Слепой волчонок

— Гук-а, — Тэхен шумно врывается в зал, привлекая внимание Джунги, сидящего на коленках у головы мечущегося по дивану волчонка. Чонгук, до этого жалобно скулящий и беспомощно тыкающийся в подставленную ладонь отца, замолкает. Поднимает голову, ушами водит из стороны в сторону и мутными глазами смотрит в проем между залом и кухней, где застопорился Тэхен, у которого от вида Чонгука с забинтованной задней лапкой что-то громко ухнуло в голодный желудок. — Маленький мой, — отмирает Тэхен и медленно сокращает расстояние до дивана. Джунги поднимается, уступая место, а сам, не заметив за пришедшим Тэхеном мужа с детьми, отправляется на их поиски, напоследок кинув взгляд на доверительно жмущегося к Тэхену Чонгука. Сердце за последние прошедшие минуты чуть успокоилось. Лиен быстро и без лишних разговоров нанес на перелом бессознательного сына заживляющую мазь, крепко, но не туго забинтовал, после чего пошел разогревать воду, чтобы сделать успокаивающий чай, но не успела вода в котле вскипятиться, как Чонгук громко заскулил и в панике заметался, тревожа пострадавшую лапку, из-за чего сделал себе больно и еще больше затрепыхался, спросонья совсем не поняв, что находится дома. Джунги его гладил по всему телу, голову с прижатыми ушами к своей широкой груди прижимал, шептал, что все в порядке, Чонгук дома и в полной безопасности. Но ничего не помогало. Никакие ласковые касания и добрые слова не могли образумить напуганного до трясучки волчонка. И даже объятия Лиена, не знавшего, что делать и как утешить ребенка, были бессильны. — Я пойду за Тэхеном, — решительно сказал Лиен, потерявший силы выслушивать плач волчонка, которому мог помочь только один альфа. И это, увы, не его отец. — Давай я, — встрепенулся Джунги, схватив ватного супруга за тонкое запястье. — Ты плохо себя чувствуешь, пожалуйста, отдохни, — молил, смотря в непоколебимое лицо. Лиен, слабо улыбнувшись бледными губами, мягко отцепил от себя не сопротивлявшиеся пальцы Джунги и, оставив на скуле мужа след от нежного касания ладони, прошептал: — Останься, пожалуйста, с нашим сыном. Ему сейчас нужен рядом сильный запах альфы, способного защитить, в случае чего. И ушел, медленно перебирая ногами, не оставив в Джунги, с трудом согласившемся, слов на возражения. Весь извелся, лбом о ручку дивана несколько раз прикладывался, чтобы заглушить шум беспокойных мыслей в голове. Не сорвался за Лиеном только ради Чонгука, которого ни в коем случае нельзя было оставлять одного. Ради него же и старался дышать ровнее, феромонов поменьше выпускал, тонкой вуалью накрывая, а не удушающим пледом в столь жаркое лето. Беспокойное сердце, увидев Тэхена, только вернуло себе мерный темп, но, не обнаружив следом семьи, опять галопом поскакало. Джунги теперь с бешеным пульсом ходить до тех пор, пока вялое тело Лиена в своих руках нежно не сожмет, в кровать не уложит и создаст такие условия, чтобы супруг только отдыхал и отдыхал, ни о чем не волнуясь. Джунги выходит из дома, пустые улочки оглядывает хмурым взглядом, ступает несколько шагов, прислушиваясь к томительной вечерней тишине без единого живого звука. Проходит мимо нескольких домов: в чужих окнах отражается оранжевое пламя закатного солнца. Джунги молчаливо оглядывается по сторонам, черты строгого лица пугающе заостряются, а взгляд становится пронзительнее. Останавливается и прикрывает веки, позволяя ведру облегчения окатить себя водой с головой, когда минуя еще два маленьких дома, видит горячо любимого Лиена, которого за локоть придерживает Юнги. — Нежный, — аккуратно притягивая к себе Лиена за руки, бормочет Джунги и оставляет на бледных ладонях россыпь поцелуев, вдыхая слабый запах лечебных трав и настоек, въевшихся в кожу и одежду Лиена, в ответ получает робкие поглаживания бархатных пальцев по немного заросшей скуле и едва не скулит, как щенок, от такой незатейливой ласки. — Где Чимин? — оторвавшись от супруга, смотрит на отвернувшегося от них с покрасневшими ушами Юнги. — За Хосоком пошел, — смущенно бурчит Юнги и уходит вперед, оставляя родителей наедине. Отец о папе позаботится. Бесшумно пройдя в прихожую, Юнги, отряхнув прилипший к ступням песок, заходит в зал, едва слышно стуча деревянными занавесками, чтобы не нарушить царящую в помещении идиллию. Сгорбленный Тэхен сидит у дивана на наверняка затекших коленках. Его левая рука подложена под голову серого сопящего волчонка, уткнувшегося мокрым носом Тэхену в щеку. Сам Тэхен с Чонгука глаз не сводит. Свободной рукой невесомо гладит по шерстке, оставляя на омежке свой убаюкивающий запах. Юнги, подпирая плечом косяк, не мешает, просто наблюдает, чувствуя, как каждая клеточка тела наполняется спокойствием и гармонией, усталость от пережитого стресса уходит, заменяясь приятной истомой от предстоящего единения со всей семьей. Только проскользнула эта мысль — входная дверь резко открывается, впуская внутрь теплый вечерний ветерок, а до ушей доносится топот минимум четырех ног. — Тэхен, — выдыхает вырастающий рядом с Юнги Хосок, всю дорогу до дома Минов слушавший красочный рассказ Чимина про то, как Тэхен чуть не пустил детскую кровь. Тэхен резко оборачивается на Хосока и, приложив указательный палец правой руки к губам, возвращается к дернувшему ухом Чонгуку, возобновляя незамысловатое расчесывание. — Ты меня напугал, брат, — договаривает Хосок, но этого, засмотревшийся на Чонгука Тэхен, уже не слышит. Если бы одиннадцатилетнему Хосоку сказали, что через пять лет он настолько сильно сблизится с порой безрассудным Тэхеном, что будет называть его братом — не поверил бы и в голос рассмеялся бы. Но единая цель — оберегание Чонгука и волчат, сильно сплотила. Хосок бывает резок к Чонгуку, совсем не со зла, а потому что просто не хочет, чтобы Чонгук был слишком добрым ко всем и потом страдал от своей же доброты. Таким образом взращивает в Чонгуке титанический стержень ко всем внешним раздражителям. По этой причине у Хосока с Тэхеном происходят разногласия и споры, ведь Тэхену совсем не нравится такое «воспитание», но решаются все конфликты в два счета. Стоит Чимину с Юнги открыть рты, как Тэхен с Хосоком замолкают и в некоторых моментах принимают свою неправоту. За прошедшее время они уже все друг другу стали большой и крепкой семьей, собирающейся по праздникам либо у Шиу, либо у Минов. Чимин приваливается к боку Хосока, из-за чего тот случайно придавливает собой Юнги. Юнги сквозь зубы шипит, лупит Хосока ладонью пару раз, пока Чимин в себе сдерживает рвущийся наружу смех. И никто из присутствующих даже не подозревает, что на пороге дома за безобидной перепалкой с легкими улыбками на губах следят две пары глаз только пришедших Джунги с Лиеном под руку.

***

Тэхен хотел бы пройти неуслышаным в свою комнату, подпереть дверь тумбой и ближайшие несколько дней вообще не контактировать с семьей, не слушать упреки, советы и отвечать на вопросы, которые обязательно будут. — Не собираешься здороваться? Нога Тэхена вот-вот коснулась бы спасительной ступеньки на второй этаж, если бы не властный голос отца из зала. Что ж, проигнорировать его будет непростительно низко и грубо. Тэхен грузно вздыхает и, настроившись на серьезный разговор, проходит к отцу, расслабленно сидящему на кресле с закинутой ногой на ногу. Со стороны кухни непривычно пахнет вареным рисом и жареным мясом, что у Тэхена аж слюна во рту скапливается. Последнее время Сынгвана и днем с огнем за готовкой не сыщешь, поэтому в рутинную жизнь Тэхена входит сытный ужин у Лиена, чтобы не ложиться спать голодным. Но сегодня папа приятно удивил, даже в груди что-то волнительно трепыхается, разгоняя тепло по телу, несмотря на то, что последние несколько лет отношения в доме натянутые. Джихун почти не разговаривает с Сынгваном, а если и приходится, то в итоге все обязательно перерастет в громкую ссору. В такие моменты, что Тэхен, что Ду, просто молча выходят подышать свежим воздухом, не сговариваясь и никак не комментируя. Тэхен больше не тянется к старшему брату, в котором раньше видел авторитет, защитника, опору, а Ду так и не признает Тэхена. От них только одно название «братья». Полая оболочка, красивая картина, прячущая обшарпанную стену. — Вечер добрый, отец, — глубоко кланяется Тэхен, поглядывая в проход на кухню. Он сыт, но запах настолько умопомрачительный, что хочется еще закинуть в рот парочку сочных кусков оленины. Это точно папа так старается над едой? Тэхен не поверит, пока своими глазами не увидит. — Мне доложили, что ты чуть не наказал Гису и Унена, — Джихун приоткрывает до этого прикрытые веки и смотрит пронзительными янтарными глазами исподлобья. Тэхен, проведя кончиком языка по верхней губе, кивает сам себе и выпрямляется. Не удивлен. Именно этого и ожидал. — Это так, — нет смысла юлить. С отцом только откровенно честным и без утаек. Джихун пару секунд молчит, постукивая пальцем по обивке дивана. В такт ему из кухни звонко бьется нож о разделочную доску. Видимо, папа решил сделать еще несколько порций, чтобы не готовить завтра. — Почему не наказал? — Потому что ты учил меня не обижать слабых. Кухонные звуки прекращаются, но Тэхен этого не замечает, сконцентрировавшись на серьезном лице отца, задумчиво потирающего подбородок большим пальцем. — Они были виноваты? — Да. — Тогда вопрос остается тот же: почему не наказал? Тэхен упрямо поджимает губы, не отрывая глаз от отца. Отведет — проиграет и не только Джихуну, но и себе. Покажет слабость, сбежит, испугается. А Тэхен не боится, разве что чуть-чуть, но упрямо не признается самому себе. Ему перед отцом каждое слово взвешивать, каждое действие рассчитывать и предугадывать возможные последствия. Ошибок быть не должно. Но ответ у Тэхена неизменный. — Почему не отвечаешь на поставленный вопрос? — строго спрашивает Джихун, давит своими сильными феромонами, требуя подчинения. — Думаешь, имеешь право игнорировать отца? Своего вожака? Не уважаешь меня — считай не уважаешь всю стаю. Тэхен, не сдержавшись, хмыкает, а радужка глаз отца опасно отливает алым. Да, было лишним, Тэхен погорячился, но: — О каком уважении ты говоришь, отец? — Тэхен насмешливо наклоняет голову вбок. По лезвию ножа ходит, грозится пробудить опасного зверя, но остановиться не может. Отец удачно сменил тему разговора в другое русло. — О взаимном уважении или хотя бы терпимом отношении в нашей стае давно и речи быть не может. Волчат бьют, а тех, кто чем-то отличается друг от друга — унижают, — морщина на лбу Джихуна от слов Тэхена становится глубже, пальцы со всей силы смыкаются на ручках кресла, вздувая ручьи вен на больших ладонях. — Пошел вон, — змеиным шепотом выплевывает Джихун и Тэхен без пререканий слушается, не имея никакого желания и дальше контактировать со взбешенным отцом, всегда правым. Аппетит пропал. — И не смей больше меня учить, щенок! Когда будешь на моем месте, я посмотрю, каким способом ты будешь справляться с неугомонными волчатами, которые иначе не поймут, что в этом мире нельзя бездумно жить и любое действие несет последствия! — напоследок гаркает Джихун, привстав с кресла и сразу же в него падает от резкой темноты в глазах. Сынгван возобновляет готовку. На его губах расцветает удовлетворенная улыбка.

***

— Уже неделя прошла, — перетирая одежды между собой в теплой речной воде, задумчиво говорит Хосок. — Как там Чонгук? — не отрываясь от стирки, косится на сидящих по левую сторону от него Юнги с Чимином. — Еще не обращался ни разу, — сдувая с глаз мешающиеся пряди, тяжело отвечает Юнги и принимает от запыхавшегося Чимина колотушку, начиная самостоятельно выбивать из разложенных на раскаленных камнях одежды грязь. — Но папа говорит, что в этом нет ничего страшного. Даже хорошо — перелом быстрее срастется. Хосок кивает, ничего больше не говорит. Только изредка поглядывает на стремительно устающего Юнги, по вискам которого скатываются соленые капли пота от невыносимой жары, и Чимина, бестолково полощущего тряпицы, то и дело болезненно морщащегося, когда ткань задевает вздувающиеся мозоли. Привычным составом из трех человек помогают Шиу, готовящему дома обед, по хозяйству. Чонгук потихоньку восстанавливается после пережитого, с дивана в зале не встает. Тэхен хотел Чонгука перенести в комнату, на удобную кровать, но волчонок протяжно завыл, явно не желая ближайшие дни засыпать вместе с братьями. В зале ему было намного спокойнее: слышать открывающуюся входную дверь, по шагам понимать, кто пришел. Вдыхать запах готовки Лиена, заполняющий в первую очередь кухню с залом, а потом уже другие помещения. В более уязвленном состоянии Чонгуку крайне важно первым узнавать о том, что происходит в доме: когда просыпаются родители с братьями, куда уходят, как поздно возвращаются, чем занимаются. Помогает не сойти с ума Тэхен, большую часть своего времени теперь проводящий с Чонгуком, а не в лесу с утомительными тренировками, которые не прекратились, хоть их и стало в разы меньше. Тэхен почти не разговаривает с Чонгуком, понимая, что волчонку это мешает концентрироваться на естественных звуках, доносящихся как за стенами дома, так и внутри них. Безмолвным гостем сидит у головы Чонгука, расчесывая его вычищенную серую шерстку. Иногда сам поит с ложечки, иногда кормит с рук. Пристально следит за махинациями Лиена, осматривающего пострадавшую лапку Чонгука, все запоминает и сам в редкие моменты накладывает новую марлю. Оставался бы ночевать у дивана, если бы не отец, который уже смирился с тем, что Тэхена от Чонгука не оторвать, но не позволит, чтобы Тэхен проживал ночи в чужом доме, когда есть свой. Тэхен не возражает. Лишние проблемы как Тэхену, так и стае не нужны. С Чонгуком сейчас надежный защитник от всех бед, поэтому Юнги с Чимином, ни о чем не беспокоясь, пошли на совместную стирку с Хосоком. Хосок протягивает перед Юнги руку к Чимину, раскрывая ладонь. Чимин непонимающе на нее косится. — Давай сюда, хватит мучаться, — сам вырывает из покрасневших от долгого трения пальцев одежду и кидает в свою грязную кучу. Что тер Чимин, что не тер — чище, Хосок уверен, ничего не стало. Юнги, отбросив колотушку, немного грубовато берет ладони Чимина в свои, укоризненно рассматривая раздраженную нежную кожу. — Почему сразу не сказал, что больше не можешь стирать? — отпуская Чимина, продолжает работу Юнги. — Ну ты же тоже устал, но все равно продолжаешь долбить по одежде, — надув пухлые губы, бурчит Чимин, разглядывая пострадавшие ладони. — Ты младше. Отдыхай, — односложно говорит Юнги, не отвлекаясь. — Я младше тебя всего на несколько минут, — возмущенно тянет Чимин, но брата слушается и откидывается на зеленую траву, сквозь щель между пальцев наблюдая за чистым небом без единого облачка. На невозмутимом до этого лице Хосока проскальзывает добрая усмешка. Кажется, Юнги никогда не перестанет тыкать Чимина в то, что он младше и оправдывать этим любой свой поступок. Заберет тяжелую корзину из рук Чимина — он младше, оставит ему последний кусок оленины и накажет разделить с Чонгуком — тоже младше, но, когда дело доходит до помощи самому Юнги, тот всеми руками и ногами отпирается. Ничего не поменялось. И как бы сильно не было желание Хосока выхватить у Юнги колотушку и самому уже все доделать, вмешиваться — себе дороже. Лучше пусть уж Юнги выдалбливает грязь себе на здоровье, чем портить настроение благородным поступком на весь оставшийся день из-за конфликта, после каждый раз возникающего. — Почему Чонгук так страдает? — стиркой Чимину заниматься не дали, и теперь язык чешется поговорить. — Неужели его и дальше будут обижать, когда нас не будет рядом? — громко вздыхает, не переставая смотреть на пугающе пустое небо. — Его перестанут трогать, когда он научится давать сдачи, — незаметно забирая у Юнги несколько рубах, отвечает Хосок. — Он маленький, добрый и нежный мальчик, Хосок, — никак не комментируя поползновения к своей горке грязных вещей, неодобрительно говорит Юнги. Отряхивает светлую тунику и внимательно оглядывает ее на солнце. — Он не сможет кого-то обидеть. Даже словом. — Думаешь, отец ему по этому поводу ничего не говорил? — вставляет свою лепту Чимин, приподнимаясь на локте. — Говорил! Но Чонгук сказал, что бить это больно, а он не хочет делать больно. — Мне он тоже так говорил, — удрученно выдыхает Хосок и пытается вытянуть у Юнги еще и порты, за что уже получает по рукам. — Не наглей, — предупреждает Юнги, сверкнув глазами, и принимается выдалбливать въевшееся зеленое пятно с туники. Больше Хосок не «наглеет», достирывает свою часть. — Чонгук просто еще маленький, — Чимин поднимается с травы и подходит к ближайшей ели. — Когда он вырастет, тогда сможет давать отпор, а пока у него есть мы. — Выдергивает длинную иглу из густой ветки и ломает ее пополам, поднося к носу. — Как же вкусно пахнет, — прикрывает веки в удовольствии. — Поэтому не груби ему, Хосок, — оторвав еще несколько иголочек, подходит к альфе Чимин. Садится рядом и подносит к носу Хосока маленькую горсточку. — Я же не специально, — говорит Хосок и делает глубокий вдох. — Очень вкусно, Чимин. Чимин, широко улыбается и подсаживается теперь уже к Юнги. — Просто желаю ему только лучшего, — продолжает Хосок. — Это мы знаем, Хосок, — треплет по темным волосам Чимина Юнги. — Но Чонгука ты так можешь оттолкнуть от себя. Он еще мало что понимает, — Юнги поворачивается к Чимину и на миг закрывает глаза от врезавшегося в нос запаха ели. — Потрясающе пахнет, Чимин. Но в следующий раз не рви иголки с живых деревьев. Лучше собирай с земли. — Юнги-и, — воет Чимин, закатывая глаза. — Хватит строить из себя скучного взрослого, — уходит обратно к Хосоку под тихий смешок Юнги и, аккуратно сложив иголки рядом, вновь принимается полоскать одежду. — На самом деле, Юнги прав, Хосок, — серьезно начинает Чимин, привлекая внимание Хосока. — Мы же все братья и не должны рычать друг на друга. Будь с Чонгуком чуть помягче. — Юнги мне не брат. — Хосок мне не брат. Два протеста, вырвавшихся одновременно. Возникает неловкая тишина, и только шум реки, и пение птиц не делают ее гробовой. Чимин так и замирает с опущенными в воде руками, держащими рубаху, да поднимает округлившиеся глаза на отвернувшегося от него Хосока, который, скорее всего, также удивленно смотрит на вмиг покрасневшего и стушевавшегося Юнги, прикусившего себе язык от позднего осознания что ляпнул. — Вы что, — медленно выговаривает Чимин, вынимая одну руку и указывает пальцем то на Юнги, то на Хосока. Освежающая капля речной воды приятно скатывается к локтю и падает к камням. — Вы влюбились друг в друга? — подобрав слова, договаривает Чимин. Никто еще ничего не успевает ответить. Чимин вскакивает с места с горящими глазами, выпуская рубаху, которую успевает поймать быстро среагировавший Хосок. — Влюбились! — теперь утверждает, радостно хлопая себя по щекам. — Так надо Шиу и папе с отцом рассказать! — прикрикивает и срывается с места в сторону поселения. Какая теперь стирка? Никакая стирка теперь не интересна. Надо семью обрадовать. — Чимин! — возмущенно кричит Юнги, отбрасывая колотушку и зло зыркает на никак не реагирующего и смотрящего на него изумленно Хосока. — А ты что молчишь? — мечется между Хосоком и Чимином, но все же пускается за братом, и, обернувшись к Хосоку, указывает на него дрожащим пальцем. — С тобой мы еще поговорим! — и убегает, стыдливо пряча лицо за волосами. Хосок не должен видеть его смущения. Хосок теперь его до самого окончания дня видеть не должен. Иначе Юнги сгорит от стыда. Ну как, как так глупо можно было сдать все свои чувства с потрохами? Он же теперь с Хосоком нормально разговаривать не сможет, в глаза не осмелится посмотреть, а от Чимина велик шанс получать беззлобные насмешки и озорные подглядывания. Хосок, негромко посмеиваясь в кулак, провожает нежным взглядом спотыкающегося о каждую ветку Юнги. Не поговорят — прекрасно понимает, но это уже совсем не важно. В груди от реакции Юнги теплится вера в свои силы и светлое будущее. Хосок, довольно придвинув к себе оставленные Юнги вещи, тихо говорит, будто его могут услышать: — Все равно ведь ты будешь моим. Потому что Хосок уже его.

***

— Хен-а! От громкого зова на весь дом Тэхен неосторожно промахивается мимо кружки и часть кипятка попадает по правой руке. Тэхен сквозь зубы болезненно шипит, быстро отставляет котелок обратно в печь, подхватывает первую попавшуюся на кухне тряпицу, обматывает ей обожженную ладонь и несется к Чонгуку. Тот в полусидящем положении, под пледом, прикрывающем только нижнюю часть тела, слепо водит рукой в воздухе перед собой. Тэхен избитыми коленками звучно приземляется на пол у дивана и подставляет под пальчики Чонгука здоровую ладонь, в которую омега крепко вцепляется, облегченно выдыхая. — Мне стало страшно, когда проснулся в тишине и не почувствовал тебя рядом, — тихо говорит Чонгук и ложится обратно на диван, не выпуская Тэхена из своей хватки, и окончательно расслабляется, когда чувствует, как Тэхен свободной рукой натягивает плед выше, полностью закрывая обнаженное тело. — Я отходил заварить чай, мой хороший, все в порядке, не переживай, — гладит большим пальцем тыл маленькой ладошки Тэхен и сам успокаивается. Успел испугаться, надумать уже всякого. Чонгук больше недели не обращался в человека, лежал на диване, прикованный переломом, который день за днем понемногу срастался под правильным уходом. Тэхен за это время уже немного позабыл, как выглядит человеческая ипостась Чонгука, а сейчас жадно разглядывает и чувствует, как противный паразит от Тэхена кусок за куском отгрызает, лишая регенерации. У Чонгука кожа сама по себе бледная, но сразившая детское тело травма окрасила ее в мертвенно-белый. Губы сухие, потрескавшиеся, а на месте круглых щек остались впалые скулы. Чонгук почти не ел и в основном спал, уткнувшись сухим носом в ладонь сидящего рядом Тэхена. — Пить хочешь? — опомнившись, спрашивает Тэхен и, получив в ответ обессиленный кивок, скрывается на кухне. Не заставляет себя долго ждать. Приходит через несколько секунд, набрав в кружку прохладную воду из бочки и, приподнимая голову Чонгука, аккуратно поит, прося не торопиться. Чонгук для опоры держится за правую руку Тэхена, ту, что в пальцах смыкает кружку. Ведет выше и нащупывает небрежно намотанную тряпицу. Тэхен тихо ругается, но Чонгук все слышит. Испив живительную воду до дна, Чонгук ложится обратно, но руку не выпускает. — Ты поранился? — взволнованно спрашивает Чонгук, забирая у Тэхена кружку и ставит ту на пол. Оглаживает кончики пальцев, грубоватую ткань, закрывающую полностью ладонь и запястье. — Обжегся, — отмахивается Тэхен и хочет отнять руку, но Чонгук не позволяет, хмуря светлые брови. — Уже ничего не болит, Гук-а, правда, — уверяет Тэхен, убирая упавшие на лицо Чонгука серебристые пряди. — Давай причешу тебя? — переводит тему в другое русло. Чонгук, про себя вздохнув, соглашается. — Я скоро, принесу тебе одежду и вернусь. Чонгук медленно поднимается, немного спуская плед. Проводит пальцами по волосам, недовольно замечая, что те совсем спутались. Расчесывать будет больно. Шевелит пальцами на ногах, слегка наклоняется, щупая больное место. Ноет, но не так сильно, как первые дни, однако, Чонгук думает, ходить все равно будет проблематично. Чонгук прислушивается к звукам в доме и понимает, что кроме него и Тэхена здесь больше никого нет. — Чонгук, — зовет Тэхен, сев на корточки перед лицом омеги. Чонгук коротко мычит, потому что сил, на самом деле, все еще нет. Он отвык от своего человеческого тела. — Оденься, — просит, кладя в ноги Чонгуку гребень и тонкую стопочку вещей. Чонгук подтягивает ее к себе и кивает. — Я пока схожу еще за мазью и повязкой, — предупреждает и вновь уходит, прихватив с собой до этого забытую кружку. Вновь оставляет Чонгука с его мыслями. Чонгук, медленно спустив ноги с дивана, без вопросов надевает тунику, а вот с портами ситуация сложнее. Чонгук боится ненароком сделать себе больно. Левую ногу легко вдевает, правую оставляет и решает дождаться Тэхена. Натягивает подол туники ниже, стыдливо горбится, кусая губы. — Тебе нужна помощь? — слышит Чонгук голос Тэхена со входа в зал и робко соглашается. — Проклятие, прости, я совсем об этом не подумал, — ругается на себя Тэхен и, отставив на пол баночку с мазью и моток марли, неспешным движением, закатав штанину, просовывает ее через голую ногу, не задевая больного места. — Спасибо, — натянув порты на попу самостоятельно, бубнит Чонгук. — А где все? — все-таки спрашивает, пока Тэхен аккуратно наносит на голень вонючую мазь. — Чимин, Юнги и Лиен собирают травы, а Джунги с Хосоком на охоте, — перечисляет Тэхен, сосредоточенно перевязывая ногу. Чонгук в удивлении распахивает веки. — А как же ты? Почему ты не на охоте? — А я с тобой, — невозмутимо звучит Тэхен и, закончив с ногой Чонгука, решает заняться своей рукой. — И не вздумай извиняться, — заметив поникшего Чонгука, предупреждает Тэхен. — Это было полностью мое решение, и я очень рад, что сейчас нахожусь с тобой. Чонгук складывает на коленях руки ладонями вверх и, как думает, смотрит на них. Ему совестно за свою нужду в одиночестве, из-за которой пострадал, тем самым заставив волноваться всю семью. Совестно, что из-за него, Тэхену, возможно, попало от Джихуна. Стыдно, что Тэхен сейчас перевязывает себе ладонь, — Чонгук это понимает по характерным звукам, — тоже из-за него — слышал болезненное шипение и грохот из кухни после того, как позвал. Чонгук совершенно потерял счет времени, и даже представить не может, сколько так пролежал в теле волчонка, у которого хоть острые клыки есть, чувствуя себя в безопасности, и сколько раз из-за него Тэхен пропустил охоту. — Прости меня, — выдыхает Чонгук, сцепив руки между собой. Тэхен, беря до этого отложенный гребень, ничего не понимая, смотрит на Чонгука. — За что извиняешься? — пересаживается на диван сбоку от Чонгука, охватывая перевязанной ладонью спутанную прядь. Чонгук отворачивает голову, чтобы было удобнее расчесывать. — За все это, — смущенно отвечает, неопределенно размахивая руками. — Я не думал, что такое может случиться. Тэхен кропотливо ведет гребнем по волосам, в душе гневаясь и на себя, что не специально делает больно Чонгуку, изредка дергающему плечами, и на Гису с Уненом, по вине которых Чонгук кается в том, за что неответственен. — Тебе не за что извиняться, Чонгук, — терпеливо объясняет Тэхен и делает перерыв, переставая мучать чувствительную кожу головы Чонгука. — Извиниться должны только Гису и Унен. — Это они вырыли яму? — спрашивает Чонгук совсем не удивленным голосом и Тэхен неимоверно рад, что не видит сейчас лица Чонгука. Он бы не смог вынести его печаль, сорвался бы с места и за шкирку притащил бы альфочек молить о прощении на коленях. — Да, — нехотя отвечает Тэхен, смотря на сутулую спину и опущенную голову. Ну почему, почему все это происходит с Чонгуком? С его ранимым Чонгуком, не наученным ненавидеть. Тэхен неимоверно сильно хочет его прямо сейчас обнять, прижать к себе и пообещать, что больше подобного никогда не произойдет, но он прекрасно понимает, что не может дать никаких гарантий. Что с Чонгуком он не всегда будет рядом. Остается надеяться, что Унен и Гису вынесли урок, как и другие волчата, которым родители наверняка все рассказали, и что больше ни одна живая душа не посмеет из негативных побуждений и пальцем коснуться Чонгука. В следующий раз Тэхен не будет таким милосердным. У Чонгука на душе сплошное непонимание вперемешку с чистым равнодушием. Хочется спросить: «Почему?» Почему вырыли яму? Почему за столько дней не пришли и не извинились, раз должны? Но вместе с тем хочется просто сидеть с Тэхеном в тишине, молча терпеть его неумелые расчесывания и ничего не знать. Какая разница? Что пять лет назад с ним перестали общаться Гису с Уненом, что и сейчас не будут. Зачем задавать вопросы, ответы на которые ничего не поменяют? Лишние звуки в жизни Чонгука. Чонгук кивает, тем самым дает понять, что все услышал. — Закончишь расчесывать волосы? — чуть поворачивает голову Чонгук, являя Тэхену свой профиль с крупным носом. — Мне нравится, как ты это делаешь, — привирает, чтобы и без того не заставлять Тэхена переживать. Тэхен треснуто улыбается, конечно, соглашаясь. Движения его становятся донельзя осторожными и нежными. Чонгук плечами больше не дергает. Спустя несколько минут тишины, нарушаемой скрипом гребня о волосы, на голове Чонгука появляется кривая косичка с торчащими в разные стороны редкими прядями. Тэхен их пытается убрать, но те оказываются немного короче, и все равно выскакивают, придавая небрежный вид. — Вот и все, — заключает Тэхен, довольно смотря на свое детище. Не такое красивое, как у Чимина, но тоже неплохо для первого раза. — Спасибо, — говорит Чонгук, оценивая работу своими пальчиками. Чувствует, что что-то определенно не так, но не будет же он обижать Тэхена, который так усердно старался. — Мне очень нравится, — добавляет и растягивает губы в маленькой улыбке. У Тэхена мгновенно от сердца отлегает. Чонгук улыбается, а его впалые щеки наливаются здоровым румянцем, губы розовеют, что не может не радовать. — Есть хочешь? — Тэхен подставляет Чонгуку правую ладонь и Чонгук за нее тут же хватается. Омежка невесомо водит пальцами по марле, не спешит отвечать. — Я тоже помочь тебе хочу, — пропуская мимо ушей вопрос, решительно говорит Чонгук, не поднимая головы. — И как же? — приподнимает брови Тэхен, с затаенным дыханием прослеживая движения Чонгука. Он уже помогает только тем, что рядом. Гладит своими нежными детскими пальчиками, и у Тэхена все раны мигом затягиваются. — Отнесешь меня туда, где нашел? — поднимает на него свои белесые глаза Чонгук, не выпуская ладонь Тэхена из своих слабых тисков. Тэхен не будет задавать вопросы, как бы не был велик соблазн. Не будет отговаривать, страшась, что Чонгуку может стать нехорошо в том месте. Голос Чонгука полон уверенности в чем-то и сомнений нет ни в одном жесте. Тэхен им тихо восхищается. И не может противиться его просьбам. Но сначала заставит съесть хотя бы пару ложек похлебки. Голодного никуда не отпустит.

***

Чонгук на его спине мертвой хваткой держится за плечи, пока Тэхен крепко держит его за бедра, не позволяя упасть. Не спешит, идет медленно с ценным грузом и параллельно осматривается вокруг, пока виском Чонгук упирается на его затылок. — Тут ели значительно больше, чем в южной стороне, — рассказывает Тэхен, понимая, что ни разу они с Чонгуком сюда не заходили, и омега даже представить не может, что их окружает. — Они очень и очень высокие, стоят близко друг к другу и за ними почти не видно неба. — Какое оно сейчас? — подает голос Чонгук, внимательно слушающий Тэхена. — Голубое, как наша речка и с пушистыми облаками. Чонгук задирает голову и блаженно улыбается, наслаждаясь моментом. — Мы почти пришли, — в нетерпении ерзает Чонгук. Тэхен его перехватывает поудобнее. Руки затекли и спина отваливается, но он ради Чонгука и не на такие жертвы пойдет. — Откуда ты знаешь? — пыхтит Тэхен и махом головы стряхивает капельки пота с лица. — Чувствую, — коротко и ясно. Сам шейку вытягивает, из всех сил сдерживается, чтобы не спрыгнуть и самому не пойти. А вот Тэхен не чувствует. Он видит. — Ты знаешь, насколько это дерево огромно? — изумленно тянет Тэхен. Диву дается. — Я обходил его, поэтому да, знаю, — гордо заявляет Чонгук и Тэхен его, наконец, отпускает, сажает прямо возле толстенного ствола. Яму Тэхен с Хосоком закопали в тот же день, как нашли Чонгука, а камни кинули в реку. Теперь у ели с мощной корневой системой есть небольшой клочок рыхлой земли, который со временем затвердеет и не останется ни одного напоминания о том, что когда-то здесь была яма. — Но все равно расскажи, — просит Чонгук, хлопая по месту рядом с собой, приглашая Тэхена сесть. Тэхен послушно садится, вручая в ладони Чонгука свою руку. — Ее ствол настолько толстый, что его не смогут обхватить даже три волка, — прикидывает Тэхен. Не преувеличивает. — Ветви ее начинаются высоко, до них можно дотянуться, только если Хосок возьмет меня на закорки, и то, думаю, все равно не достану, а иголки зеленые-зеленые, почти такого же цвета, как глаза Хосока, — продолжает Тэхен, пока Чонгук разматывает с его ладони марлю. — Шишки цветом сливаются с землей и… Чонгук, они почти с мою голову! — Неправда, — возражает Чонгук, отрываясь от своего занятия и показывает Тэхену два своих кулачка. — Они как два моих кулачка! У тебя голова гораздо больше, — думает Чонгук, который, честно говоря, никогда не трогал голову Тэхена, поэтому понятия не имеет, какая она. Тэхен больше Чонгука, значит, и голова его тоже должна быть больше. — Да нет же! — стоит на своем Тэхен и подбирает ближайшую шишку. — Возьми, — вкладывает в руки Чонгуку. — Ты ее даже обхватить не можешь, а кулачки у тебя малюсенькие. Даже если они не с размером моей головы, то с твоей — точно. Чонгук вертит шишку из стороны в сторону, в конце прикладывает к своему виску. Может, Тэхен и прав. Ему виднее. Ему легче соотносить размеры, чем Чонгуку, который может только предполагать. — Дай мне, пожалуйста, свою руку, — положив шишку рядом с собой, просит Чонгук и окончательно разматывает повязку. Смахивает с кожи всю присохшую мазь. Тэхен, глупо хлопая глазами, молчит, больше ничего не рассказывает. Смотрит на сосредоточенного Чонгука, полностью доверяет. Чонгук накрывает тыл ладони Тэхена своей и прикладывает к жесткому стволу. Откуда не возьмись наползают муравьи и мелкие жучки. У Чонгука расслабленно прикрыты веки, вторая рука также прижата к стволу. — Оно лечит, — ощущая растерянность Тэхена и слыша его частое дыхание, объясняет Чонгук, не открывая глаз. Ветра почти нет, знакомая белка перепрыгивает с ветки на ветку, дятел клювом выдалбливает себе еду. В носу запах смолы и терпкая хвоя с корой. Внутри блаженство и единение с природой. От Тэхена голова не устает, от Тэхена тут прятаться не хочется. Чонгук сюда один вообще больше ходить не собирается. Только под чутким контролем Тэхена, который сливается с лесом и совсем не докучает. Его голос — тягучий мед, который делают пчелы, живущие совсем неподалеку. Его голос — это дар леса и услада для ушей Чонгука. Так больше никто не говорит. Так больше никто не опишет мир. Слышать голос Тэхена здесь, где Чонгук привык слушать только животных и насекомых — правильно. Недостающий элемент и однозначная причастность нахождения в правильном и, что главное, безопасном месте. Может, это безоговорочная убежденность в правоте слов Чонгука, а, может, волшебство существует, но когда Чонгук убирает свою руку, открывая Тэхену вид на собственную смуглую кожу без единого покраснения, а неприятного жжения больше нет — это факт. Тэхен с приоткрытым ртом рассматривает свою полностью здоровую ладонь и все не может осознать реальность происходящего. — Все прошло? — нетерпеливо выпаливает Чонгук и сам проверяет, оглаживая гладкую кожу руки Тэхена. — Прошло, — оторопело проговаривает Тэхен. Смотрит на немного хмурого Чонгука, надавливающего пальчиками на место, где раньше было покраснение и никаких слов найти не может. Волшебный Чонгук. — Тогда хорошо, — облегченно выдыхает Чонгук и со счастливой улыбкой на малиновых губах поднимает на Тэхена голову. — Я рад. Тэхен же неимоверно счастлив, что Чонгук рад. Счастлив видеть его такую редкую широкую улыбку, когда обнажается ряд маленьких зубов, а у глаз собираются лучиками морщинки. — А твоя нога? — отойдя от небольшого шока, Тэхен обращает внимание на вытянутую ногу Чонгука, все еще перевязанную. Чонгук на слова Тэхена недовольно морщится, словно съел кислую ягоду. — Нельзя так часто пользоваться добротой лесных духов, — с укором говорит Чонгук, свободной от тэхеновой ладони рукой прикасаясь к теплому стволу. — На заживление ран у них уходит много сил. Через несколько дней мы можем вернуться сюда и уже залечить мою ногу. — Откуда ты все это знаешь, Чонгук? — пораженно выдыхает Тэхен, неосознанно сильнее сжимая пальцы Чонгука. — Какие лесные духи? Чонгук никак не реагирует, просто гладит ель, как родитель лелеет ребенка, много часов проведшего на охоте и принесшего в дом мясо. Тэхен чувствует себя донельзя лишним. Чужим, нагло ворвавшимся в чужой мирок, где для него изначально не было места. Но Чонгук не отпускает. Не прогоняет и не просит замолчать, потому что лес не слышно. Чонгук позволяет держать его за руку, как всегда, и позволяет задавать вопросы, на которые, на самом деле, и сам с трудом сможет ответить. Ведь о лесных духах в их стае никто никогда не говорил, вера была исключительно в себя и свои силы, а тут Чонгук нашел таинственное дерево, совсем не похожее на другие, и заявляет, что оно лечит. — Перед тем как упасть в яму, за несколько дней до, когда я сюда шел, меня в ногу кто-то укусил, думаю, пчела, потому что потом я услышал жужжание, — рассказывает Чонгук, пальцем водя по каждой трещинке ствола, не поворачиваясь к Тэхену, пытливо вперившегося в него глазами. — Я случайно на нее наступил. Было больно, но больше было страшно, что она пострадала, — до Чонгука доносится добрый хмык Тэхена, ничуть не удивленного услышанным. Всегда этот омега думает первым делом о других, а потом уже о себе. — Я кое-как дошел до ели, сел рядом, как обычно, обнял ее, а потом почувствовал, как по ноге разливается тепло, будто, — делает паузу, выпячивая нижнюю губу. — Будто папа зимой затопил баню и позвал нас с братьями греть ноги, потому что мы очень долго гуляли, — находит слова Чонгук и кивает, довольный сравнением. — На месте укуса было щекотно, думаю, там ползали жучки, а потом боль прошла, и я спокойно смог встать. Это было непередаваемое чувство. — Ты рассказывал родителям? — поняв, что Чонгук закончил, спрашивает до этого внимательно слушавший Тэхен. — Нет. — А Чимину с Юнги? Отрицательное покачивание головой. — Почему? — не понимает Тэхен, пытаясь заглянуть в лицо Чонгука, растопырившего пальцы и играющего с бегающей по ним божьей коровкой. — Кто сейчас ползает по моей руке? — использует запрещенный прием. Поднимает руку перед собой, поворачивает так, чтобы живое существо не упало. — Божья коровка, — без пререканий говорит Тэхен. Не давит вопросами. Если захочет, Чонгук сам расскажет. — Ярко-красная, как земляника, только с черными точками на спинке. — Я же это знаю, Тэхен, — выдыхает Чонгук и, повернув ладонь кверху, позволяет божьей коровке улететь. — Я буду тебе описывать даже то, что тебе уже знакомо, чтобы ты никогда не забыл, как оно выглядит, — серьезно и многообещающе. Чонгук даже краснеет. Об этой особенности организма не осведомлен. Как бы это эгоистично не звучало, но Тэхен не готов лишать себя возможности лицезреть розовые щеки и кончики ушей. Чонгук же когда об этом узнает, сразу начнет прятаться за волосами. Тэхен хочет продлить вид личного удовольствия до определенного момента. А потом обязательно все расскажет. — Спасибо, — только и может выдавить из себя Чонгук, испытывая самую настоящую благодарность к Тэхену и всей своей замечательной семье. — А не рассказывал я никому просто потому, что мне было страшно и, — чешет кончик носа сломанным ноготком. — Потому что ни с кем не хотел делиться этим местом. — А со мной почему поделился? — взяв и вторую руку в свои большие для Чонгука ладони, спрашивает Тэхен, наконец смотря в смущенное до предела детское лицо, и улыбается, как дурак. — Потому ты поранился из-за меня, и я хотел отблагодарить за то, что заботился обо мне, — бухтит Чонгук и смотрит примерно в то место, где должны находиться их переплетенные между собой пальцы. — Ты не виноват, — пытается уверить Тэхен, не отрывая глаз от загрузившегося Чонгука. — Пусть будет так, — устает спорить Чонгук и немного отодвигается для того, чтобы лечь на уже онемевшие ноги Тэхена лицом в сторону ствола. — Помолчим? Тэхен отзывается глухим мычанием и пытается привести в норму немного сбившееся дыхание от Чонгука, трогательно сложившего ладошки под щеку и прикрывшего подрагивающие веки с длинными белоснежными ресницами. Сама невинность засыпает беззаботным сном глубоко в лесу у Тэхена на коленях, и Тэхен будет сторожить его сон, оберегая от любого ненастья. Ведь своими действиями Чонгук показывает, что доверяет Тэхену больше, чем кому-либо.

***

— Хен-а, откуда я? Когда-нибудь это должно было всплыть. Чонгук же прекрасно понимает, что помимо того, что он мир воспринимает по-другому, он и внешне отличается от здешних волков. Хосок еще давно рассказывал, что у них с Чонгуком волосы светлые, Тэхен добавил — цвета луны на ночном небе, кожа не такая смуглая — словно снег зимой. Чонгук тогда спросил: «Почему?», но остался без ответа. Тэхен не позволил Хосоку сказать — дал сильную затрещину, что Чонгук потом от Хосока не отлипал, жалел поглаживанием по голове и не видел, как неприлично довольный проявленной к нему заботой от обычно нейтрально относящегося к нему Чонгука Хосок язвительно показывал язык насупившемуся Тэхену, угрюмо сложившему руки на груди. Чонгук не видит брезгливые взгляды и как некоторые волчата сторонятся его, но он прекрасно все слышит. Переговоры взрослых о том, что чужой подкидыш проклят и принес с собой в их стаю только беды. Испуганные возгласы волчат, сторонящегося Чонгука, как огня. С годами это все не прекращается, а Чонгук устал гадать, кто он, откуда он и почему так нелюбим большей частью стаи. Он сидит, облокотившись спиной на широкий ствол ели и играет с ладонями расположившегося напротив Тэхена. Перелом сросся и больше не тревожит хрупкое тело, не оставив даже хромоты. Тэхен оглядывается по сторонам, будто ищет помощи, но вспоминает, что они с Чонгуком в гуще хвойного леса одни, а живые — только птицы, мелкие животные и насекомые. Чонгук попросил Тэхена не говорить семье об этом месте и его силе, Тэхен пообещал, умолчав о Хосоке, Чимине и Юнги. Им Тэхен о волшебстве дерева ничего не рассказал, чтобы хотя бы одна тайна принадлежала только ему и Чонгуку. Чонгук сам этим поделится, когда потребуется. Хосок, Чимин и Юнги просто знают — если не видно Чонгука и Тэхена, значит они вместе и переживать не о чем. В этом же уверили и Джунги, который изначально вообще больше не собирался отпускать Чонгука так далеко от дома, и Лиена, не позволившего мужу пренебрегать здоровьем сына. Лиен тоже не хотел рисковать, трястись за Чонгука, но, выслушав не пустые речи Тэхена о том, что рядом с ним с головы Чонгука и волос не упадет, успокоился. Совсем немного, потому что Тэхен и сам еще импульсивный ребенок и недостаточно сильный, но довольно взрослый, чтобы не подпускать к Чонгуку его ровесников. Если Чонгуку жизненно необходимо время от времени уходить глубоко в лес и единственный, с кем ему там комфортно — Тэхен, то Лиен его отпускает, закрывая глаза на прижившуюся боязнь за младшего сына. Как бы не было неприятно открывать завесу тайн еще совсем маленькому Чонгуку, но раз прозвучал прямой вопрос, то Тэхен не сможет от него убежать. Чонгук такого отношения к себе не заслуживает. Под голыми ступнями немного торчащие корни раскидистой ели и разных размеров сучки, опавшие от редких в этом месте порывов ветра. — Я тебе покажу, — воодушевленно произносит Тэхен и, подняв маленькую еловую веточку, расчищает небольшой участок земли от иголок. Чонгук смотрит перед собой, ничего не понимая, но покорно ожидая, вслушиваясь в звук метения. Совсем скоро Тэхен возвращается к нему, беря за руку и сажая рядом с собой на дугой торчащий корень, на котором бы спокойно поместился еще один человек. Зажимает пальчиками Чонгука веточку, накрывает сверху своей ладонью и начинает водить по бугристой земле линии, сопровождая все своим рассказом. — Наша стая находится на Востоке, — рисует рукой Чонгука жирную точку. — Если провести от этой точки линию левее, то там начинаются золотистые поля и проходит граница с южной стаей. У нас с ними хорошие отношения, как говорит отец, не разрушаемые годами. Правда, он не объяснил, на чем конкретно эта дружба построена, но, думаю, когда-нибудь отец все равно расскажет, — возвращается плавно обратно к изначальной точке. Чонгук внимательно слушает, смотря на землю. — Прямо — Запад, с той стороны как раз протекает река. Про западных волков отец вообще ничего не рассказывал, просто говорил, что с ними мы не контактируем, потому что их стая находится слишком далеко от наших границ, а вот правее уже Север и у нас с ними довольно сложные отношения. Напряженные, — Тэхен на несколько секунд замолкает, подбирает слова и Чонгук его не торопит. Он пытается представить то, что показывает ему Тэхен своими словами и жестами. Пытается, но не получается. Золотистые колосья, голубая река. Весь мир Чонгука держится лишь на описаниях, но никак не на представлениях. На неоспоримых фактах и безграничном доверии ко всему, что слышит. — Мы с тобой как раз находимся в северной части нашей стаи, но если пройти еще дальше, за границу, и еще, еще, еще, то можно будет увидеть высокие заснеженные горы, пики которых едва не касаются облаков. Горы, это что-то типа холмов, — пытается объяснить Тэхен, чтобы Чонгук понял и отличил. — Только горы гораздо больше! И они не такие плавные, как холмы, а резкие. — Откуда ты это знаешь? — подозрительно поворачивает на Тэхена голову Чонгук и чуть приподнимает в ту сторону, откуда слышится голос. — Ты что, заходил за границу? — Шиу рассказывал, — не врет Тэхен, заглядывая в белые глаза с мутными зрачками. — Он там был. Между бровей Чонгука пролегает одинокая складка. — Не хмурься, — говорит Тэхен и проходится по переносице Чонгука большим пальцем. — Ты еще слишком мал для этого, — вспоминает он слова Лиена и его губы дрогают в легкой улыбке, когда Чонгук после его прикосновения еще пару раз гладит кожу, хранящую тепло и запах Тэхена, при этом глупо хлопая глазами. — Шиу из северной стаи? — придя в себя, спрашивает Чонгук, опуская голову. — Нет, Шиу из нашей, а вот отец Хосока — из северной, — поправляет Тэхен и наблюдает, как Чонгук со все еще его лежащей сверху ладонью сам начинает от переживаний выводить веточкой по земле незамысловатые узоры. — А где его отец? — Я не знаю, — со стыдом признается, с трудом сглатывая скопившийся в горле ком. Отец не посвящал, а спрашивать у Хосока — некрасиво, лишний раз давить на больное. — Должно быть, на Севере. — Почему Шиу и Хосока так многие не любят и называют плохими словами? — дальше заваливает вопросами наивный десятилетний Чонгук. Тэхен тяжело вздыхает и никак не разрывает телесный контакт с рисующим завитки Чонгуком. — Потому что Шиу родил волчонка от недоброжелателя, а Хосок просто является сыном этого недоброжелателя. Чонгук еще какое-то время молчит, переваривая полученную информацию, может, складируя все аккуратно по вымышленным полочкам, которые в голове Чонгука имеют немного иную форму, чем у зрячих. Это не важно, важно то, что он также, как и другие, способен анализировать и сопоставлять, приходя к единому выводу. — Ко мне относятся также, как и к ним, по этой же причине? — в итоге выдает Чонгук и веточка под его натиском ломается, из-за чего он сам же пугается, ощутимо дергаясь. Тэхен инстинктивно прижимает его голову к своей груди, успокаивающе поглаживая по аккуратно причесанным волосам. — Да, — с явной горечью в голосе проговаривает Тэхен и запрокидывает голову вверх, с силой зажмуривая веки и смыкая челюсть. Контролирует феромоны. Чонгука нельзя пугать еще больше. Нельзя замыкать, поселять в его маленькую голову лишние переживания. Его нужно убаюкивать и качать, освобождая разум от всего тревожного. — Только ты родился не здесь. Тебя подкинули, а я нашел, — и так неправильно это говорить, слышать, понимать, так по чужому все ощущается. Не он должен был открыть правду, не Тэхен. Это должно было быть дома, в семейном кругу, рядом с Чимином, Юнги, Лиеном и Джунги. Лиен мудрее, он бы преподнес все менее болезненнее, но уже поздно. Поздно сожалеть о том, что сделал, потому что у Чонгука только что в груди что-то оборвалось и заново срослось, крепкими узлами друг к другу примкнуло и больше не намерено быть разделенным. Он молчит дольше, чем до этого, и привыкший к тишине рядом с Чонгуком Тэхен отнесся бы к этому спокойно, если бы не произнес то, что могло бы кардинально поменять мнение Чонгука обо всем, что его окружало. — Скажи что-нибудь, Гук-а, — не на шутку пугается Тэхен, прижимаясь щекой к загруженной новостями макушке. — Я просто думаю, — успокаивает его внутреннюю сущность Чонгук еле разборчивым бормотанием в рубаху Тэхена. — О чем, мой хороший? — О том, что вы меня приняли, несмотря на то, что я из стаи, с которой у вас не самые хорошие отношения, — рассуждает Чонгук и робко обнимает Тэхена за талию, не чувствуя, как по всему телу Тэхена пробежался табун мурашек. — О том, что благодаря тебе, который меня нашел, вожаку, который разрешил меня здесь оставить, папе и отцу, которые меня забрали к себе, братьям, которые меня приняли, как родного, Хосоку, который учит меня защищаться, у меня есть вы, — все на духу выпаливает Чонгук и облегченно прикрывает внезапно потяжелевшие веки. Ну и что, что его недолюбливают остальные члены стаи? У Чонгука есть семья, которая воспитывает его, ничем не обделяя и никак не намекая на то, что он чужой. Для других пусть и чужой, но для семьи — самый родной и любимый. Чонгук это чувствует, он это ценит и он как никогда благодарен. И Тэхена отпускает до этого держащее в своих прохладных руках напряжение. Не стоило переживать, что Чонгук отвергнет их. Это точно не про Чонгука, но в их стае так много злости, страха, обиды и негодования, что Тэхен забывает, что держит в руках само олицетворение великодушия. Совсем забывает, что Чонгуку чужды все негативные эмоции, но считает обязательным сказать: — Хосок не со зла бывает с тобой грубым, это просто у него уже такая манера речи, потому что его обижали гораздо больше раз, чем тебя. Это последствия плохого к нему отношения, и он не хочет, чтобы ты был таким же. — Я знаю, — тихо говорит Чонгук. — Поэтому постарайтесь с ним поменьше ругаться. — Постараюсь, — выдыхает Тэхен в светлые волосы, чувствуя, как тело в его объятиях от одного слова доверительно расслабляется. До дома Тэхен провожает Чонгука в тишине, разрывающейся звуками леса. Чонгук крепко держит за руку Тэхена, аккуратно ступая ногами по земле, чувствуя ступнями каждую веточку, впивающуюся в нежную кожу. Идут медленно, растягивая и без того короткую встречу на подольше. Тэхен уйдет на тренировку, которых стало больше из-за того, что все время болезни Чонгука Тэхен посвящал только омеге, и встретятся они опять только на следующий день в обед, когда Тэхен устраивает перерыв. Чонгук за этими удручающими мыслями даже не слышит чужого запаха и приближающихся третьих шагов. Тэхен останавливается, выходит чуть вперед, задвигая за свою спину возвращающегося в реальность Чонгука. — Что тебе надо? — терпеливо спрашивает Тэхен, всеми силами стараясь не зарычать на Гису, неуверенно топчущегося и неизвестно что собравшегося делать. — Гису? — узнает его по щекочущему носовую полость запаху Чонгук и выглядывает из-за спины Тэхена. — Я хотел поговорить с Чонгуком, — дрожащим голосом озвучивает причину своего появления Гису, не смотря на гневно прожигающего его глазами Тэхена, крылья носа которого опасно вздымаются. — Говори, — отрезает Тэхен, нисколько не собираясь оставлять без себя Чонгука наедине с этим. Гису, видимо, поняв, что от Тэхена не отвертеться, выпускает из себя дрожащий выдох и заламывает за спиной пальцы. — Прости меня, Чонгук, — громко говорит Гису, чтобы не повторяться. Чонгук любопытно накреняет голову, ожидая продолжения, в то время как Тэхен все еще начеку и держит напряженное лицо, тем самым вообще не помогая до трясучки боящемуся его Гису. — Мне очень жаль. Очень жаль, что из-за меня и Унена тебе пришлось пережить столько боли, — положив правую ладонь на сердце, раскаивается Гису, смотря только на спокойно слушающего Чонгука. Если взглянет на Тэхена, на скулах которого играют желваки, а ладони опасно сжимаются в кулаки, то потеряет всю свою решимость. Он мужался так долго не для того, чтобы из-за Ким Тэхена поджать хвост и трусливо сбежать, даже не попытавшись заслужить прощение Чонгука. — Я перестал общаться с Уненом, папа мне сказал, что лучше быть одному, чем общаться с такими, как Унен, и я его послушал. Я искренне сожалею, Чонгук. Ты сможешь меня простить? Тэхен стискивает зубы до скрипа и обессиленно опускает голову, заведомо зная, что будет дальше. Чонгук, руками погладив плечо Тэхена, выходит из «укрытия» навстречу пришибленному Гису. Вытягивает перед собой руку, водит на уровне глаз, а Гису не понимает, что должен сделать и ищет подсказку у заломившего брови Тэхена, накрывающего свою голову ладонью. Гису дергано подставляет под пальцы Чонгука свою лохматую шевелюру и отчего-то расслабляется. Сдавливающая до этого все время неизвестность отступает, а дышать становится легче. — Конечно, Гису. Ты же мой друг, — как само собой разумеющееся, озвучивает Чонгук, заставив Гису пораженно вылупить глаза. Тэхен не вмешивается и не предупреждает, но рискует дать этому другу еще один шанс, заметив искрящиеся от слез глаза альфочки.