Слепой волчонок

Шесть лет спустя

В раннее утро, когда в лесу еще темень, а солнце только-только появляется из-за ветвей, мало кого можно встретить. Осенний ветер дует в лицо, неся с собой запах сырости от прошедшего днем назад дождя. Трава не успела высохнуть под редко появляющимся в такой сезон солнцем, и мочит тряпичные башмаки. Сынгван неприятно морщится от пропитывающей дешевый материал влаги и ускоряет шаг. В чужих окнах одна за другой зажигаются керосиновые лампы. Стая потихоньку просыпается. Сынгван подходит к нужному дому, стучит для приличия пару раз в дверь и, не дождавшись приглашения, проходит, а слизистую носа неприятно раздражают разные настойки, отвары и соки. Лиен сидит на скамье, перемалывая стебли и листья. На столе пустые склянки, а в печи огненный котел с подогревающейся водой. Тепло лечебницы раскрывается под не самое теплое одеяние Сынгвана, согревая и расслабляя. Лиен, трудящийся не покладая рук обращает на Сынгвана встревоженный взгляд и вскакивает с места, отставляя миску с толкушкой на стол. Глубоко кланяется, прежде чем спросить: — Что-то случилось, Сынгван? Ведь прежде Лиену никогда не доводилось видеть в лечебнице омегу вожака их стаи. Значит, случилось что-то серьезное. — Джихун в последнее время в плохом здравии, — отвечает Сынгван и скидывает с продрогшего тела ни капельки не согревающую накидку. — Я пришел к тебе за отваром. — беспардонно перешагивает через оставленную на пороге вещь и садится на скамью поближе к печи, прикрыв веки. Лиен не смеет никак журить Сынгвана за его поведение. Выпрямляет ноющую спину, сочувственно поджимает пухлые губы, глядя на Сынгвана, за столько лет не привыкшего к их погодным условиям. — Мне стоит осмотреть Джихуна? — складывает руки на животе Лиен. — Нет, — не открывая глаз, отрезает Сынгван. — У него боли в животе. — Я понял, — кивает Лиен и подходит к печи. Вода в котле агрессивно бурлит, и Лиен спешит снять его и разлить по склянкам. — Будешь чай? — взяв повидавшую жизнь тряпицу и обхватив ей ручки котла, предлагает Лиен, заметив крепко сомкнутую челюсть Сынгвана от неотступающего холода. Сынгван приоткрывает веки, смеряет хищными глазами хрупкую фигуру Лиена с тяжеленым котлом в тонких руках, разливающим по склянкам кипяток. Помещение наполняется новым запахом разбавленных трав. — Не откажусь, — скупо отзывается Сынгван и отворачивается от доброжелательного со всеми Лиена, закрывая веки. Надо просидеть здесь как можно дольше, максимально потянуть время, отогреться, насладиться редкой тишиной, чтобы в конце концов вернуться в нелюбимое место сквозь пронизывающий до костей ветер. Сынгвану здесь плохо. Невыносимо. До крика больно. В глазах Лиена, подающего только-только заваренный чай, Сынгван видит тошнотворную жалость. От нее противно. На этом все. Потому что Лиен единственный из всей стаи, кто смотрит на него с уважением и сожалением, а не порицанием под маской почтения, надеваемой из-за страха наказания. Наверное, по этой причине Сынгван не может Лиена ненавидеть, как бы сильно он не чувствовал себя слабым и беспомощным под его понимающим взглядом. И, наверное, по этой причине Сынгван больше не кричит на Тэхена и не осуждает его за то, что тот в основном ест не дома. Только честный Лиен, никогда не настраивающий никого против друг друга, заслуживает готовить обед и для его сына. Сынгван делает маленький глоток горячего чая и едва ли не стонет от наслаждения и разливающего по всему организму тепла. — Спасибо, — искренне выдыхает Сынгван. И оба присутствующих знают, что не только за чай. Лиен коротко улыбается и подходит к столу. Собирает маленький сушеный пучок с чистотелом, кладет его на тряпицу вместе со склянкой с отваром и все это плотно заворачивает, чтобы подольше сохранило тепло. Когда через долгие и приятно тянущиеся десять минут чашка с чаем полностью осушается, а из окна лечебницы виднеются очертания тропинок, а не непроглядная темнота. Сынгван с горечью понимает, что пора возвращаться домой, где не ждут. — Это отвар из чистотела, — объясняет Лиен, протягивая Сынгвану, застегивающему на пороге накидку, бережно сложенное лекарство. — Сегодня дай Джихуну совсем немного — заполненную меньше, чем наполовину, ложку, а завтра уже побольше, и так с каждым днем по чуть-чуть увеличивай дозу. Если сразу дашь в большой концентрации, то можешь сделать только хуже, — предупреждает. Сынгван внимательно слушает, не пропуская ни слова, завороженно смотря на тряпицу в своих руках. — Я положил на всякий случай еще немного чистотела, если вдруг Джихуну не станет лучше. Тебе нужно будет стебли только немного измельчить и залить кипятком. — Еще раз спасибо, Лиен, — отрешенно говорит Сынгван, кинув на прощание взгляд черных глаз. — Ты мне очень помог.

***

Сынгван тихо заходит, всеми силами старается не стучать зубами и не дышать слишком тяжело. На улице только начало осени, но ветра для Сынгвана страшные. Зима будет морозной, ее наступления Сынгван из года в год ожидает с трясущимися поджилками, ведь выходить из дома в дубак страшно, а сидеть в четырех стенах с Джихуном — равно пытке. Зима — это тяжелое время для Сынгвана и единственный шанс побыть в одиночестве — когда альфы уходят на несколько дней на охоту. — В следующем году тебе исполнится двадцать пять, Ду, а это значит, что летом ты свяжешь свою жизнь с омегой из южной стаи, — доносится со стороны кухни слабый голос Джихуна и Сынгван цепенеет. Ну, точно, как же он мог забыть. Сынгван сердито смыкает губы в тонкую полоску, мелко дрожащие пальцы жестко впиваются в тряпицу с завернутыми в нее пучком и склянкой. Сынгван больше не старается быть тихим. Шумно разувается, откидывая башмаки по разные стороны от двери, рассерженно сдирает с себя накидку, отправляя ее к обуви и с громким шагом проходит на кухню, тут же привлекая к себе внимание, и звонко ставит на стол со вчера приготовленным завтраком лекарства. — Собираешься лишить нашего старшего сына выбора? Собираешься разрушить ему жизнь и жизнь омеге, которому придется за него выйти? — почти что не кричит Сынгван, трясется весь не то от холода, не то от прошивающей каждую клеточку тела ярости. Что Ду, что Джихун, до этого завтракающие в спокойной обстановке, больше не притрагиваются к еде. На лице Джихуна играют желваки, он медленно встает из-за стола, точно хищник, готовый наброситься на жертву, и Сынгван, к своему стыду, признает себя этой самой загнанной жертвой. — Сколько раз тебе можно повторять: не повышай на меня голос, тем более при сыновьях, — опасно спокойным тоном говорит, ударяя до глухого стука посудины по столу. Ду было хотел покинуть дом, как делает всегда на грани назревающего ора, но его грубо останавливают: — Сидеть, — рявкает Джихун и Ду покорно не рыпается, с опущенной головой сидит на своем месте. — Мы с тобой еще не договорили, — всего на несколько секунд поворачивается к Ду, чтобы увидеть понятливый кивок и вновь обратить стальной взгляд, который режет похлеще ножа, на Сынгвана. — Да, Сынгван, Ду возьмет себе в мужья омегу из Юга, как я, как мой отец и отец моего отца. Нарушить этот договор, которому уже больше сотни лет — не почитать наших предков, и ты это прекрасно знаешь. — Все твои слова — это никчемные оправдания твоему консерватизму, — не сбавляя тона, говорит весь раскрасневшийся от негодования Сынгван. — И ты это прекрасно знаешь, — с едкой ухмылкой и безумным блеском в глазах возвращает супругу его же слова Сынгван. — Убирайся, Сынгван, — все также негромко звучит Джихун, его ладони на столе предупреждающе сжимаются в кулаки. — Дай мне закончить разговор с сыном и не вынуждай меня снова поднимать на тебя руку. Глубоко задетый Сынгван, решая не доводить конфликт до крайностей, молча разворачивается и уходит на второй этаж, в спальню, с гордо поднятой головой и еле сдерживаемыми слезами, готовыми вот-вот сорваться с черных ресниц. Настолько поглощен обидой на всех, что даже не замечает притаившегося на пороге дома Тэхена, вернувшегося с утренней тренировки.

***

— Дыру в бедном волчонке прожжешь, Тэхен. Угомонись, — говорит Хосок, вдалбливая плаху к невысокому бревнышку. Тэхен, с тяжелым вздохом оторвав взгляд от сидящего на земле Чонгука, к которому туда-сюда носится Гису, таская шишки, идет к другому концу строящегося дома, чтобы как следует закрепить плаху. Весной родится много волчат, на лето придет вожак со своей семьей из Юга в честь поддержания договора между их стаями, а это значит, что нужно построить до зимы как можно больше домов, а некоторые как следует утеплить от предстоящих суровых морозов. Тэхен возмущен, он волнуется и немного растерян. Первое: потому что ему трудно смириться с тем, что Гису стал лучшим другом для Чонгука и все время, что Тэхена нет рядом, Чонгук проводит именно с Гису. Тэхен этому уж больно активному мальчишке не то, что не доверяет своего маленького омежку, но просит Чонгука все равно за пределы поселения с Гису не уходить. Мало ли что. С таким, как Гису, можно общаться, но безоговорочно доверять — нет. Тэхен всегда на стороже и в любой момент готов поймать приготовленную для Чонгука подлянку. Пусть и прошло уже шесть лет, за которые Гису не позволял усомниться в своих исключительно благих намерениях к Чонгуку. Второе: потому что Чонгук сидит совсем в легкой одежке на холодной земле. Как так можно, ему ведь уже шестнадцать лет, он должен думать о своем здоровье, а не сидеть на попе ровно и усидчиво перебирать шишки, принесенные Гису, отбирая самые красивые для варенья. Тэхену бы по-хорошему отложить молот и сделать выговор Чонгуку, чтобы тот хотя бы на завалинку сел, но останавливает себя — с Чонгуком грубо ни в коем случае нельзя, с ним надо спокойно, рассудительно. Тэхену стоит подождать и остыть, чтобы ненароком не сорваться на горячо оберегаемого волчонка, и он прибивает последнюю плаху к бревну. Осталось все засыпать землей и еще один дом готов. Третье: потому что голова Тэхена, помимо Чонгуком, сейчас забита случайно подслушанным утром разговором Джихуна и Ду. Свое невидимое присутствие Тэхен обозначил только после того, как Джихун отослал Ду помогать членам стаи строить дома, а сам остался дома в силу плохого самочувствия. Оно Тэхена тоже не оставляет равнодушным. В идеале Тэхен хочет поскорее закончить с «ничейным» домом, сгрести Чонгука в охапку и отнести на «их» место, чтобы обсудить все, что их тревожит, но Тэхен не может. Не может, как в далеком детстве, поднять Чонгука играючи на руки и так с ним проходить столько, сколько сил хватит — Тэхену двадцать один и у него чувства к Чонгуку далеко не такие, как шесть лет назад. Они стали глубже, потаеннее, закрались под грудину, уселись плотно и не отпускают, — то душат, то наслаждение дарят, ведь для Чонгука Тэхен не больше, чем друг, брат. Тэхен никому не признается, но он до дрожи, до остановки сердца боится, что Чонгук в конечном счете выберет не его. Не Тэхена. Страшнее мысль, что парой Чонгука может стать тот же Гису. Тэхен тогда не знает, что сделает. Старается об этом не думать, иначе такими темпами скоро с ума сойдет. И когда, казалось бы, все совсем не радушные представления будущего глубоко зарываются, на горизонте обязательно должно что-то появиться. Или кто-то. Из двухэтажного дома, где Тэхен проводит большую часть своей жизни, радостно вываливаются Чимин с Юнги с чем-то завернутым в тряпицы. — Чонгук-и, поднимись с земли! Простудишься же! — негодует во весь голос Чимин, вынуждая многих обратить на троицу братьев внимание. Юнги, привыкший к громогласному Чимину с взрывным темпераментом, для вида закатывает глаза, останавливаясь ими на лице засмотревшегося Хосока и… Бам! Хосок дергается и с распахнутыми веками смотрит на долбанувшего молотком по вертикально стоящему бревнышку Тэхена. — Все в порядке? — искренне переживает Хосок, видя тяжело вздымающуюся грудь друга и напряженные до предела пальцы, отбросившие молоток и сомкнутые на плахе. На самом деле, нет. У Тэхена давно и далеко не все в порядке. Он упустил момент, когда так погряз в Чонгуке, что все слова любви просятся наружу. Его распирает от молчания, от того, что никому свои чистые чувства доверить не может — ни Юнги, ни Чимину, ни Хосоку, ни, тем более, родителям, которые о любви ничего не знают. Засмеют, осудят, запретят банально думать о Чонгуке в связи с грядущими событиями и видеть, как Хосок без страха отрицательного ответа смотрит на постоянно розовеющего рядом с ним Юнги — самая настоящая пытка для Тэхена. Тэхен много раз думал обнажить душу перед Лиеном и гораздо больше раз отметал эту затею. Вздор! Это же глупо — двадцатиоднолетний Тэхен по уши в шестнадцатилетнем Чонгуке. Тэхен подождет. Еще хотя бы три года подождет, когда Чонгук достаточно повзрослеет и будет чувствовать к Тэхену хотя бы толику того, что к нему чувствует сам Тэхен. Альфе этого будет достаточно. А пока он местами грубоватый булыжник, с трудом выносящий рядом с собой присутствие робких Юнги и Хосока. Чонгук послушно встает с земли, трепетно прижимая к себе не умещающиеся в его такие же маленькие ладони небольшие шишки. Перемещается с добытым Гису добром, садится на завалинку, в то время как Чимин и Юнги целенаправленно идут к Хосоку с Тэхеном. — Наши трудяги, такой дом хороший за почти две полные луны построили! — громко говорит Чимин, обходя небольшой одноэтажный дом со всех сторон. — Я бы и сам в таком жил! Вот найду себе альфу и если он мне такой же не сколотит, то зачем он мне? Лучше один буду жить, зато в доме, построенным Тэхеном и Хосоком! — не перестает нахваливать альф Чимин и, словно опомнившись, легонько бьет себя пару раз по лбу ладонью. — Мы же пришли к вам не просто так! — и протягивает хмурому Тэхену завернутую в тряпицу небольшую теплую банку. — Папа для вас сделал земляничное варенье! — Спасибо, — коротко улыбается Тэхен и не смотрит в сторону смущенно почесывающего кончик носа Юнги и Хосока, заботливо посильнее запахивающего на нем накидку. Глупые и… Просто глупые. Волнуют друг друга, открыто это показывают, но не озвучивают. Это тоже Тэхена выводит из себя — то, что Юнги и Хосок, хранящие в себе абсолютно одинаковые чувства, не обмениваются ими, а негодно удерживают. Тэхен их не понимает, на Хосока от злости гаркнуть порой хочет, чтобы не молчал с глупым выражением лица, где уголки губ до ушей натянуты, за Юнги наблюдал, а подошел и сказал: «Люблю». Но не Тэхену Хосока судить, не ему советы давать, когда у самого все плачевно. Может, у Хосока свои сомнения в голове, личные страхи — они это не обсуждают. Хосок такой же, как и Тэхен — немногословный, когда дело касается светлых чувств, любви. — Отдохните, вы заслужили, — ободряюще говорит Чимин, гладя Тэхена по его крепкому плечу. Да, отдых Тэхену не помешал бы. Желательно от самого себя.

***

— Тебе понравилось варенье, которое сделал папа? — спрашивает Чонгук, наворачивая круги вокруг большой ели, легонечко касаясь ее ствола ладонью. — Очень. У Лиена все всегда получается вкусно, — Тэхен следует за отчего-то волнующимся Чонгуком. Обычно они мирно сидят, отвлеченно разговаривают на разные темы, пока Чонгук перебирает пальцы Тэхена, а сейчас Чонгук даже не держит его за руку. — Полностью согласен с тобой, — кивает Чонгук, начиная уже третий, если не четвертый, круг. Тэхен не считал. — Что тебя гложет? — не выдержав, выдает Тэхен, и Чонгук останавливается, убирая со лба упавшую светлую прядь. Чонгук тяжело вздыхает, словно больной старик, и наклоняется, чтобы сесть под кроной. — Стой, — мягко останавливает Тэхен и снимает свою накидку. Расстилает ее под Чонгуком, сам остается в рубахе из плотной ткани и портах. — Теперь садись. Чонгук качает чему-то головой, должно быть, поняв по звукам, что сделал Тэхен, но все же уточняет: — Что это было? — Я постелил тебе еще свою накидку, чтобы ты точно не замерз, — садясь на сырую землю, говорит Тэхен. — Иди ко мне и давай рассказывай все, — обхватывает Чонгука за запястье и нерезко тянет вниз, чтобы Чонгук не упал. Чонгук смотрит сквозь Тэхена, лениво хлопая веками. Если бы по взгляду Чонгука можно было бы что-то прочитать, то там сейчас бы отражалась явная усталость от неслушающего Тэхена. Будто Чонгуку будет приятно, что Тэхен замерзнет, зато сам Чонгук нет. Но Тэхен… Этому альфе без толку что-то говорить — все равно сделает все так, как ему надо. С таким Тэхеном Чонгуку мириться придется, и ничего не поделать с этим. Чонгук, ничего не говоря, мостится рядом с Тэхеном, да поплотнее, чтобы холод между их телами не смел просачиваться, а для пущей надежности — обнимает Тэхена поперек живота, нырнув под руку. Тэхен за шесть лет стал больше, сильнее. Он трудится ради этого до сих пор, как проклятый, чтобы сейчас и потом, Чонгук мог спрятаться на его груди от любых невзгод, а Тэхен его обязательно защитит. Чонгук прижимается к нему всем естеством, делится своим теплом и даже не догадывается, какой ураган своим безобидным действием поднимает в Тэхене. Как кончики пальцев покалывает от желания сжать в своих руках сильно-сильно, дать почувствовать надежность и полную безопасность, выпустить свои феромоны и жадно зарыться носом в причесанную макушку. Тэхен так всего этого жаждет, но его максимум — легким третьим слоем накрыть одной ладонью за круглое плечо, а второй — гладить белый затылок, и позволить вслушиваться в бит своего взволнованного сердца. Его срочно надо успокоить. Вернуть сдержанную размеренность, но это так скудно выходит, когда Чонгук настолько близко. Тэхен дышит. Не забывает. Завороженно смотрит на темечко из-под дрожащих ресниц, да рванный вдох делает. Еще, спокойнее. Думает о кисло-горькой рябине со свежим зеленым ароматом и обволакивающим изнутри нос морозом. Думает о совсем слабом запахе Чонгука, почти не слышном. Тэхен им насытиться не может. Вдыхает, вдыхает и вдыхает, жадно, воровато и, сдавшись себе, с мысленным мученическим стоном опускается скулой на голову Чонгука. Так лучше. Так слышно лучше. Главное дышать ровно, и тогда Чонгук ничего не заподозрит. — Я немного переживаю из-за обстановки в стае, — откровенничает Чонгук и прикрывает веки, чувствуя Тэхена повсюду. Он нависает над Чонгуком теплым сгустком энергии, даря ощущение спокойствия. Согревает. — А что не так? — слишком близко к уху доносится. Перебивает сердце Тэхена. Такое же слишком громкое, хоть Тэхен и отзывается шепотом. Тело Чонгука пробирают приятные мурашки. — Если я не вижу, Тэхен, это не значит, что я ничего не знаю, — немного обиженно ворчит Чонгук. Елозит в попытке высвободиться из теплого «одеяла» под именем Тэхен, но терпит поражение. Мягкие, но настойчивые касания сильных рук ближайшее время не собираются отпускать от себя ни на миллиметр. — Замерзнешь, — оправдывает свои действия Тэхен. — Со мной теплее. И прости. Я не хотел тебя обидеть. — Но обидел. Выставил меня слепым глупцом. — Никогда бы не посмел, — строго говорит Тэхен и поднимает несопротивляющегося Чонгука за подбородок. Лицо его белое-белое, почти больное, но таков его натуральный тон кожи, сливающийся со всем. С волосами, ресницами и бесчувственными глазами, в которых никогда не блестели звезды счастья, никогда не сияли хрусталики слез и никогда не разгорался гнев. Глаза Чонгука всегда пусты, смотрят сквозь, но порой, кажется, что дальше положенного, дальше видимого. Глубже всех зрячих. Глаза Чонгука молчат и говорят мышцы его лица: почти невидимые брови слегка сведены к переносице, уголки рта немного опущены, а губы чуть выпячены. Недоволен. Единственное, что Чонгука может задеть — это принижение всего его из-за слепоты. Шесть лет назад Тэхен по собственной глупости и неосторожности спросил у Чонгука, почему большая ель не поможет тому с его глазами. Тэхен, с самого детства убежденный в том, что слепота Чонгука — его особенность, на мгновение забыл о своих же словах, воодушевленный надеждой, что лесные духи смогут избавить Чонгука от всех бед, даровав зрение. — Я же не болен, Тэхен, — ответил тогда десятилетний Чонгук, растерянно озираясь на Тэхена. — Духам незачем меня лечить. Все последующие слова отпали. Чонгук не болен. Он полностью здоров. Просто видит он совсем не так, как Тэхен и все остальные. Чонгук не нуждается в зрении, потому что просто не представляет, что это такое. Он не убивается ночами по тому, что не видит белого света, потому что не знает, как тот выглядит. Чонгук — это сплошные слух, обоняние и осязание. И больше ему ничего не нужно. Чонгуку незачем просить лесных духов о том, что ему чуждо. — Я знаю, — выдыхает Чонгук. Тэхен проводит большим пальцем по гладкому подбородку, разглядывает невероятной красоты юношеское лицо. Лесные духи, Чонгуку только шестнадцать, как же он расцветет к двадцати годам? — И я тебя прощаю. Конечно. Иначе Чонгук не выносит. — Прости меня, хороший, — за все прошлые оплошности, сегодняшнюю и те, что еще будут. Лицо Чонгука больше не напрягается в гримасе недолгой обиды. Черты разглаживаются, губы слегка приоткрываются, испуская короткий вздох. — Прощаю. Всегда буду прощать. Ты это знаешь. Не только Тэхен, к сожалению, это знает. — Хватит разговоров ни о чем, Тэхен, — Чонгук убирает от себя руку Тэхена и приникает обратно к широкой груди, под которой, наконец-то, размеренно бьется большое сердце. — Лучше поподробнее расскажи о гостях, которые приедут к нам летом. Тэхен вбирает в себя побольше воздуха, одна рука ложится Чонгуку на спину, вторая — на голову. Так Чонгук ощущается лучше и правильнее. — Отец мне лично сам ничего не рассказывал, я случайно подслушал его разговор с Ду, — делится Тэхен, откидываясь полностью на могучий ствол, задрав голову. Через плотную завесу ветвей с пушистыми иголками не проходит ни лучик, ни единый свет. — Помнишь, я тебе рассказывал, что у нас с южными волками дружеские отношения? — в грудь Тэхена прилетает утвердительное мычание. — Оказывается, наши стаи на протяжении уже долгих лет соблюдают договор, согласно которому вожаки нашей стаи заключают брачный союз с омегами с Юга. После зимы Ду исполнится уже двадцать пять лет, ему нужно будет занять место отца и связать свою жизнь с южным омегой. Таковы традиции. — А что дает южанам наша стая взамен? — цепляется за слова Чонгук, не меняя положения тела. Тэхен опускает на него голову, губы растягиваются в маленькой улыбке на такую внимательность Чонгука к каждой детали. — Защиту, — коротко отвечает Тэхен. — Юг богат, но там совсем мало альф и много красивых омег. Юг — это лакомый кусочек для западных волков, которые давно бы уже развязали войну, если бы не их страх перед нашей стаей, которая не останется в стороне, в случае чего, даст сильный отпор. Чонгук неопределенно гудит в ту же грудь Тэхена, пуская по крепкому телу несильные вибрации. — Получается, что и тебе когда-нибудь придется связать свою жизнь с южным омегой? — Никогда, — строго отрезает Тэхен и Чонгук даже на мгновение пугается, отпрянув от всего напрягшегося Тэхена. Смотрит своими невидящими глазами Тэхену в рот и искренне не понимает столь резкую реакцию. Не разбирает причину появившейся стали в секундами ранее расслабленном голосе. — Я не позволю отцу вмешиваться в мою личную жизнь. Достаточно. Не позволит отцу отнять у него Чонгука. Тэхен себя ни с кем, кроме этого омеги, не представляет. Ни с кем никогда не захочет быть просто рядом, как с Чонгуком. Чонгука веселит детский настрой Тэхена и он тихо хмыкает, вылезая из теплых рук Тэхена. — А это уже не тебе решать, Тэхен, — очевидно, неоспоримо. Тэхена режет без ножа. Он смотрит на Чонгука снизу-вверх побитым щенком, радуясь, что Чонгук не видит его такого. Местами жалкого и, действительно, пока не имеющего никакой власти, чтобы идти наперекор отцу. Страшащегося сделать лишнее, сказать не то, только бы Чонгук не пострадал. Тэхен стряхивает махом головы дурные мысли и поднимается за Чонгуком. Подбирает с промозглой земли свою накидку и надевает на себя — нечего Чонгуку в холодном ходить. Окидывает сутулую спину Чонгука решительным взглядом и забирает сжавшееся тело, потерявшее тепло, под свое «крыло». — Пройдет время, Гук-а и я докажу тебе обратное, — обещает Тэхен во вкусно пахнущую макушку. Чонгук обреченно вздыхает. До самого дома они больше не говорят.

***

Сынгван сидит на кухне, сложив руки на столе и положив на них забитую ворохом мыслей голову. Глаза редко моргают и гипнотизируют выданный Лиеном отвар для Джихуна. Для альфы, который больше двадцати лет держит под своим гнетом. Образно. Потому что на самом деле Сынгван в любой момент может покинуть это чертово место, ненавистное всей душой, вот только от позорного клейма потом до конца жизни не отмоется. Существует, терпит и еле выносит почти вечный холод, отсутствие богатого убранства с одеждами и невозможность их выгулять. Никто не восхитится и не обомлеет. Здесь — практичность, простота и нескончаемая работа. И Сынгван устал от всего этого. Не привык. Так и остался чужим, потерявшим все свое обаяние, индивидуальность, утонченность. Консервативный Восток сломал его, лишил банальной возможности охотиться, ведь омега — хранитель домашнего очага, омега — это тот, кто воспитывает детей, как своих, так и чужих. Сынгван за долгие годы с этим так и не свыкся. Никогда не сможет, не после того, как жил другую жизнь — яркую, веселую и минимально ограниченную. Жизнь, полную азарта и запаха крови в носу от только что пойманной дичи. Сынгван никогда не простит Джихуна, лишившего его всего этого. На погруженную в тишину кухню заходит Ду с безжизненной тушкой крупного фазана и шумно кладет ее на стол. Сынгван от резкого звука поднимает голову и глупо смотрит на еще теплую птицу с редкими на шее перьями. Она не сопротивлялась, Ду моментально прокусил ей глотку. Точно также он поступит с несчастным и безхарактерным омегой с Юга, своим суженным, если Сынгван так и продолжит ничего не делать. Себя он спасти не смог, но неизвестного омегу шанс еще есть. — Ду, — Сынгван поднимается из-за стола и останавливает разворачивающегося сына за руку. — Помоги мне. Ду удивленно приподнимает одну бровь и скептически осматривает Сынгвана сверху вниз. Останавливает глаза на крепко обхвативших за запястье пальцах. — Отпусти, — требует Ду. Странно. Неприятно, что почти никогда не уделяющий им с Тэхеном время папа вдруг вздумал просить. Сынгван неуверенно выполняет точный приказ, прозвучавший твердым голосом. Судорожно выдыхает и отступает на шаг от сына, который выше на голову. — С чем я могу тебе помочь, папа? С чем Сынгвану может помочь сын, до этого никогда ненужный? Сынгван слышит укор в тоне Ду, видит неприкрытое непонимание происходящего в его глазах и не чувствует ни капельки вины. Он никогда не любил Джихуна и никогда не желал от него детей. Все, что у него есть — вынужденное. Все, что у него есть, ни разу в жизни не отзывалось, как свое. Неродное. Эта стая, ее вожак, и тот, кто сейчас стоит перед Сынгваном — не его. По духу. И просить ему не стыдно. Он в отчаянии и надеется на долю понимания со стороны Ду, не идущего наперекор отцу и молча проглатывающего все, что ему тот дает. Надеется на понимание старшего сына, у которого из близких никого, кроме Тэхена, Джихуна и Сынгвана. Ведь Ду, как и Тэхену, в самых глубинах его сознания, тоже не нравится такая жизнь. Просто до дрожи боится отца и, вместе с тем, глубоко уважает. Думает, что уважает. Сынгван хочет развеять этот миф в пух и прах. Сынгван не выдерживает и вновь подходит к Ду, беря его ладонь в свои руки. — Не выходи за южного омегу, — молит Сынгван, заглядывая в глаза потерянного Ду. — Не обрекай чужую жизнь на вечные страдания. Он тебя никогда не полюбит. Никогда не полюбит ваших волчат. Он никогда не будет с тобой счастлив, как и ты с ним. Ты хочешь такую же жизнь, как у нас с Джихуном? Взгляд у Сынгвана безумный, до мурашек пугающий. Сынгван постарел, и дело в возрасте. Морщины на его лице начали появляться еще десять лет назад, когда красота раскрывается еще больше и приобретает другую форму. Сынгван же увядал на глазах. Прекрасное даже без улыбки лицо осунулось, посерело, разошлось сеточками и трещинками вокруг глаз, губ. Пострадало от здешних условий, и Ду это знает. Видел. — Как ты смеешь о таком просить, папа? — вскрикивает Ду, отбрасывая от себя чужие руки. — Смею, потому что устал! — задушенно говорит Сынгван, опуская руки вдоль тела и сжимая пальцы в кулаки. — Потому что не хочу смотреть в будущем на то, как ты будешь ломать нездешнего омегу, пытаясь добиться от него ответных чувств, — едва не брызжет слюной, вплотную подходя к Ду, не отводя глаз от лица сына. — Хоть раз в жизни побудь альфой, хотя бы раз за всю свою никчемную жизнь пойди против своего отца и докажи, что у тебя есть свое мнение, которое должно быть услышано. Покончи с устаревшими устоями и придумай новые, из-за которых не будут страдать невинные души. Найди себе супруга среди своих же волков. Не забирай того, кто никогда твоим не будет, — выплевывает последние слова Сынгван и, забрав со стола отвар, оставляет переваривающего полученную информацию Ду наедине с остывающим фазаном.

***

Они думают, что незаметны. А, может, им все равно, что могут сделать выговор или наказать. Ду стоит за пушистой елью и из-за ее тени наблюдает за Хосоком, обучающим Юнги всеми тонкостями охоты. Юнги неумело повторяет, пару раз валится на бок, и светлый волк Хосока от забавы рокочет, получая в ответ недовольные рыки от сильнее раздражающегося с каждой неудачей Юнги. Юнги и Хосок на залитой осенним солнцем опушке проводят время уже не первый раз. Ду видит их второй и молчит. Не сдает отцу и в глубине души знает, что из-за страха стать посмешищем. Пустым словам о том, что омегу учат охотиться, не подкрепленными доказательствами, никто не поверит. Это же уму непостижимо. Никогда до этого омеги не изъявляли желание охотиться, сидели спокойно дома, детей воспитывали, да стряпню готовили. Ведь охотящийся омега — это позор для стаи, для его семьи и альфы, которые не могут обеспечить едой. Охотящийся омега — это волк, идущий против установленных обычаев. Это угроза для стаи. Ду много думает о словах папы и мало делает. Он сканирует глазами, анализирует и молчит. Какое из двух зол меньшее? Что страшнее для их будущего: потеря авторитета, звания непобедимой стаи с обеспеченными всем необходимым омегами или же разрушение десятилетиями создаваемых дружеских отношений между волками? Ду двадцать четыре года, и он без понятия. Всю свою жизнь он стоит за спиной отца, всегда принимающего неоспоримые решения во благо стаи, но сам Ду ни разу ничего не решал. Он выполнял, никогда не спорил, потому что неподчинение — неуважение. Неподчинение — попытка внести свой вклад, бревно в новый дом, а Ду еще слишком неопытен для этого. Всегда легче идти под чьей-то рукой, чем самостоятельно. Юнги опять падает, и напряженная тренировка с ворчанием и фырканьем разбавляется расслабляющей игрой. Хосок мягко налегает на Юнги, тычется носом в его шею и довольно урчит. Юнги отпихивается, головой вертит из стороны в сторону, да хвостом подметает лежащие под ними еловые ветки. Тявкает и скидывает с себя потерявшего бдительность Хосока, пускаясь в бег шустрым темным вихрем между юбок елей. Хосок дезориентировано хлопает зелеными глазами пару раз и, полностью осознав ситуацию, беззлобно рыкнув, срывается за Юнги. Наверное, именно в этот момент в голове Ду что-то щелкает, подстрекая принять решение. И в этом решении Чон Хосок не имеет права на счастье.

***

Земля после дождя холодная и податливая — то, что надо. Юнги потуже запахивает на себе шерстяную накидку и присаживается на корточки у валерианы лекарственной, прощупывая почву под бурыми стеблями. Идеально. Юнги ставит корзинку поближе и погружается пальцами во всегда пахнущими лечебными травами землю, нащупывая корневища. Не боится испачкаться или заболеть. С возрастом Юнги стал замечать, что ему интересна деятельность папы. То, как Лиен кропотливо ходит по лесу, тщательно осматривая каждый стебелек и травинку, как первым попробует кончик неизвестного растения на вкус, чтобы потом сделать вывод, пригодится ли оно в лечении или нет, как иногда ночами сидит в лечебнице, перебирая собранное добро, некоторые растения высушивая на будущее. Юнги, до этого помогающий по мелочам, теперь проводит время в компании с травами едва ли не больше Лиена. Знает самые азы и может в случае чего оказать несерьезно пострадавшему волку помощь. Чимин порой обижается, что старший брат скоро совсем забудет про существование младшеньких и всего себя посвятит только цветочкам. Не всерьез, конечно. Юнги иногда кажется, что Чимин вообще не умеет быть серьезным, до тех пор, пока не вспоминает моменты из детства, когда они своей маленькой гурьбой защищали Чонгука или же разнимали сцапавшихся взглядами Тэхена с Хосоком. Чимин умеет быть серьезным, когда это надо, а надо это, к счастью, не так часто. Чимин в их семье — это лучик детской непосредственности в его девятнадцать. Он — олицетворение девственности и невинности, которые резко развееваются, стоит его вывести из себя. Но Чимину, к сожалению, ничего неинтересно, как тем же самым детям. Если нужна помощь — он, безусловно, поможет и не станет бездельничать, когда все работают, но чем-то увлекаться — не про него. То вместе с Хосоком и Шиу уберется, то с Джунги разделает мясо, то с Лиеном и Юнги травы переберет, то Чонгуку косы заплетет, то Тэхену молоток подаст и бревна подержит. Воспоминания о младшем брате, не имеющем стремлений и целей, навевают тоску по его несуществующим мечтам. В моменты, когда ничем не занятый Чимин с глубоко задумчивым видом лежит в их комнате на своей кровати, устремив взгляд в потолок, Юнги становится его искренне жаль. Что волнует его родного братишку, который своими переживаниями ни с кем не поделится? Что-что, но в этом они с Юнги похожи. Оба упрямые молчуны, и единственное, что остается Юнги — также молча обнять, чтобы в ответ получить напускное веселье и просьбу не разводить сопли на пустом месте. Юнги достает очередное мощное корневище и кладет его в корзинку к остальным, предварительно вычистив от кусков мокрой грязи. Тянется испачканными в земле руками к образовавшейся неглубокой яме за еще одной валерианой, но так и не достигает цели. Его грубо перехватывают за запястье и рывком тянут вверх, поднимая с земли. Юнги не на шутку пугается и взвизгивает от неожиданности, врезаясь распахнутыми глазами в суровое лицо крепко держащего его за руку Ду. Скорее всего, останется синяк, но Юнги об этом даже не думает. Вокруг чернеющие из-за накрывающего вечера ели, влажный воздух, запах мокрой после дождя земли и наплывающая дымка тумана. Ни единой души, способной вытащить Юнги из захвата альфы, прикосновения которого неприятны. В голове от шока не остается никаких слов. Юнги обескуражен и потерян, зато полностью уверен — эта встреча ничем хорошим не закончится.

***

Дверь в комнату тихо приоткрывается, но Чонгук, сидящий на теплом полу от горячей внизу печки, поднимает от кучи одежды голову на вошедшего Юнги, еле волочащего ноги. Всегда сладковатый запах земляники сейчас отдает горечью, вынуждая Чонгука закашляться в кулак. — Что случилось, Юнги? — спрашивает в тишину Чонгук, поднимаясь с пола. Перебирание пахнущей и чистой одежды уходит на второй план. Юнги молчит и шагу вперед не ступает. Сердце Чонгука в ушах отбивает бешеный ритм, земляничная безысходность и смиренность, исходящие от брата, спокойно продохнуть не дают. Юнги молчит, стоит на месте, и Чонгук с ума сходит. Чонгук сам сокращает между ними небольшое расстояние и заключает в свои объятия будто прибитого к полу брата. Юнги накрывает узкую спину Чонгука своими холодными ладонями и не сжимает. Не держится, не цепляется, как за спасательную веточку в течении реки. Уставший путник, не находящий сил бороться. Кладет голову на плечо Чонгука и тяжко-тяжко вздыхает. С надрывом. Чонгуку кажется, что еще несколько секунд, и Юнги просто завалится на него безжизненным грузом, и Чонгук его не удержит. — Давай сядем? — предлагает Чонгук и, не дождавшись ответа, сам ведет несопротивляющегося Юнги к своей кровати. Сажает сначала Юнги, а потом и сам садится рядом, с ногами, притягивая к своей груди всего ватного брата. Он, как глина, из которой можно слепить все, что душе угодно. И с ним случилось что-то страшное. Чонгук всем своим маленьким телом чувствует отчаяние омеги и хочет как можно скорее облегчить ношу брата, пришедшего именно к нему за поддержкой. — Летом я выйду замуж, — пугающе безжизненным голосом слышится от Юнги. От загривка Чонгука до самых пят пробегается морозный табун мурашек, застревая крупным комком неизвестности в горле. Не за Хосока. Это точно. Потому что если бы за Хосока, то Юнги бы не увядал у Чонгука на руках. Он бы расцвел самыми красивыми кустами земляники в промозглую осень. Чонгук боится спрашивать. Боится ответа, боится просто предполагать за кого. Кому понадобился брат Чонгука? — За Ду, — на невыносимо тяжелом выдохе. Потому что сам не верит и не понимает, как так вышло. Почему из стольких омег их стаи именно Юнги? — Но, — Чонгук спотыкается о собственные же слова. — Разве его женихом не должен был стать южный омега? — в надеже спрашивает Чонгук, гладя прижавшегося к его груди старшего брата. — Не знаю, — шепчет Юнги на грани слышимости, сдерживая слезы. — Я ничего не знаю, Чонгук. Он просто меня схватил, привел в свой дом, показал Сынгвану и попросил благословения. Он его получил, и они пригрозили мне молчать и не сметь никому говорить, если я хочу, чтобы с Хосоком все было хорошо, а я и возразить не мог, — уже воет Юнги, растирая по рубахе Чонгука своей щекой хлынувшие слезы. — Я ничего не мог сказать, Чонгук, я настолько сильно был поражен происходящим, что до самого дома молчал. Я не мог воспротивиться омеге вожака, не мог воспротивиться их старшему сыну. И не смогу, Чонгук, потому что просто не имею права, и до ужаса испугался за Хосока, — и так много боли в этом «не имею права», так сильно оно пропитано одной обреченностью, что Чонгуку кричать от несправедливости охота. Ему до дрожи обидно за Юнги. За Юнги у которого есть любимый, хотя сам это в слух не признает. За Юнги, которого принудили к браку с нелюбимым. — Только, пожалуйста, — отнимая голову от груди Чонгука с мокрым пятном, говорит Юнги, беря ладони Чонгука в свои. — Не рассказывай никому, — молит. — Юнги… — Пожалуйста, Чонгук, особенно Хосоку. Я не хочу, чтобы этот альфа что-то натворил и потом об этом пожалел бы. — Он же все равно узнает, Юнги, — говорит Чонгук и, наверное, хорошо, что не видит искривленную, страшную и разбитую улыбку Юнги. — Когда он об этом узнает, я смогу оправиться и придумать красивую легенду. От слов Юнги на голове волосы дыбом встают. Что за глупости несет его серьезный, умный и рассудительный старший брат? — Не смей делать ни себе, ни Хосоку больно, — строго звучит Чонгук, чуть сильнее сжимая пальцами руки Юнги. — Даже не думай. — Пообещай, Чонгук, — игнорирует его слова Юнги, упираясь своим лбом в чонгуков. — Прошу, не говори никому. Я рассказал все тебе, потому что не смог бы вынести это известие в одиночку, а ты — единственный, кто никому ничего не разболтает случайно, не считая родителей. Я не хочу, чтобы они переживали за меня. Чонгук выпускает руки брата из своих и отрицательно мотает головой. — К сожалению, любимый брат, этого я тебе не могу обещать. Больше Юнги не умоляет.

***

— Что происходит с Юнги, Чонгук? Когда-нибудь этот вопрос должен был прозвучать. Неделя прошла, как никак, а Хосок не дурак. Помимо того, что Хосок слышит все еще горчащие феромоны Юнги, которые тот пытается скрыть, принимая различные мерзостные настойки, он еще и видит, наверное, изменившееся лицо Юнги. Потускневшее и все еще мирящееся с поселившейся мыслью о скором браке с Ду. Чонгук никому ничего не рассказывал, несмотря на то, что обещаний Юнги не давал. Решил первое время послушать ситуацию: взволнованные разговоры родителей между собой; озадаченного тем, что Юнги не ест свой любимый яблочный пирог, Чимина; не меньше переживающего Тэхена, которого выдает слегка давящий запах леса, очевидно, подавляемый Тэхеном, чтобы Чонгук не находил поводов для переживания. Тэхен же даже не догадывается, что Чонгук знает о причине семидневного угрюмого настроения Юнги, плохо справляющегося с тем, чтобы оставаться в глазах семьи прежним Юнги, совсем не подбитым. И это не ушло, конечно же, от внимательного Хосока, сразу пришедшего за ответами к Чонгуку, потому что убежден, что Юнги с младшим братом всем поделился. У Юнги что-то выпытывать бессмысленно — не расколется. Чонгука, если тот захочет, тоже не пробьешь, но вот только Хосок уверен, что в этот раз Чонгук не оставит просто так. Не тогда, когда дело серьезное и касается Юнги. Чонгук пренебрегать здоровьем брата ни в коем случае не станет. И молчать Чонгук тоже больше не будет. Свидетели их беседы — притихшие на ветках деревьев белки, активно готовящиеся к зиме, и пробирающийся под теплые одежды ветер. Хосок застал Чонгука недалеко от дома, ходящего между невысокими кустами и собирающего сентябрьские листья. Чонгук их высушит и вошьет Юнги с Чимином в подушки, чтобы запах природы успокаивал и отгонял ночные кошмары, часто приходящие осенью. — Я тебе расскажу, — выпрямляется Чонгук, подняв очередной влажноватый лист. Вертит его в руках, проверяя на наличие целостности. — Только не совершай после моих слов бездумные вещи. Хосок заметно напрягается, а его и без того терпкий запах полыни становится гуще, щекоча нос. Целую неделю на чувствительные обонятельные рецепторы Чонгука покушаются, целую неделю Чонгука окружают то сильные, то слабые понурые феромоны, и его организм не выдерживает — Чонгук звучно чихает и из его дрогнувших рук вываливаются все так тщательно набираемые листья. Хосок быстро опускается на корточки, собирает красивой формы и без единых дырок пестрые листья, в который раз поражаясь тонкой натуре Чонгука, видящей и чувствующей все совсем иначе. — Прости, — виновато шепчет Хосок, вкладывая в так и замершие кверху ладони листья. Чонгук, еще не отошедший от головокружительного чиха, не реагирует. Стоит с приоткрытым ртом, шмыгающим носом и чуть прикрытыми веками недолго, делает глубокий вдох и, больше не чувствуя в воздухе нетерпеливую полынь, спокойно выдыхает: — Прощаю, — кивает и скептически хмурится, оглаживая подушечками пальцев шершавые листья. — Здесь точно те, которые я собирал? — Точно, — говорит Хосок и для большей убедительности добавляет. — Они все ровные и красивые. Я проверил. — Яркие? — Яркие. Чонгук одобрительно мычит и, развернувшись к Хосоку спиной, советует: — Помоги мне собрать еще немного листьев. Тебе надо отвлечься. И постарайся меня больше не сбивать своими феромонами. Тяжело. — Хорошо, — безоговорочно соглашается и всеми силами контролирует взволнованного в груди волка, искренне переживающего за свою потенциальную и молчаливую пару, ходящую последние дни серее неба, мрачнее туч и тише ветра. Хосок не знает, что думать, и рекомендует самому себе больше этого не делать, пока Чонгук не расскажет сам, что же все же стряслось. — Все очень сложно, Хосок, и довольно плачевно, — решает мягко подвести Чонгук. Подготовить. — Не тяни, — просит Хосок, выбрасывая из небольшой горсточки в ладони оборванные листья. Проносится резкий порыв ветра. Чонгук поправляет выбившиеся из косы серые пряди, удерживая в свободной руке хрупкий груз. — Летом Юнги станет супругом Ду, — не противится чужой просьбе. Горсть из ослабших рук Хосока вздымается вверх, ложась на землю в медленном танце смерти. Там им место, уродцам. Там им гнить. Хосок не переспрашивает, чтобы не услышать тот же ответ. Да и Чонгук не повторит. Хосок застывает каменным изваянием, кажется, одним из мертвых листьев оказывается, и со стороны смотрит на то опускающуюся, то поднимающуюся спину Чонгука. Чонгук как занимался, так и занимается своим делом. Ему будто все равно. Но, на самом деле, ему необязательно оборачиваться, чтобы пропустить через себя всю боль Хосока. Почувствовать все его замешательство, отрицание действительности и горящее огнем принятие, оседающее закупоривающем все живое пеплом. До Хосока все дошло. Он все осознал. И бездействовать не намерен. Разъедающая изнутри боль быстро сменяется уничтожающим все близлежащее гневом. И Чонгук понимает, что сглупил. Мизерная надежда на то, что влюбленный Хосок послушается и трезво оценит ситуацию, была обречена на провал. За спиной раздается что-то похожее на рык и стремительно удаляющиеся шаги. Чонгук сводит вперед плечи от неожиданности. От деревьев отскакивает тихое эхо, но его хватает, чтобы птицы на верхушках елей взлетели к небу беспокойными стаями. — О, лесные духи, — взмаливается Чонгук, соединив ладони, совершенно забыв о трепетно собираемых листьях, сейчас накрывающих обувь Чонгука тонким слоем. — Уберегите Чон Хосока от беды. Защитите мою семью от гнева вожака. Да будет так.

***

Хосок не спешит, хотя хочется нестись изо всех сил. Старается не нагнетать страх на стаю своим видом. В нем пышет рвущаяся наружу ярость, грозящаяся подмять под себя одного конкретного волка. Его внутренний альфа рвет и мечет, места себе не находит, требует немедленно выпустить животную ипостась вершить благое дело. Хосок всеми цепями держится. Ради Юнги. Ради семьи. Ради себя. Обратиться — значит проиграть самому себе. Проиграть зверю, живущему внутри и клацающему клыками в нестерпимом желании разорвать чужую глотку того, кто посмел посягнуть на честь и достоинство Юнги. Отчасти, Хосок сам виноват. Никогда не предъявлял свои права на Юнги, никогда не предлагал тому стать, наконец, его парой. То они оба были слишком малы, то Юнги еще совсем ребенок, то Хосок со своим страхом оклеймить Юнги статусом омеги полукровки, сына северного волка. Но сейчас все эти опасения кажутся такими смешными на фоне того, что происходит. Сейчас Хосок понимает, что не так уж и страшно было бы год назад обнажить перед Юнги все свои чувства и получить очевидную взаимность в ответ, а потом защищать Юнги от любого плохого слова в его сторону, чтобы на его чистую голову ни один камушек не упал. Хосок бы смог. Они бы с этим обязательно справились, а потом про них бы все благополучно забыли бы и оставили бы в покое. Главное было бы перетерпеть. А сейчас Хосок идет, короткими ногтями впивается во внутренние стороны ладоней до красных лунок. Усмиряет пыл. Приручает зверя. Потому что сильнее страха стать причиной для издевок над Юнги — страх потерять Юнги. Хосок без него не протянет, а Юнги не выживет под гнетом Ду. Ду просто его угробит. Хосок не позволит. Он ради этого омеги на многое пойдет. И на унижение тоже. Хосок все еще не торопится. Тело его медленно остывает, сохраняет трезвость ума. Но при виде Ду, улыбающегося и пускающего шутки со своими приятелями, в груди вновь разрастается пожар. Ду смеется. Ему смешно, в то время как Юнги ходит по дну своего сознания, почти не разговаривая. Семь дней, семь чертовых дней Хосок не слышал тихого и скрипящего смеха Юнги и до пропустившего удар сердца боится не услышать еще столько же, если не больше. Хосок подходит к замолкающей при виде него компании. Ду и еще двое. Настораживаются. Хосок хищником подкрадывается. Он и есть хищник, посаженный на толстенную цепь, чтобы не творить глупостей, как просил Чонгук. Резко берет Ду за грудки, его приятели подрываются на подмогу, но Ду их останавливает жестом руки, при этом смотря в глаза Хосоку. — Какими судьбами, Чон Хосок? — елейно тянет Ду, отцепляя от себя руки не уступающего по силе альфы. — Что тебе надо, Ким Ду? — цедит в самое лицо Хосок, не слыша взволнованных шепотков за спиной любопытных волчат и взрослых. — О чем ты? — играет Ду, откровенно забавляясь с того, как все складывается и довольно проводит языком по верхним клыкам, скрещивая руки на груди. Хосок раздраженно хмыкает. И держится, держится. Только бы не размазать самодовольное лицо о ближайший дом. Только бы не сказать лишнего. Смыкает зубами изнутри щеку. Вкус собственной крови немного, да отрезвляет. — Для каких целей ты хочешь использовать Мин Юнги? Ду дергает уголком губ. Толкает язык за щеку, цепким взглядом исследуя крупную фигуру Хосока, не уступающего в росте, останавливаясь на ярко-зеленых глазах, не скрытых светлыми волосами, собранными в маленький пучок на затылке. Хосок смотрит решительно, с вызовом. Ду самодовольно задирает подбородок, наслаждаясь чужим отчаянием, спрятанным за маской уверенности в своей победе. Они привлекают все больше внимания. Совсем скоро Джихун узнает о самодеятельности Ду. От предоставленной возможности открыто поиздеваться над доселе непоколебимым Чон Хосоком Ду не собирается. Будет не так обидно, когда отец ударит за непослушание. — Тебя так сильно волнует старший сын лекаря? — вопросом на вопрос с хохотком на конце. Ду замечает напряженные до предела мышцы, слышит давящую полынь, но останавливаться не собирается. Он найдет грань Хосока. — Что ж, — продолжает, не дождавшись ответа. Делает шаг вперед, слегка толкнув Хосока в грудь, чтобы увеличил расстояние. — Раз он тебе и правда дорог, то встань передо мной на колени, — скалится во все зубы, в то время как лицо Хосока не меняется. Хосок подготовился. Не зря медленно шел. Но не может не скрипнуть злостно челюстью. Хосок стоит перед волком, беспрекословно следующим за зовом отца. Перед волком, самоутверждающимся за счет других. И Хосок ему не верит. Так просто? Встать на колени и от Юнги уберут свои лапы? Стоит ли потеря уважения себя Юнги? Определенно. Если от этого зависит счастье Юнги и его личный выбор, а не принуждение, то точно да. За спиной пораженные охи и вздохи, а у Хосока, сидящего на коленях перед немного удивленным Ду, лицо неизменное, источающее твердость. Чон Хосок, в детстве жертва детских насмешек, а сейчас серая тень их стаи, не позволяющая вытирать об себя и папу ноги, по собственной воле встал на колени перед ненавистным альфой ради омеги. Приятели Ду озадаченно переглядываются, косясь на быстро вернувшего себе надменный вид Ду. — Не ожидал, — присвистывая, изрекает удовлетворенный видом Ду, обходя Хосока и останавливаясь за его спиной. — И он, похоже, тоже. Хосок резко оборачивается и врезается в до судорожного вздоха любимые глаза. Всегда искрящиеся звездами на ночном небе, но сейчас пугающе пустые и стеклянные. Юнги стоит в первых рядах. Оглядывается потерянно по сторонам, оценивает количество присутствующих. Пять, десять… Сбивается. Трясет распухающей от происходящего головой и на слабых ногах, шатаясь из стороны в сторону, подбегает к Хосоку, чтобы, со всей силы, на которую способен, оттолкнуть совсем немного пошатнувшегося Ду и, сбивая колени, сесть напротив шокированного Хосока, обвить за талию худющими руками и позорно зарыдать ему в грудь. В голос. Как маленький ребенок. Как одиннадцать лет назад Юнги стоял на коленях перед Вонилем ради Чонгука, так и сейчас Хосок стоит на коленях ради Юнги. Но Хосок держится превосходно, в отличие от Юнги. У Хосока годами вытачиваемая гордость, у него стержень, с которым даже сидя он становится выше Ду. У Юнги же только невинная любовь к своей семье и высеченные раскаленной иглой на подкорке сознания слова папы о том, что ни перед кем нельзя унижаться. Юнги воет Хосоку в грудь и не понимает, просто представить не может, как Хосоку хватило воли встать на колени перед Ду. Как умудрился? Чем ему пригрозили? Пока Юнги в громкой печали, доносящейся до ушей каждого присутствующего, Хосок быстро хватается за реальность и, стянув с себя накидку, накрывает ей с головой содрогающееся в рыданиях тело Юнги. Никто не смеет видеть такого Юнги. Совсем слабого, неспособного выдавить из себя и слова. Даже Хосок. Ведь Мин Юнги далеко не слабый омега, а плачет он, потому что живой. И потому что на коленях стоять не стыдно только в одиночестве двум любящим друг перед другом. Они на коленях. У их чувств десятки глаз свидетелей. Хосок с легкостью поднимает продрогшего от холодной земли Юнги на руки, крепко прижимая к себе и, больше никого не удостоив своим взглядом, твердым шагом идет домой, не вслушиваясь в чужие перешептывания и не оборачиваясь на явно оставшегося впечатленным сценой Ду. Хосок ногой аккуратно открывает дверь и заходит в теплый дом, не здороваясь с хлопочущим на кухне папой. Шиу, с улыбкой оторвавшись от готовки, выходит к прихожей, но стоит заметить закутанного и воющего Юнги, цепляющегося за Хосока, как за последнюю надежду на жизнь и увидеть испачканные в грязи порты Хосока от колен и ниже, как уголки губ опускаются, а сердце заходится в тревоге. Хосок проходит в свою маленькую комнату и мягко кладет Юнги на кровать. Пытается отцепить от себя намертво вцепившиеся пальцы, но тщетно. Так и приходится лечь к Юнги, не позволяющему Хосоку отойти от себя за теплыми одеждами и чаем. Шиу, тихонечко выглядывающий из-за двери, встречается с беспокойным взглядом сына и понимает его немую просьбу, тут же скрываясь. — Ч-ш-ш, успокаивайся, Юнги, — шепчет Хосок, пробираясь рукой под собственную накидку и гладя Юнги по спутанным волосам. — Я здесь. С тобой. И никто больше не посмеет тебя у меня забрать. Не позволю, — обещает, упираясь лбом в чужой затылок, вдыхая невыносимо едкую землянику. — Зачем ты это сделал? — задушено спрашивает Юнги из-под накидки, сжимая в своих кулаках рубаху Хосока на спине. — Потому, что люблю, — тихо-тихо. И в этой тишине, пропитанной их общими запахами и вшиваемыми изредка скрипами дома, всасывавшего до этого одни пререкания маленьких волчат, Юнги все слышит. И замирает. Кажется, даже не дышит. Хосок пугается и снимает с головы Юнги накидку, с облегчением натыкаясь на распахнутые веки, медленно моргающие и быстро бегающие по груди Хосока глаза. — Юнги, дыши, — призывает Хосок, нежно проходясь своей теплой ладонью по каменной спине Юнги. — Дыши. Дышит. По-новому. С урывками и проскальзываемыми всхлипами от уходящего плача. Поднимает свои блестящие глаза на Хосока, чуть приоткрывая рот. У Хосока от такого детского вида сердце щемит. — Тебя люблю, Юнги, — уточняет Хосок, кладя вторую ладонь на раздраженную и влажноватую после слез кожу щеки. Совсем невесомо проводит по ней большим пальцем, но этого хватает, чтобы Юнги доверчиво прильнул ближе, отзываясь на ласку. — Я тебя тоже, — признается, хотя Хосок и так знает. Юнги жмурится, словно от боли, чтобы больше не реветь. — Люблю. Так тяжело было озвучить. И так правильно. Так легко на груди, словно сняли с плеч титанические ноши. Так тепло в руках друг друга, как никогда не было. Если бы не сегодняшний случай, сколько бы еще молчали? Через сколько бы дней достигли необремененного ничем единения и спокойствия? Лучше и не думать. Они уже достигли и это главное. Они — это вместе. И по отдельности им теперь точно никак.