Слепой волчонок

Тэхен невероятно красив. Об этом молвят немало голосов в их стае: совсем детские, писклявые, с нечетким произношением слов, воодушевленно мечтающие выйти за добросердечного и никогда не оставляющего в беде Тэхена замуж, когда вырастут; и взрослые, тоскливые, то и дело грустно вздыхающие, что не им судьбой уготовлен такой работящий альфа. Никому из их стаи. Чонгук это понял уже тогда, когда Тэхен рассказал, что Ду предназначен омега с Юга. Чонгук в этом убедился окончательно, когда после инцидента с Юнги, Ду и Хосоком, Джихун созвал всю стаю и открыто объявил о скором заключении брака старшего сына исключительно с южанином. Другие варианты недопустимы. Ду извинился перед Юнги под жестким указом Джихуна. Лично, так и не втянув в недолгосрочный конфликт остальных членов семьи. Перед этим Ду хорошо получил по лицу кулаком от разъяренного Тэхена, не остановленного и не осужденного отцом, который был благодарен семье Мин за то, что взяли к себе и воспитали Чонгука. Так пересказал Юнги. Чонгук прислушивается к чужим голосам и ему становится интересно, каков же Тэхен. Чонгуку впервые за все его шестнадцать лет хочется исследовать лицо и тело Тэхена. Самому посмотреть, а не слушать и додумывать. — Какой Тэхен? — взволнованно спрашивает Чонгук у Юнги и Лиена. В лечебнице тепло. Даже немного душновато. Нос ласкают запахи настоек и отваров. Этой зимой много волчат заболело, папа один ничего не успевает. Мерзлячий Чимин, греющийся у огненной печки и заваривающий чай, любопытно навостряет уши. — Что ты имеешь в виду? — не понимает Юнги, отрываясь от размалывания листьев. Лиен мягко бьет по ладони, чтобы не тормозил, а сам тоже слушает, что ответит Чонгук. Чонгук поджимает губы и отнимает руки от сушенных трав, накрывая ладонями горящие огнем щеки. Догадывается, что смущается. Конечно, как не смущаться, когда до этого ни разу про внешние качества ничего не узнавал? Да и в принципе ничего о Тэхене не расспрашивал, а все, что знает — исключительно из общения напрямую. — Как он выглядит? — с горем пополам выдавливает из себя Чонгук, не прекращая трогать лицо, налитое спелой земляникой, как обычно описывает Тэхен. Воспоминания о Тэхене распаляют еще больше и Чонгук уже надумывает вообще покинуть лечебницу, но совесть не позволит — папе нужна помощь. Лиен с легкой улыбкой на губах пересыпает измельченные Юнги листья по банкам. Чимин у печки несдержанно улюлюкает, а Юнги, отбежав от стола, скорее закрывает Чимину рот, дабы тот своими звуками не смущал бедного Чонгука еще больше. — Он высокий, — первым начинает Лиен, забирая из печи разогреваемый Чимином котел. Разливает по банкам кипяток. — Даже чуть повыше Джунги будет, — прикидывает Лиен, отставляя котел. Закрывает деревянными крышками банки. Чимин, отцепляя ото рта руку Юнги, берет полупустой котел, наливая в заранее приготовленные на печи стаканы воду. По домишке начинает гулять запах мятного чая. Чонгук, наконец, убрав от щек руки, вновь принимается ломать травы, но значительно медленнее. Больше концентрируется на словах. — А еще у него широкие плечи! — добавляет Чимин, расставляя стаканы к их хозяевам и сам садится обратно к печи, подбирая под себя ноги. Юнги мостится рядом и Лиен, глянув на них, и сам решает, что маленький перерыв не помешает. Присаживается к старшим сыновьям, прихватив чай и три раза хлопает по скамье, приглашая сесть вообще замершего Чонгука. — Справа от тебя чай. На самом углу, — предупреждает Лиен, когда Чонгук оборачивается на звук. Тяжкий вздох без комментариев. Чонгук не злится на Чимина. Ни в коем случае нет. Просто не хочет когда-нибудь случайно снести со стола чай. Или еще что-нибудь просто из-за того, что Чимин иногда забывает сообщать, куда именно он что-то поставил для Чонгука. Тут скорее Чонгук злится на себя, сам не понимая, почему. Чонгук знает, где правый угол этого большого стола. Самый угол — значит самый угол. Чонгук не промахивается — сразу обхватывает пальцами теплый стакан и глубоко вдыхает блаженный аромат, в удовольствии прикрывая веки. Садится, приникая к боку папы, головой ложась на его грудь, чувствуя на плече его свободную обнимающую руку. — У Тэхена иссиня-черные волосы. Полная противоположность твоим, — это уже говорит Юнги. — Брови густые и собираются в одну сплошную жирную полоску, когда он хмурится, — продолжает Чимин. — Глаза янтарные, раскосые. И так по кругу. Предложение Юнги, дополнение Чимина и окончание папы. Под их размеренные интонации, никуда не спешащие и все разжевывающие, Чонгук чувствует, как его клонит в сон. А, может, это еще сладковатый чай так действует. Усыпляет. Но это не мешает Чонгуку колющими кончиками пальцев представить все плавные черты лица Тэхена. Сонливый морок уходит с подъемом папы, говорящим, что дела не ждут. Чонгук лениво моргает слипающимися веками, немного качается из стороны в сторону, просыпаясь и возвращаясь в реальность из грез. Чонгуку простых слов мало. Ему нужно больше и нагляднее. Поэтому, когда папа прогоняет их всех троих из лечебницы под предлогом, что сыновьям лучше заняться еще чем-то, Чонгук без вопросов уходит, оставляя за спиной удивленно таращиеся на него лица настаивающих на том, чтобы остаться, братьев и понимающий взгляд папы. Щеки опаляет морозом, ладони колет не то от зимней стужи, не то от фантомных изгибов. Чонгук не любит носить варежки. Ему важно чувствовать природу — ее жар, холод, тепло — совсем не важно, что, главное, чтобы беспрепятственно касалось кожи рук. Тэхен из-за этого часто ворчит низким тоном и греет ледяные ладони Чонгука в своих, интенсивно растирая и выпуская на них пар изо рта. Чонгук не противится. Такие действия не мешают ему чувствовать — грубоватую корочку чужих трудящихся рук, дыхание живого человека и его же тепло. Под ногами, обутыми в тяжеловатые валенки, скрипит слой снега. Где-то громче, — где-то совсем тихо. Чонгук догадывается, что местами просто наступает на свои же следы. Путь до дома совсем не долог, — к тому времени свободно опущенные вдоль тела руки должно начать лишь чуть посильнее колоть. Чонгук опускает вязанный шарф к подбородку, предоставляя носу больше доступа к запахам. Пахнет проникающей глубоко в тело свежестью, отдающим от снега металлом, древесными стволами и дымом, валящим из труб домов. Пахнет домом. Чонгук пробирается через сугробы поближе к лесу, лепит в руках небольшой комок снега, чувствуя, как жжение разливается по ладоням. Наслаивает на ком еще снега и, положив, принимается сосредоточенно катать. Один ком, на него поднимает еще один, а потом еще, сделав специально так, чтобы получившийся снеговик был с ним одного роста. Обтирает вспотевшее лицо мокрыми пальцами, расслабляет на шее шарф и, обхватив голову снеговика ладонями, рисует. Начинает с бровей, под ними вмятины глаз, ведет к носу, набирает в ладонь холодную горсть, быстро сжимает и «припаивает» к лицу, а от него переходит к пухлым губам. Трогает, трогает и не чувствует. Чонгук вздыхает так безнадежно, обреченно, когда под пальцами осыпаются снежинки с неживого лица. А потом отдергивает руку, как от огня, прикладывая к груди сжатую в кулак ладонь. Всегда спокойное до этого момента сердце сейчас неистово бьется о грудную клетку невольной птицей. Чонгук пугается от этого еще больше. Почему так стучит? Почему настолько громко и быстро? Он подхватил недуг? Почему от одной мысли, кого именно слепил Чонгук, его бросает в лихорадочный жар? Руки тянутся снести снежную голову, растоптать чужое лицо, но на это чисто физически не появляются силы. Это же Тэхен. Это его черты лица, которые Чонгук вырисовывал со всем трепетом в душе, со всей мягкостью замерзших пальцев и… любовью. Чонгук оставляет нетронутого снеговика, радуясь, что предусмотрительно слепил его за домом. Кроме семьи его никто не увидит, а перед ней не стыдно показать новую грань себя — ту, еще совсем неизведанную, о которой не догадывается и сам Чонгук. Или же старую, но просто постепенно принимающую новую форму. Более глубокую и взрослую.

***

Чонгук поправляет на голове шапку, пока Юнги посильнее заворачивает на его шее шарф, бухтя о том, когда же Чонгук повзрослеет и начнет думать о своем здоровье. Лиен, обнимая замерзшего Чимина, топчущегося на месте, ничего не говорит, растирая руками в варежках через шубу плечи урывками дышащего Чимина, который, кажется, облегченно выдыхает, когда на белоснежном горизонте, среди заснеженных елей, появляются черные фигуры их альф. Гису, до этого петляющий между волками в конце, вырывается вперед и, оставляя за собой рванные следы, едва не сносит Чонгука с ног и не выпускает из пасти тушку крупного зайца. Радостно скулит, наворачивает круги вокруг ничего не понимающего Чонгука, пытающегося пальцами зацепиться за неугомонного волка, мягко бодающего его в бедро, будто призывает к действию и пристыженно прижимает к голове уши, отходя на несколько шагов назад от Чонгука, когда слышит недовольный рык Тэхена, на пару с Хосоком тащащих большую тушу лося, которого они завалили вместе. Чонгук таки находит холодными руками поникшего Гису и ободряюще чешет ему лоб, на что Гису сдержанно долбит хвостом по снегу, вызывая в Тэхене лишь безобидный фырк. Хосок, держащий добычу за вспоротую шею, ведет головой в сторону, вынуждая Тэхена, сомкнувшего клыки на заднем копыте жертвы, слегка оступиться и возмущенно зыркнуть на Хосока, взгляд зеленых глаз которого не выражает ничего, кроме вселенской усталости. И Тэхен перестает вести себя, как нерадивое дите. Подходят к спокойно ждущим омегам и, положив лося к ногам Чонгука и Юнги, покорно преклоняют головы. Демонстрируют силы, надежность и полную безопасность. Пусть Чонгук этого и не понимает. — Чонгук-а, наши альфы принесли просто огромного лося, — воодушевленно говорит Юнги, чувствуя, как щеки наливаются ярким красным, а от пронзительных глаз Хосока, смотрящих в самую душу, вообще дурно становится. Все еще возбужденный Гису отбегает в сторонку, чтобы не мешаться и садится возле Тэхена, вертя головой то в сторону Чонгука, то в сторону Тэхена, при этом не выпуская из пасти белого зайца с открытыми мертвыми глазами, так и застывшими в ужасе. — И как только завалили? — причитая, выдыхает клуб пара изо рта Лиен, выглядывая своего супруга. — Да еще и наверняка опять вдвоем, — сжатым голосом добавляет Чимин, не отлипая от теплого тела папы. — Безумцы, — подытоживают вместе Чонгук и Юнги и последний, немного удивленный, смешно выпучив глаза, смотрит на нулевую реакцию Чонгука — тот как опустил голову на возложенную к ногам тушу, так и не поднимает ее. Не трогает, не оценивает размеры, потому что не хочет ужаснуться и начать переживать. Незнание не пугает. Оно, наоборот, успокаивает. Так Чонгук переживает за семью меньше и ему не приходится накручивать себя лишними мыслями о том, насколько опасна охота. Знает, что опасна. Гису, почувствовавший на себе взгляд папы, знает это еще больше, как никто другой. Он подбегает к Вонилю, смотрящему на сына с нескрываемой гордостью, любовью и прожилкой скорби. Вониль опускается на корточки, гладит Гису за ухом, приговаривая, какой сын большой молодец и встречается с проследившим за отбежавшим Гису взглядом Тэхена. Всего на несколько секунд Тэхен задерживает на Вониле и Гису свои хищные янтарные глаза, прежде чем отвернуться обратно к поджавшему губы Чонгуку и возмущенно тыркнуться тому в голые руки мокрым носом. Вониль обращает внимание на счастливого сына, не умеющего сидеть на месте и глаза от этого вида неприятно щиплет. Вониль безмерно рад видеть Гису именно таким, несмотря на то, что месяц назад он на очередной охоте потерял своего отца — завалило гигантской кучей снега прямо на глазах Гису. Тэхен в тот день сам проводил непривычно молчаливого и вялого волчонка до дома и сказал Вонилю, что на охоте будет присматривать за Гису. Тэхен Гису не доверяет, но он никогда не посмеет навредить ребенку. Больше нет. Тем более, если этот ребенок — друг Чонгука. Хороший друг, который очень тяжело пережил потерю отца и несколько дней горько плакал на коленях Чонгука, пока сам Чонгук просто перебирал пальцами его волосы, совершенно не зная, что говорить. Тэхен бы подумал, что так лесные духи наказали Гису за совершенный много лет назад грех, но даже такое наказание было слишком жестоко для шестнадцатилетнего волчонка. Ни один ребенок не должен столь рано лишаться родителя, когда мира еще не знаешь и только-только начинаешь познавать его, сжимая в ладонях родительские. Теперь у Гису только папа, вторая рука альфочки потеряла тепло отца. Вонилю впредь держать сына крепче, за двоих. Оставленный Тэхеном шрам больше не причиняет боли. Он остался напоминаем о том, что Вониль делал и что больше не делает с того дня шестилетней давности. Наказанием непослушных волчат занимается другой омега — бездетный, не нашедший свою пару, приглядывающий за волчатами как за собственными детьми и ни разу за прошедшее время не наказывавший их. Может, жалеет, а, может, волчата и правда послушные, и донельзя запуганные сказами о былом. Вониль Тэхену благодарен. Что этот волк, до сих пор таящий обиду в сердце, сам решил взять Гису под свою ответственность на охоте. Пусть даже и ради Чонгука. Это совсем не имеет значения. Его Гису светится рядом с Чонгуком и много для собственного счастья Вонилю не надо. В своих деяниях раскаивается до сих пор, вместе с Тэхеном благодарит еще и Чонгука, который простил. Такой поступок многого стоит и не каждый после первой мольбы о прощении примет извинения. Вониль оглядывался назад, в прошлое и искренне не понимал — как он мог озлобиться и поднять руку на невинного Чонгука? Сейчас, исподлобья подглядывая на Чонгука, греющего пальцы в черной шкуре Тэхена, Вониль и представить не может. Наверное, этого и не надо делать. Достаточно просто помнить и больше не совершать тех же ошибок. Рядом с Лиеном приземляется хорошая туша оленя, поднесенная Джунги. Альфа, стряхнув со шкуры нападавший с деревьев снег, переводит взор в ту же сторону, что и не обративший на добычу супруг. Джихун совсем плох. Его взгляд прямой, строгий, но вялая походка и тяжелое дыхание с головой выдают нездоровое состояние вожака. Рядом с Джихуном неизменной опорой Ду, готовый в любой момент позволить отцу опереться на себя, если все и без того жухлые силы иссякнут. Тэхен отнимает голову от нежной руки Чонгука, оставляет на ней большой мазок от горячего шершавого языка, вызывая тем самым на лице Чонгука скупую улыбку и, развернувшись, в несколько больших шагов нагоняет отца с Ду, вставая по другую сторону от Джихуна. Последнее время тоже доводит отца до дома. Тоже страхует, в случае чего и тоже, конечно же, переживает. Лиен хмурым взглядом провожает семью Ким без еще одного члена. Только первые годы пребывания в их стае Сынгван встречал с охоты Джихуна. Потом стал все реже и реже, в конечном счете все свелось к нулю. Сынгван больше никого не ждет. Лиен поджимает обветренные губы в тонкую полоску и дыхание на секунду задерживает, когда Джихун замирает, мелко качнувшись и, чуть постояв, идет дальше. Рядом с возмужавшими сыновьями, догнавшими его в росте, обросшими мясом, Джихун выглядит по-настоящему вымотанным и осунувшимся. Долго на Джихуна не смотрят. Неприличный жест. Лиен про себя проговаривает на днях навестить Джихуна с Сынгваном и спросить, не нужно ли выдать новые настойки. Лиена ухудшения здоровья вожака искренне волнует. Со стороны леса слышатся радостные вопли нескольких волчат. Бегут со всех ног в сторону поселения, маленькие сорванцы, разгуливающие одни, без взрослых, да еще и зимой. То и дело спотыкаются, чудом не падают в холодный снег лицом, только и успевают поправлять сползающие с шеи шарфы и налезающие на глаза шапки. — Лед! — во весь голос кричат смельчаки, не боящиеся застудить горло, каждый разбегаясь по своим домам. Гису, отпрянув от папы, с новым порывом начинает вертеться вокруг себя, довольно подвывая. Вот оно что. Теперь понятно возбужденное поведение только вернувшегося с охоты Гису. На озере застыл лед. Пора катания на коньках.

***

Там, где весной простилается молодая зелень, летом колосится золото с разномастными цветами, осенью обливается грязными оранжевыми красками, а зимой накрывается теплым переливающимся в лучах солнца одеялом, находится крупное озеро причудливой формы. Оно совсем не интересно в теплые сезоны — идти до него далеко, а в жару искупаться можно и в речке, до которой рукой подать; мороз — другое дело. На улицу высовываются с опаской, но весь страх компенсируется любимой большей частью стаи забавой — катанием на коньках. Озеро широкое, стабильно каждый год оно покрывается толстым, прочным слоем льда, выдерживающим как взрослых, как детей, так и целые семьи. Тэхен надежно завязывает Чонгуку на валенки коньки из берцовых костей оленей, проверяет по несколько раз на надежность, не устает спрашивать, удобно ли Чонгуку и только утолив все свои потребности, касаемые комфорта Чонгука, приступает к завязыванию собственных коньков. Чонгук послушно сидит на снегу, то сводя, то разводя носки валенок, слушая детские хохоты, вскрики взрослых и звуки режущих поверхность льда коньков. Тэхен поднимает Чонгука за подмышки на ноги с такой легкостью, будто тот ничего не весит. Терпеливо ожидающий их Гису то отъезжает от Тэхена до середины озера, то обратно подъезжает, навернет круг, а то и вообще от скуки смертной посидит на корточках, подперев красные щеки облаченными в варежки кулаками. Неусидчивый и не раздражает Тэхена, на удивление, быстро привыкшего к гиперактивному Гису, который глубоко в душе напоминает шебутного Чимина. Но только глубоко и совсем отдаленно. Тэхен и близко не питает к Гису тех чувств, что к Чимину. Гису для Тэхена не больше, чем хороший друг Чонгука — на этом все. На этом и заканчиваются причины, почему Тэхен мирится с присутствием Гису. Своим терпимым отношением роет себе подобие могилы, неосознанно подкупая тянущегося к нему Гису. Мало Тэхену его на охоте, так еще и вне ее находит время потереться с Тэхеном. Почти что буквально. Стоит Чонгуку с Тэхеном встать на лед — Гису моментально оживляется. Чонгук едет сам, не спешит, с особой внимательностью вслушиваясь в приглушенные чужие падения и цепляния неровностей коньков о лед. Тэхен следом, в полном напряге и живым щитом закрывая Чонгука от любого столкновения с невнимательными волками. Гису помешанность Тэхена на безопасности Чонгука меньше волнует, он беззаботно оставляет за собой узорчатые следы, цепляясь за Тэхена то с одной стороны, то с другой. Тэхен на детскую игру лишь закатывает глаза. Ребенок — что с него взять? Такие же дети в два счета подрезают Гису и тот, не удержав равновесие, падает на бок. Тэхен его не успевает поймать по той простой причине, что прикрывает спиной затормозившего Чонгука, зацепившегося слухом за громкие звуки позади себя. Компания во главе с Уненом шустро проезжает мимо, злостно хихикая и запуская в поднимающегося на ноги Гису снежки. Не в первый раз его задирают. А со смертью отца издевок стало в разы больше. От снежной пальбы Гису вновь падает. В этот раз сильно прикладываясь локтем. Сидит так, с опущенной вниз головой, пока не видит перед лицом протянутую Тэхеном руку. Поднимает взгляд, но не видит ответного. Тэхен на него не смотрит. Чонгук с места не сдвигается, только голову поворачивает так, что видно его профиль. Не спрашивает, не уточняет. Он и так все прекрасно слышал. Гису хватается за протянутую Тэхеном руку, сразу же чувствуя сильную чужую хватку. Рывок — Гису на ногах, а ладонь из ладони пропадает, будто ее и не было. — Не обращай внимания, — все, что говорит Тэхен. Гису обиженно поджимает губы, натянуто улыбается и кивает. Да. Не обращать внимания. Не показывать свою уязвимость. Перед врагами всегда радоваться. Знает. Но тяжело. Рана еще слишком свежа. Тэхен кидает ему в грудь снежок и лепит еще один, с вопросом и приподнятыми до шапки бровями заглядывая в глаза. «Сдачи давать будешь?» — так и кричит его жест. Тэхен не будет его жалеть. Но совет даст. Дальше пусть Гису разбирается сам. Гису глупо хлопает глазами, потирая ладонью место удара. Его резко выдернули из пучины гнетущих мыслей. Тэхен откровенно начинает скучать, перекладывая снежок из одной руки в другую, дожидаясь определенной реакции. Чонгук поворачивается к ним корпусом и сводит брови к переносице, не понимая, что происходит между Гису и Тэхеном. Тогда Тэхен, не дождавшись, кидает еще один снежок, но уже не в грудь, а лицо. Гису, не успевший словить снежный снаряд, громко шипит от попавшего за шиворот холода, сдергивает с ладоней перчатки и заводит руки под шубу, выгребая остатки снега, большая часть которого успела растаять и неприятной влагой, прилипающей к коже, остаться на рубахе. Гису было собирался завыть от противных ощущений, но цепляется взглядом за Тэхена, лепящего очередной снежок и времени на распускание соплей не остается. Гису, полностью прогнав из головы всю чернь, полностью принимает игру Тэхена, таким способом отвлекающего. А морщинка меж бровей Чонгука тем временем все глубже. — Мы играем, — наконец-то, объясняет Тэхен и вслед за последней буквой разрывается крупный снежок, видимо, о того же Тэхена. Чонгук облегченно выдыхает и подносит ладонь ко рту, «перебирая» меж пальцев разлетающийся теплый воздух. Вздергивает вверх кончик губы, заслышав совсем рядом крикливый смех Чимина. Хосок едет быстро, буквально везя за собой вцепившихся за одно плечо Юнги, а за второе — Чимина. Ловко маневрирует между волками, вслед получая осуждающие взгляды взрослых, настороженные подростков и восхищенные совсем маленьких, которым совсем все равно на другой цвет волос, торчащих из-под шапки. Чимин кричит во все горло от страха не удержаться и упасть. Хосок и смеется от заразительных звуков Чимина, и лицо скукоживает от того, что закладывает правое ухо. Изредка вскрикивающий Юнги сочувствующе улыбается, да только покрепче обхватывает крупное плечо Хосока, дабы не оторваться. Рядом с собой Чонгук слышит мягкое торможение и поворачивает в сторону подъехавших голову, не снимая с лица улыбку. Чимин с протяжным воем выпускает изо рта пар, объезжает Чонгука и падает за ним на снег, раскинув руки в стороны, оставляя ноги на поверхности льда. Юнги встает рядом с Чонгуком, забирая его руки, повисшие в воздухе, в карманы своей теплой шубы. С Юнги Чонгук не спорит, молча принимает заботу. Тэхен, отвлекшись на Юнги, поправляющего на Чонгуке шапку с шарфом, пропускает прилетевший в скулу снежок и недоуменно смотрит на испуганную мордашку Гису, не ожидавшего, что попадет в лицо. Хосок ситуацию не комментирует, но по его вылупленным глазам, бегающим с Тэхена на Гису и обратно, становится понятно, что он и сам не меньше удивлен выпаду Гису. — Тэхен, я-я, случайно, правда, — заикается бедный мальчишка, выставив в сторону Тэхена ладони. Чонгук, распознав в голосе Гису нотки страха, резко поворачивает в сторону друга голову, подбирается, готовый в любую минуту прикрыть собой Гису. Даже если прикрывать придется от Тэхена. Но Тэхен Гису не обидит — Чонгук в этом уверен больше, чем кто-либо, поэтому никаких действий не предпринимает, а просто слушает, что будет дальше. Юнги не ворчит на Чонгука, оттопыривающего края шапки, мешающей четко распознавать речь, — сам настораживается, наблюдая за мямлящим извинения Гису и ни капельки не успокаивающим своим бездействием Тэхена. Юнги сильно не переживает только из-за того, что рядом Хосок, который, в случае чего, удержит собой Тэхена. Тэхен ни слова не роняет, подходит к будто-то уменьшемуся в размерах Гису, застывшему на месте, и просто кладет ладонь на его плечо, пару раз жестко похлопывая. Гису дергается, зажмуривая глаза, но, поняв, что никакого насилия не последует, приоткрывает веки, выпрямляет плечи и смотрит круглыми глазами на посерьезневшего Тэхена. — Так и надо, — говорит Тэхен, не прекращая манипуляций ладонью, разве что удары делает легче. — Так ты и должен давать сдачи. Со всей силы, которая в тебе есть. Вымещая всю обиду на того, кто посмел тебя задеть. Так ты должен был толкнуть Унена, а не сидеть на коленях и жалеть себя, — четко, с расстановкой говорит Тэхен, делая акцент голосом на каждом слове. — Молодец. Жалеть Гису Тэхен себе никогда не позволит, но не похвалить — непростительно. Тэхен, как никто другой, знает, как важна похвала. В любом возрасте. На похвалу он не поскупится никогда. У Гису от речи Тэхена мелко подрагивает нижняя губа и он закусывает ее добела, лишь бы не разреветься позорно от тронувших до глубины души слов. Задирает голову и часто-часто моргает. — Ты ребенка до слез довел, брат, — не удерживается от шуточного упрека Хосок, но грудину, тем не менее, распирает гордость за Тэхена. Тэхен только хмыкает, закатывая глаза и ставит Гису больную сливку, вырывая из его горла короткий вскрик. Нечего сырость разводить. — Тэхен Гису сливку поставил, — говорит Юнги, Чонгук в ответ тихо прыскает в кулак, не ожидавший от Тэхена другого. — Это хорошо, — кивает себе Чонгук, пока Юнги обратно закрывает шапкой его уши, а шарф натягивает едва не до носа. — Что хорошо? Что из-за Тэхена Гису теперь ходит с синим носом? — со смешком в голосе интересуется Юнги, поглядывая на Гису, потирающего свой нос и отмахивающегося Тэхена, мол, не так уж и сильно он сжал пальцы. — Что Тэхен не остался равнодушным, — приглушенно за шарфом. Юнги заправляет Чонгуку за шапку вылезшие длинные пряди и еще раз кидает взгляд на их альф. — Тэхен никогда и не был равнодушным. Он ко всем что-нибудь, да испытывает, будь то обида, гнев или любовь. Чонгук согласно мычит, чуть выпячивая нижнюю губу. Юнги еле сдерживается, чтобы не ткнуть в нее варежкой. Тэхен живой и местами еще ребенок: эксцентричный, вспыльчивый, заводящийся с пол-оборота и прущий напролом. Но в первую очередь он взрослый, о чем никто никогда не забывает: расчетливый, трезво оценивающий свои силы и способности и научившийся думать о последствиях. И он безбожно влюблен. Даже не скрывает, пусть и отмалчивается. Глаза говорят. Видел бы Чонгук, каким нежным, обожаемым и преданным взглядом на него всегда смотрит Тэхен, то, вероятно, давно бы сварился от смущения. Но он не видит и даже не подозревает, а Тэхену от этого и легче. И вот сейчас, стоит Тэхену заметить надутые губы часто задумывающегося о чем-то Чонгука — он зависает и пошевелиться не может, Юнги не удивится, если у Тэхена там еще дыхание перехватило и сердце кувырок сделало. Их взрослый несговорчивый Тэхен, позволяющий себе улыбку только в кругу близких, в моменты своей накатывающей любви походит на самого настоящего ребенка, искреннего, когда дело касается проявления глубокой симпатии. Неужели этот альфа и правда думает, что его чувства к Чонгуку вообще незаметны? Юнги не будет это обсуждать с Тэхеном, пока тот сам не подойдет. Юнги подождет. Он это хорошо умеет. Он дождался признания от заеденного тараканами Чон Хосока, а дождаться, пока Тэхен созреет для того, чтобы поделиться своей великой любовью к младшему братишке Юнги — ничего не стоит. Во всяком случае, если Тэхен будет тянуть с признанием, когда Чонгук достигнет совершеннолетия, то Юнги самолично приведет Тэхена в свой дом и, не стесняясь, задаст все интересующие его вопросы и даст пинок под зад, ибо нечего повторять чужие ошибки. — Юнги-и, Хосок-а, не хотите пригласить в гости? — забывшись, тянет устало Чимин, лениво хлопая глазами, но, когда до него доходит смысл произнесенного, резко садится, распахнув веки и прикрыв рот ладонями. — Чимин! — в один голос кричат Хосок, Тэхен и Гису. — Что? — Юнги, ничего не понимая, оглядывается на альф с немым вопросом в глазах. — Простите, я совсем забыл, что Юнги не знает, — виновато пищит Чимин, зарываясь лицом в варежки. Чонгук плюхается на снег рядом с Чимином, придвигается вплотную к боку брата и утешающе гладит по плечу. — Не знаю чего? — пытливо спрашивает Юнги. Ему без разницы, кто ответит, но, желательно, конечно, чтобы это был немного дергающийся Хосок с обращенным к небу взглядом и заламывающий за спиной руки. Гису эхает, пробивая кончиком конька лед, Тэхен многозначительно косится на Хосока. — В молчанку играем? — начинает заводиться Юнги, подходя к прячущему от него глаза Хосоку. — Чон Хосок, не отмалчивайся! Хосок, коротко вздохнув, поднимает на Юнги голову и Юнги под его раздосадованным взглядом немного теряется. Вся раздраженность сдувается, на ее месте образуется взволнованность. — Пойдем, — мягко беря Юнги за руку, говорит Хосок. — Я тебе покажу, — уверяет, тяня к снегу, чтобы снять коньки. Юнги, ведомый Хосоком, тормозит. Оглядывает не участвующих в диалоге Чимина и Чонгука растерянным взглядом, задерживается на Тэхене с Гису, губы которых немного поджаты. — Не надо на них смотреть, — взяв под мышку свои коньки, Хосок опускается на корточки перед Юнги, развязывая веревки на его валенках. — Они все равно ничего не скажут. — Вы меня пугаете, — признается Юнги, опуская голову на шапку Хосока. Поднимает под его неторопливыми действиями сначала одну ногу, а потом и вторую. — Напрасно тревожишься, — успокаивает Хосок, и, поместив к своим конькам коньки Юнги, выравнивается, смотря прямо в бездонные глаза своими пронзительными зелеными. — Я больше не буду тебе давать поводов переживать из-за меня, — обещает и, оставив почти не ощутимый след от своих губ на покрасневшем кончике чужого носа, крепко обхватывает ладонь Юнги своей, твердо ведя в конкретном направлении, не останавливаясь. Идут долго по протоптанным тропинкам, но Юнги все равно смотрит под ноги, ступает по широким следам Хосока. Не озирается по сторонам, не разглядывает красоту зимней природы, не подмечает, что проходят мимо семейного дома, держа путь куда-то дальше. Все внимание Юнги сконцентрировано на не отпускающей руке Хосока и не ослабляющей хватку даже на чуть-чуть. Держит, иногда сбавляет шаг, когда слышит учащенное дыхание Юнги, оглядывается, проверяя, все ли в порядке. Хосок взвинчен не меньше Юнги. До самого конца Юнги не поднимает головы, всматриваясь в теплую даже без варежки ладонь надежного человека. Переживающего. Не разбрасывающегося пустыми словами. И если сказал, что повода для страха нет, значит и правда нет. Но сердце не перестает часто биться в предвкушении неизвестного. Хосок все такой же непредсказуемый. От него можно ожидать что угодно. До Юнги не сразу доходит, что Хосок остановился. Юнги как-то боязно осматривает очень хорошо знакомые чужие дома, крыши которых засыпаны снегом. Будто видит впервые. Будто не живет здесь всю свою жизнь. С потерянным видом задерживается на добродушном лице Хоска. Альфа забавляется. Скрывает собственную нервозность за любящей улыбкой. — Что ты должен мне показать? — дрогнувшим голосом спрашивает Юнги. Должен. Обязан. Или же Юнги не видать спокойного сна. Хосок, делая вдох, словно перед прыжком в воду, становится по левое плечо от Юнги, тем самым открывая Юнги обзор на еще один дом. Новый. Никогда до этого тут не стоявший. Пальцы Хосока по-прежнему сжимают ладонь Юнги сквозь шерстяные варежки и мелко трясутся, покрываясь липким потом. Хорошо, что в варежках. Юнги не надо показывать, как сильно все внутри Хосока вибрирует. Мышцы сковывает, как при холоде. Дом большой. Двухэтажный. С красивой резьбой на крыше, ставнях и столбах, держащих навес над входом. К нему не ведут нелюбимые Юнги ступени, о которые он последнее время то и дело спотыкается. Это мечта, а не дом. — Чей это дом? — с придыханием спрашивает Юнги, не в силах перестать любоваться. — Наш. Юнги заторможенно обращает на Хосока свой взор. Глаза большие, переливаются искрами звезд, а рот немного приоткрыт. Мало сказать, что Юнги удивлен. Он поражен. В самое сердце. — Наш? — шепотом. Словно какую-то тайну. Глаза слезятся еще больше, веки краснеют и чешутся. — Наш, — таким же шепотом, глаза в глаза. Юнги облизывает высохшие губы. С ресниц срывается одинокая скупая слеза, не сумевшая удержаться в тронутом до самых потаенных уголков души хозяине, и Юнги быстро отворачивается от Хосока, уже по-иному принимаясь изучать дом. Их дом. Хосок выпускает из своего плена ладонь Юнги, но только для того, чтобы обнять хрупкое тело за плечо и вплотную прижать к своему боку. — Я специально выбрал место поближе к лесу, чтобы тебе не приходилось ходить далеко за травами. Начал строить еще летом, чтобы к зиме закончить. Тэхен и Гису предложили помощь, и я не отказался — чем больше рук, тем быстрее пойдет дело, — рассказывает Хосок и сам оторвать глаз от своего детища не может. — Трудно было его строить так, чтобы ты не о чем не догадался, но у нас получалось. — Когда ты собирался мне его показать? — встревает Юнги, тихо шмыгая. — Следующей весной, — немного помолчав, отвечает Хосок. — Так долго? — возмущенно вскрикивает Юнги, зыркая на Хосока мокрыми глазами, но, опомнившись, опять отворачивается, вытирая варежкой потекушки с носа. — Почему? — Это должен был быть подарок, — переведя взгляд на мягкие волны профиля Юнги, объясняет Хосок. — А в честь чего — не скажу. Даже не проси, — безапелляционно говорит Хосок и находит силы перестать рассматривать своего ненаглядного. Хосоку жизни не хватит, чтобы насытиться присутствием Юнги. — Не буду, — хихикнув, соглашается Юнги. — Ты Чимину повод не рассказал? А то он опять забудется и весь сюрприз испортит. — Не вини его в этом, — качает головой Хосок и улыбается. — А повод я никому не рассказал, — следует после грузного вздоха. — Тогда хорошо, — кивает Юнги и приникает ближе к Хосоку. Обнимает поперек живота, трется щекой о мягкость чужой шубы. — Но зачем такой большой? — задрав голову, задает последний вопрос Юнги. Его шапка забавно налезает на глаза. Хосок ее поправляет под недовольное ворчание Юнги и оставляет ломкий поцелуй на горячем лбу. На этот вопрос Хосок не отвечает, лишь расплывается в мечтательной улыбке, которую прячет за воротом шубы.

***

Чонгук устает от громкого галдежа и почти сразу после ухода Хосока с Юнги тоже начинает собираться, прося Чимина сильно не расстраиваться. — Ты еще покатаешься? — спрашивает у Чимина Чонгук, пока Тэхен ему развязывает коньки. — Да, — безрадостно отвечает Чимин, поглядывая на такого же погрустневшего Гису. — Не хочу пока домой. Чонгук не уговаривает и встает с холодного снега не без помощи обхватившего его за плечи Тэхена. Как маленького ребенка, но Чонгук не возмущается. — Гису, не обижай Чимина, — предупреждает Чонгук, смотря предположительно в ту сторону, где должен стоять Гису. — Какого ты плохого обо мне мнения! — деланно возмущается Гису, складывая руки на груди, но стоит ему поймать цепкий взгляд Тэхена, находящегося за спиной Чонгука, как, звучно сглотнув, добавляет: — Конечно, не буду. Чонгук на слова Гису ласково улыбается. — Чимин, а ты не гневи своим унынием лесных духов. Ты ничего не испортил, — утешает Чонгук и тянется к Чимину, вытянув губы трубочкой. Чимин послушно подставляет щеку под сухой поцелуй Чонгука, благодарно улыбаясь. — Не буду, Чонгук-и, — дает слово Чимин и слегка отталкивает Чонгука от себя, чтобы не задерживался. У Чонгука порядком устали ноги. Он всегда ходит медленно, а сейчас еле волочит себя. Тэхен, следующий за Чонгуком, то и дело вглядывается в дорогу перед Чонгуком, заглядывая за его голову. Он не привык идти за Чонгуком. Не привык страховать спину. Всю свою жизнь он что делает, так это расчищает Чонгуку путь. Поменял ход для того, чтобы в случае чего быстро среагировать и поймать Чонгука, если у того запутаются ноги. Пока все относительно хорошо. Чонгук никуда не спешит, как и всегда, только дышит тяжело, а потом вдруг останавливается, упираясь ладонями в свои колени. Тэхен волнительно дергает ногой, покусывает кончик языка, но это не спасает от жизненно важного вопроса. Тэхен не может не предложить, как бы после этого потом не придется долго и мучительно успокаивать глупое сердце: — Тебя понести? Как в старые добрые времена, чтобы руки Чонгука крепко держались за плечи теперь уже сильного мужчины, а ноги находились в хватке жилистых рук, ни в коем случае не позволивших упасть. Тэхен на любые жертвы ради Чонгука пойдет, только бы облегчить его тяготы. Чонгук замирает, так и не разогнувшись. В горле отчего-то пересыхает, а сердце… что же сегодня с его сердцем происходит? Почему так оглушающе сильно бьется? Нет-нет-нет, лучше не стоит так близко быть к Тэхену. Если Чонгук и правда начинает заболевать, то необходимо на некоторое время воздержаться от тесного контакта не только с Тэхеном, но и со всей семьей. Не хватало еще кого-то заразить. После долгой тишины, Чонгук, наконец, выпрямляется и, повернувшись лицом с маленькой улыбкой на чувственных губах к искусавшему свою щеку Тэхену, просто отвечает: — Нет, Хен-а. Все хорошо. Слышит дрожащий выдох Тэхена и растягивает уголки рта еще шире. Расценивает все по-своему. Совсем ведь не представляет, какие у Тэхена к Чонгуку чувства. Не догадывается, что выдох Тэхена от облегчения совсем иного — что сердце волноваться меньше будет и руки не пропитаются родным теплом, обрекая на бессонную ночь, наполненную думами о будущем; а не от того, что здоровому Тэхену не придется нести маленького Чонгука. Чонгук улыбается, потому что в памяти его хранится то время, когда Тэхен был еще щуплым мальчишкой и, пыхтя, уперто носил Чонгука на закорках, если видел, что Чонгук устал. Давно это было, а Чонгук все те воспоминания хранит и не хочет утруждать спину Тэхена. Не видит Тэхена. Не может так быстро привыкнуть к тому, что тот мало того, что взрослый, так еще и сильный взрослый, для которого поднять Чонгука на руки — плевое дело, не весящее ни сколько. Тэхен Чонгука ни в чем не убеждает, пускает все на самотек. Пусть все идет своим чередом. Тэхен от Чонгука все равно не отступится. Мирится с его решением. На их пути ни одной говорящей души, стволы многовековых елей изредка скрипят, а с их еловых лапок пушинками сыплется скопившийся на кончиках снег. Не доходят до дома Чонгука, сворачивают, но Чонгук останавливается, не слыша за собой Тэхена. Без него никуда. Тем более зимой, когда на голову может свалиться с деревьев куча снега. За ночь много нападало. Дорогу до «их» места заново протаптывать. Чонгук, аккуратно переваливаясь с ноги на ногу, чтобы не задеть носком огрубевшие сугробы и не свалиться, поворачивается корпусом к Тэхену, озадаченно наклонив голову в бок. — Что это? — одновременно с вылетевшим вопросом, скрипят удаляющиеся шаги. В начале Чонгук не понимает, о чем Тэхен. А когда вспоминает, где они находятся, пытаться что-то предпринять поздно. Тэхен, наверное, уже дошел до своей снежной копии. — Кто это? — меняет вопрос. И правильно делает. Негоже звать «что» другого себя, хоть и неодушевленного. Чонгук обреченно вздыхает и, стараясь не собирать валенками горочки снега, пробирается к Тэхену. Чтобы не кричать. Чтобы слышно было только ему. Тэхен терпеливо дожидается, хотя в голове сотня вопросов и ни одного ответа. Какого черта странный снеговик с человеческим лицом делает у дома Чонгука? Чонгук еще несколько секунд топчется на месте, тем самым заставляя Тэхена лишний раз переживать. Но напирать Тэхен не смеет. — Это ты, — выдыхает Чонгук, как самую сокровенную тайну. Приподнимает кончики шапки, открывая уши. Проверяет, нет ли посторонних рядом. Похоже, сердцу Тэхена не суждено сегодня нормально функционировать. Точно не после следующих слов: — Я тебя слепил, потому что мне стало очень интересно, как ты выглядишь. Тэхен ошарашенно смотрит на Чонгука, потом на «себя», не может составить логическую цепь. — Но… как? Щеки Чонгука припекает, они покрываются ярким розовым на бледной коже и Чонгук, чувствуя знакомое тепло на лице, прячет свое смущение в красных ладонях. Тэхен закусывает нижнюю губу, только бы не завыть одичало, не убрать нежные руки с красивого лица и не любоваться чужим стеснением. Тэхен с большим трудом выдерживает это испытание. Смотрит на не похожего на себя снеговика, давит улыбку и совсем не подает признаков того, что вся эта ситуация его и смешит, и будоражит одновременно, отзываясь щекоткой под грудиной. — Папа, Чимин и Юнги рассказали, — тише обычного объясняет Чонгук, убирая ладони с лица, не препятствуя выползающим из него словам, но голову опускает ниже. Жар с лица еще не стек. — И я запомнил. Он не похож? Духи, почему же так робеет перед Тэхеном? Чонгук же ничего постыдного не сделал, а Тэхен для него — родной человек, от которого нет секретов. Тогда почему у Чонгука такое чувство, будто его что-то распирает изнутри, растет с неумолимой скоростью и вот-вот разорвет ничтожно маленькое тело Чонгука, не вмещающее в себе то, что в нем есть? Тэхен разрешает себе сдержанно улыбнуться. Он вдыхает полной грудью морозный воздух. Над головой чистое небо, вокруг — сплошное белое, спокойное, ложащееся фантомным слоем и на мятежную душу Тэхена, убаюкивая. Так хорошо. Так сердце, уповающее на рождающуюся взаимность, бьется размеренно. Преграждает разуму вынесение иных вариантов подросткового интереса. — Мог бы мне сразу сказать, Гук-а, и я бы дал в твое распоряжение всего себя — не только лицо, — и столько нежности, столько беспрекословного подчинения в одном только предложении. Тэхен обходит стороной вопрос Чонгука. Пусть сам и узнает, похож или нет. Чонгук, тронутый ласковой речью, забывается и распахивает слепые глаза, смотря в пустоту. Они такие же, как и все вокруг — нейтральные, а удивление прослеживается в приподнятых к кромке шапки бровях, широко раскрытых обычно чуть прикрытых веках и неизменно немного разомкнутых из-за приподнятой на Тэхена головы сухих губ. — Правда можно? — неверяще спрашивает. А Тэхен оторваться не может от этих завораживающих пустых глаз. Самых любимых. Заряжающих своей безмятежностью. — Конечно, можно. Чонгуку можно все. Но все, что ему нужно — коснуться лица Тэхена. Это совсем малое, что Тэхен для него может сделать. К большой ели они меняются местами — теперь Чонгук идет за прокладывающим новые следы Тэхеном, который специально делает более короткие шаги для низкого Чонгука. Тэхен расчищает на выпирающем корне снег, садится первым. Снимает с себя широкий шарф, связанный Лиеном, и тихо, чтобы Чонгук не услышал, складывает его и кладет рядом с собой, хлопая по нему же. — Садись, — зовет Тэхен и Чонгук послушно следует ему. Корень большой, толстый, Чонгук залезает на него с ногами, лицом к Тэхену. Ерзает, принимая удобное положение и замирает, прислушиваясь. Тэхен не двигается. Глазами бегает от своего шарфа к лицу Чонгука, сведшего к переносице брови. Скапливает во рту слюну, не сглатывает в такой пронзительной тишине. Чонгук поджимает губы, но ничего не говорит. Догадался? Почувствовал под собой подложенную вещь? Даже сквозь слои теплой одежды? Даже если так, то словами Чонгук не дает об этом знать, лишь устраивается так, чтобы ничего не затекло, и чего-то ждет. Тэхен сидит к нему боком, но, чуть подумав, копирует положение тела Чонгука и чуть подается корпусом вперед, чтобы Чонгук не поднимал высоко руки. Устанет ведь. Тэхен разглядывает красивое и всегда доверчиво обращенное к нему лицо и просто больше не может тянуть. Берет холодные руки Чонгука в свои, горячие и кладет себе на скулы. Прикрывает веки, выпуская размеренный выдох через рот и говорит: — Я весь твой. И если бы Тэхен в этот миг открыл глаза, он бы больше ни сколько не сомневался, что его чувства односторонни. Не после того, как кожа Чонгука в который раз за день покрывается малиновым, а по кончикам пальцев в предвкушении проходится мелкая дрожь. Чонгук не комментирует громкость слов Тэхена. Не препирается, не пытается объяснить, что нет, не весь. Никогда его не будет. Но Тэхену ничего не докажешь, когда он твердо стоит на своем. Как может о таком говорить, когда, может, уже не в далеком будущем обзаведется семьей и всего себя будет посвящать только ей, а к Чонгуку с Юнги и Чимином будет наведываться не так часто из-за домашних забот? И почему от одного этого предположения становится так погано внутри, словно Чонгук съел заплесневевшую еду? Выплевывает — а дохлый вкус никуда не испаряется. И потом еще будет напоминать о себе. Чонгук отлепляет ладони от лица Тэхена, оставляет только самые кончики пальцев и ведет выше. Начинает с широкого лба, от него — ниже. По густым бровям вразлет, складочкам век и длинным ресницам. Возвращается назад и от переносицы к концу ровного носа оставляет холодный след пальца. Дальше — губы и Чонгук, прежде чем переместиться к ним, надолго задерживается на носу. Туда-сюда, туда-сюда, как разгон перед прыжком. Опускается к крыльям носа, губному желобку и достигает полных губ. Обводит контур, ползет по ямке под ними, очерчивает волевой подбородок и по ярко выраженным скулам поднимается обратно, залезает под теплую шапку и обхватывает чуть оттопыренные уши. У Тэхена от каждого осторожного действия Чонгука по всему окаменевшему телу проходятся вибрирующие волны наслаждения и Тэхен мечтает, чтобы немного огрубевшие от регулярного нахождения на морозе пальцы Чонгука не прекращали изучать его черты лица. Пусть трогает, когда только заблагорассудится. Смотрит, запоминает, впитывает. Но всему свойственно заканчиваться, а хорошему — еще и быстро. Чонгук безжалостно обрывает негу Тэхена и Тэхен бы даже подумал, что это все было не взаправду, в голове, если бы его лицо не сохранило холодок родных прикосновений. Тэхен приоткрывает глаза и натыкается на нахмуренное лицо Чонгука. — Совсем не такой, как снеговик, — подытоживает Чонгук. Тэхен добро прыскает в кулак. — Хуже? — озорно интересуется Тэхен. Чонгук уже устал краснеть. Он, вопреки своей любви чувствовать все, натягивает свой шарф по самый нос, приглушенно проговаривая: — Не задавай такие вопросы, — ведь действительность оказалось во много раз лучше. Тэхен и правда невероятно красив. Тэхен, вполне довольный ответом, перестает смущать и, радостно прикусив нижнюю губу, принимается греть руки Чонгука в своих.

***

Лиен пару раз стучит в деревянную дверь чужого дома, немного топчется на месте, чтобы не замерзнуть. В руках держит завернутые в тряпицы разные сухие травы. Он не знает, новая ли болячка у Джихуна или же прогрессирует старая, но Лиен не собирается оставаться в стороне — поможет, чем сможет, пусть его и не просили, и не приглашали. Через несколько долгих секунд Лиен слышит грузные шаги, а после тяжелая дверь отворяется, являя взору строгое лицо Ду, всего на миг растерявшегося, но быстро натянувшего обратно хладнокровный вид. — Добрый вечер, Ду, — с вежливой улыбкой кланяется Лиен, нисколько не задетый настроенным недоброжелательно старшим сыном вожака. — Джихуну ничего не нужно? — не дождавшись ответного приветствия, интересуется Лиен, смотря исключительно на так и стоящего в дверном проеме Ду. У того руки в защищающем жесте сложены на груди, широкий стан не позволяет пересечь порог дома. — Нет. Папа его лечит, — строго отрезает Ду, бегло оглядывая явно замерзшего Лиена. — Но лечение же не помогает, столько месяцев прошло, это же не шутки! — старается не повышать тон и не звучать слишком возмущенно Лиен. Его голос тверд, но сквозит неподдельным волнением и рьяным желанием помочь. — Не надо, Лиен, — еще строже звучит Ду, зрачки его радужки опасно бликуют красным. — Не лезьте не в свое дело, — оставляет последнее слово за собой Ду и захлопывает дверь прямо перед носом обескураженного Лиена. Перед носом раздражающего омеги, до тошноты любезного, который даже не подозревает, что Ду собирался насильно взять Юнги в мужья, а Чон Хосока публично унизил. Знал бы Лиен все это, был бы сейчас так добр? Улыбался ли ему теплой улыбкой, с которой обычно родители смотрят на своих детей? Ду сильно в этом сомневается. К кому, но к Ду Лиен уж точно не должен быть столь снисходителен. Ду упирается лбом в дверь и с силой сжимает кулаки, усмиряя взбунтовавшегося зверя. Тот внутри скулит, рвет изнутри, кричит одуматься. Но Ду не одумается. Заднюю давать уже поздно. Да и даже если бы не было поздно — Ду бы все равно оказался там, где находится сейчас. Таков удел слабых. Ду это признает. Он, вымотанный внутренними терзаниями, разбито плетется на кухню и смотрит стеклянными глазами на родного папу, счастливую и беззаботную улыбку которого, кажется, никогда не видел. Сынгван, не переставая помешивать в котле чистотел, довольно говорит: — Ты молодец, Ду. Папа гордится тобой. Ду ослабшим телом приземляется на стул, рукой закрывая затапливающие соленой влагой глаза. Сынгван, отложив ложку, подходит к Ду. Садится рядом на корточки, снизу вверх наблюдает за дрожью мужественных плеч. Утешающе гладит Ду по колену. — Не плачь, Ду, — Ду замирает, впервые не слыша упрека или требования немедленно прекратить. Сплошная нежность и простая родительская просьба. — Ты все равно его не любишь. Я все сделаю сам, — спокойно шепчет Сынгван, убирает с лица оцепеневшего сына сырую руку и, оставив на его покрасневшем от немых рыданий лбу сухой поцелуй, уходит к вскипевшему котлу.

***

Лиен подкошенный возвращается домой, весь путь думая о Ду и совсем не зная, как объяснить поведение ребенка, не желающего помогать захворавшему отцу. Может, Сынгван и правда лечит? Может, все не так плохо, как напридумывал себе Лиен? Не стоило изначально лезть в чужую семью. Как и сказал Ду, это совершенно не дело Лиена, но тут даже дело не столько в Джихуне, сколько в Тэхене, который явно встревожен недугом отца. Тэхен для Лиена почти ничем не отличается от родных сыновей, которым Лиен всегда подставит плечо в случае беды. А Тэхен, хоть никому не признается, нуждается в поддержке — отцу с каждым днем все хуже и хуже. Сколько бы Тэхен не говорил, что к Джихуну у него одно натянутое уважение и любви к тому, по вине кого настрадался Чонгук, испытывать не может — поступки оказываются красноречивее любых слов. И это нормально — переживать за родителя, за того, кто вырастил и воспитал кнутом и пряником. Только Тэхену бесполезно что-то вбивать в голову. С этим Лиен ничего поделать не может — такой уж младший сын вожака, и Лиен его научился видеть насквозь. Лиена встречает непривычная для их дома суета. Омега быстро снимает верхнюю одежду и забегает на кухню. Возле печи стоит сдержанно спокойный Юнги, делая какой-то отвар, пока возле него носится туда-сюда Чимин, дрожащими руками разламывая сухие веточки и травы, при этом шмыгая себе под нос. — Что случилось? — отставив закуток на стол, спрашивает Лиен, положив ладонь на плечо вздрогнувшего от неожиданности Чимина. — У Чонгука началась течка, — отвечает за брата Юнги, смахивая со лба капли пота. Лиен изумленно распахивает веки, повернув голову в сторону лестницы на второй этаж. Оттуда тонким шлейфом тянется вяжущий рот запах рябины. — Отец с Чонгуком, — всхлипывая, говорит Чимин, подавая брату травы. Лиен переводит на заплаканного Чимина взгляд. — Папа, Чонгуку очень плохо, мы не знаем, что делать, он и от отца отбивается. — Успокаивайся, — непоколебимо наказывает Лиен, подталкивая Чимина к Юнги. — Все с Чонгуком будет хорошо. Помогай брату варить отвар. Все думы о Джихуне, Ду и Сынгване уходят на второй план. На первом — сын. Его ребенок, который переживает свою первую и самую болезненную течку. Лиен ни в коем случае не должен давать себе слабину и тем более панику. Иначе сыновья переймут его настрой, а этого никак допустить нельзя. Ничего страшного не происходит, они уже переживали течки Чимина и Юнги — успокаивает себя Лиен. Но Чонгук у них совсем другой и в глубине сознания Лиен этого не забывает. Мелкий комок тревожности закрадывается под сердце. Лиен заходит в комнату Чонгука — у него все нутро кровью обливается от вида Чонгука, который от сковывающей боли чуть ли не на стенку лезет. Одеяло сбито в ногах. Холодная тряпица, которой Джунги обтирал голые участки тела Чонгука в надежде сбить жар, отбрасывается в сторону. Чонгук легонько царапает ногтями стену и почти неслышно скулит, выворачивая на ногах пальцы. Не тянется к домашним запахам. Не ищет успокоения в руках отца — повернут к нему спиной. Джунги от своей беспомощности поджимает губы и пальцами сжимает тряпицу. Он не может ни коснуться Чонгука, ни слова сказать — тот сразу поверженным зверем начинает выть. Чонгук молчит, ничего не просит и из-за этого его сложнее понимать, неверное движение — Чонгука неестественно ломает на кровати, а из глотки вырывается вопль. Чонгук находится полностью во власти своего зверька, тыркающегося в бревенчатую стену подальше от внешних раздражителей. Чонгук весь взмок, его легкая рубаха второй кожей прилипает к огненному телу и он не знает, куда себя деть, чтобы стало хоть чуточку легче. Живот скручивает множеством узлов, вот-вот перетянутся и порвутся, внизу все жжет в неизвестном желании, чужеродном, кое Чонгук прежде не испытывал. Ему страшно, ему больно и единственное, чего хочет он сам, а не животное внутри — чтобы перестало так выворачивать, а на место повышенной тревоги пришел покой. Но он настолько сильно слаб, что и слова из себя выдавить не может. Зубами скрипит, сдерживает в себе крики. Чонгуку еще никогда за его шестнадцать лет не было так больно. Будто из него вырезали какой-то орган, рану не обработали и оставили гнить. Стояние на каменном горохе с ударами прутьев по рукам и рядом не находятся. А ведь день был таким хорошим, они с Тэхеном гуляли, Чонгук заново касался его лица, широких плеч через плотную шерсть шубы. Кажется, от воспоминаний о Тэхене становится еще хуже. Не должно. Почему Чонгуку только невыносимее в собственном теле? Тэхен ведь его безопасное место, его личный комфорт, Чонгук рядом с ним ощущает спокойствие, как больше ни с кем не ощущает. Так почему же от одних мыслей о грубых руках Тэхена, умеющих быть трепетно нежными, вся кожа покрывается мурашками, а между ног становится до омерзения липко? Чонгук придвигается к стене еще ближе, в надежде спрятаться от настигшего позора. Чонгук не слышит вокруг себя абсолютно ничего. Ни отца, ни папу, наклонившегося к Джунги и что-то нашептавшего ему на ухо. Не слышит тишины. Не слышит развеивающиеся запахи. Чонгук превратился в один сгусток боли и концентрируется на самом себе. До тех пор, пока не начинает слышать. Запах любимого леса освежающим потоком пробирается в комнату, ложится невесомым пледом на истощенного Чонгука, даря долгожданный покой. Чонгук делает глубокий вдох и чувствует, как ломота отпускает, внутренности раскручиваются, а пекло между ног поутихло. Мышцы, которые долгое время были напряжены, натружено гудят. Руки безвольно сползают по стене на кровать. Чонгук мешком переворачивается на спину. Рыщет ладонью по покрывалу и находит шершавую ладонь своего пристанища. Совсем не пугается. Ему не мог померещиться столь яркий запах Тэхена. — Я думал, что умру, — хрипит не своим голосом Чонгук, изредка моргая веками. Глаза его направлены в потолок. Тэхен, прибежавший по первому зову напуганного Лиена и гаркнувший Хосоку патрулировать территорию стаи без него, заковывает ослабленную ладонь Чонгука в замок из своих рук. Испугался до чертиков — не удерживается и быстро касается обескровленными от мороза губами тыла ладони Чонгука. Это и поцелуем толком не назовешь — просто жизненно необходимый, но более тесный контакт. Просто показатель того, что Тэхен рядом, здесь, совсем близко. Живой. — Я бы не позволил. Сам бы костями лег, но Чонгука лесным духам ни за что бы не отдал. Чонгук, ощущая рядом с собой Тэхена, слыша его голос, окончательно расслабляется. Дальнейшие четыре дня Тэхен как следует заботится о Чонгуке, оставляя без себя только для того, чтобы отойти на кухню или по нужде. Поит отваром, притупляющем боли, обтирает потеющее тело Чонгука мокрыми тряпицами, и засыпает рядом, под неровные стуки их тянущихся к друг другу сердец, держа ладонь Чонгука в своей. Чонгук не отталкивает Тэхена. Не говорит держаться подальше, чтобы ненароком не подхватил от Чонгука недуг, проявляющийся учащенным сердцебиением. Чонгук Тэхена принимает и решает, что, значит, так с Тэхеном и должно быть. И Чонгук с Тэхеном готовы поклясться — все три ночи, проведенные на одной кровати, они спят самыми-самыми крепкими снами за всю свою жизнь.