ел невозмутимо мясо, так и продолжает. Рядом сидящий Ду заметно напрягается и с трудом проглатывает большой комок того, что успел себе запихнуть в рот. Джихун, как всегда, во главе стола, по правую сторону Сынгван, по левую — дети. Между ними вырастает уже знакомое в этом доме давление, затрагивающее абсолютно каждого члена семьи, пусть и не все это показывают. Тэхен незаметно вернулся домой, через то же окно. Его не должны были заметить. От волнения сжимает ложку в руке крепче, чувствует, как деревянная ручка немного влажнеет от скапливающихся на коже капель пота. Джихун отодвигает от себя наполовину пустую тарелку, соединяет пальцы рук перед собой в замок, нечитаемым взглядом оглядывая Сынгвана. — И чья это вина, Сынгван? — неожиданно спрашивает Джихун. Дети совсем притихают, лишний вдох не рискуют делать. Ду больше не пытается есть — отставляет все и сжимается, опустив голову. Тэхен бегает глазами по накрытому столу: запеченный олень, вареный рис, грибы, овощи. Все красиво разложено по тарелкам, все пахнет необыкновенно, но не вызывает нужного урчания в животе и стекающих по подбородку слюней. Папа наверняка старался, пожертвовал отдыхом, чтобы накормить семью, но этот жест ничем теплым в груди Тэхена не отзывается. Уже, кажется, давно. Тэхен для вида продолжает возить ложкой по рису, зачерпывает немного и еле пережевывает одну рисинку. Тошнит. Папина еда совсем перестала радовать. А папина ли она вообще? В ней нет того вкуса, который есть у блюд Лиена. В папиной еде не чувствуется любовь. Только долг и обязанность. Она пресная и волшебный запах ее не спасет, как бы сильно не хотелось есть Тэхену, не успевшему пообедать у Лиена. Сынгван промакивает рот платком, с вопросом в глазах смотря на Джихуна. — Ты меня сейчас обвиняешь в том, что я иногда не успеваю вам готовить? Громкая тишина назревающей ругани. Тэхен исподлобья стреляет зрачками то на возмутившегося папу, то на серьезного отца. — Обвиняю, — не отрицает Джихун. — Ты не успеваешь готовить и упрекаешь сына в том, что он поел у Лиена. Здесь только твоя вина и ничья больше. Волнение из-за того, что родители знают о похождениях Тэхена к Чонгуку, потихоньку отступает. Отец не кажется разозленным тем, что Тэхен опять выходил из дома, ослушавшись наказания. На лице Джихуна читается только усталость от всего происходящего. Тишину разрезает громкий стук кожи ладоней о стол, когда Сынгван резко поднимается со своего места. — Смеешь журить меня, хотя этот самый сын в очередной раз наплевал на твои слова, уйдя к слепому щенку! — восклицает Сынгван, царапая ногтями дерево стола. — Его ты отчитывать не собираешься? — вопрошает, указывая пальцем на Тэхена, но в сторону его так и не поворачивает голову. — Я помогаю всему поселению, проверяю новорожденных волчат, смотрю продовольствие, хватит ли нам его на зиму, ты сам все это прекрасно знаешь! — не успокаивается Сынгван. — Голос понизь, Сынгван, — строго велит Джихун, поглядывая на понурых сыновей. — Ты детей пугаешь. — Я детей пугаю? — еще сильнее распаляется Сынгван. — Это ты их пугаешь! Это ты их жестоко наказываешь! Я устал слышать почти из каждого дома о том, что ты стал суров не только к чужим волкам, но и к своим, о том, что зря ты разрешил ставить непослушных волчат на горох! У меня после таких слов нет никакого желания возвращаться к семье! — простые крики плавно перерастают в орущую истерику, нагнетая атмосферу пуще прежнего. Красивое лицо папы искажается ужасной гримасой злости. Тэхен потихоньку встает из-за стола, хочет уйти. Подальше отсюда, поближе к Чонгуку. Посмотреть, как он там, не воспалились ли раны. — Куда собрался? — рычит Сынгван, через стол хватая Тэхена за руку. Ду от неожиданности крупно дергается. Тэхен со страхом смотрит в обезумевшие глаза папы. — Я тебя не отпускал. Опять к Лиену пойдешь? Пожалуешься ему, как ты здесь плохо живешь? — Отпусти его, Сынгван, — следом встает Джихун, предупреждающе обхватывая руку мужа. — Ду, а ты чего сидишь? — вдруг обращается Сынгван к старшему сыну. — Иди с Тэхеном! Поешь вместе с ним у Лиена! У него наверняка еда вкуснее, чем у родного папы! Да и слепыш там живет бедный, которого обязательно надо пожалеть! — Замолчи! — не выдерживает Джихун и все вопли прерываются одной звонкой пощечиной. Тэхен выдергивает руку из хватки папы и стрелой вылетает из дома, громко хлопнув дверью. Ду быстро ретируется в свою комнату, не рискуя попадать под раздачу. Сынгван стоит, в шоке прикрыв ладонью обожженную, словно огнем, щеку, и с неверием в глазах смотрит на виноватого Джихуна, сожалеюще сжимающего ладони в кулаки. — Ты меня ударил? — как в трансе спрашивает. Джихун не отвечает. Поджимает губы, смотрит глазами, в которых никогда ничего положительного нельзя прочитать, разглядеть. Есть ли там свет хорошего? Под какими недрами оно запрятано? — Не смей так пренебрежительно говорить о Чонгуке и ком-либо еще. Мы все равны. А если тебе что-то не нравится, то я тебя здесь не держу, — ставит жирную точку в неприятном разговоре и уходит. Оставляет униженного Сынгвана в полном одиночестве.