Слепой волчонок

Сынгван тихо заходит в их с Джихуном спальню, прикрывая за собой дверь. На прикроватную тумбу аккуратно ставит поднос с одиноко стоящей на нем чашкой с отваром из чистотела. Раздается приглушенный звук соприкосновения дерева с деревом. Джихун открывает глаза, словно и не спал несколькими секундами раннее. У вожака стаи чуткий сон. Джихун внимательно следит за действиями Сынгвана, задерживаясь на чашке дымящегося отвара. — Пора принимать лекарство, Джихун, — говорит Сынгван, присаживаясь на край кровати. Заботливо помогает приподняться, взбивает подушку. Только каждый жест сопровождается отстраненным выражением лица. Его владелец все делает по привычке, уж точно не по любви. Джихун, последнюю неделю не вылезающий из постели, выглядящий серее пасмурного неба, треснуто хмыкает. Сынгван долго дует в горячую чашку перед тем, как вложить ее в ослабшие руки Джихуна. Придерживает за дно, но, когда убеждается, что Джихун ее не уронит, немного отодвигается, принимаясь разглаживать складки на одеяле исхудавшего продолжительной болезнью Джихуна. Джихун долго смотрит на свое мутное отражение в отваре. На лице остались одни полые глаза. Джихун — скелет, обтянутый кожей. Мертвые, наверное, и то получше будут выглядеть. Джихун практически и есть труп. Холодный, еле дышащий, прикованный к кровати слабостью во всем теле. Джихун знает — ему осталось совсем недолго. И знает виновника этому. — Заканчивай трястись, Сынгван, — на удивление твердым голосом говорит Джихун. Сынгван замирает, тупя взгляд на свои мелко дрожащие руки. — Я тебе ничего не сделаю. И Тэхену не расскажу, с какими трусливыми тварями он живет. Сынгван каменеет. Даже пальцы замирают. Ничто больше не выдает, что рядом с Джихуном сидит живой человек. Дыхание становится тише и медленнее. — Ты думал, я совсем глупец и не пойму, почему твое лечение мне не помогает? — не сбавляет тона, получая в ответ гробовую тишину. — Если бы я был таковым, мой дражайший супруг, то не продержался бы на своем посте так долго. Сынгван не поднимает головы. Смотрит в пустоту, но вслушивается в каждое слово. Джихун, вымотавшись всего парой предложений, глубоко вздыхает, набирая в легкие как можно больше воздуха. — Я не буду ничего рассказывать Тэхену, — повторяется Джихун, мотнув головой. Хмурится от стрельнувшей в голове боли. — Не хочу, чтобы он окончательно разочаровался в нашей семье. Сынгван так и сидит в полусгорбленном положении, не решаясь посмотреть на донельзя спокойного Джихуна. Он не кричит, не отчитывает, не порицает. Просто говорит. — Я не держу на тебя зла, Сынгван. Веки Сынгвана расширяются, и омега непроизвольно поднимает голову, попадая своими глазами в плен глаз Джихуна. Теперь их не отвести. Хищник поймал жертву, и он не отпустит ее, пока сам не захочет. — Честно, я знал, что когда-нибудь ты воткнешь мне в спину нож, — довольный тем, что его слова не уходят в пустоту, более развернуто продолжает Джихун. — Но я и подумать не мог, что ты это сделаешь таким искусным способом. Сынгван гулко сглатывает. Не моргает. — Я принимаю смерть от твоей руки, — приговором произносит Джихун. — Она вполне достойна. — Я позабочусь о наших сыновьях, Джихун, — из пересохшего горла вылетает скрипящее обещание Сынгвана. Джихун отрицательно качает головой: — Не ври самому себе, Сынгван. Тебя не наши сыновья волнуют, а омеги Юга. — Они не должны страдать, — соглашается Сынгван, злостно сжимая в кулаках одеяло. Смысла притворяться больше нет. Джихун все знает. Всегда знал. — Пусть так, — устало говорит Джихун. Он этот разговор завел не спора ради. Джихуну нужны ответы на еще оставшиеся вопросы. Джихун дает Сынгвану продохнуть. Смотрит еще недолго на смертельный отвар и выпивает остывший яд залпом под надзором Сынгвана. До последней капли, не поморщившись и не подавившись. Отставляет пустую чашку на поднос и ложится обратно на подушку, прикрывая свинцовые веки. Голова нещадно гудит. — Ду тебе помогает? Сынгван переводит взгляд с чаши на Джихуна: — Нет. Я все делаю один. Ду узнал случайно. Мне стоит поменьше с самим собой разговаривать. Джихун протяжно мычит, не раскрывая век. Сил почти не осталось. — Если бы тебя услышал Тэхен… — Но услышал не Тэхен, а Ду, — перебивает Сынгван, подтыкая под Джихуна одеяло. — Ду тебя до смерти боится и жалеет меня. Наш старший сын вырос настоящим трусом. — И это только наша с тобой вина, — совсем чуть-чуть приоткрывая глаза, говорит Джихун. Костлявые руки Сынгвана опускают его пониже, натягивают одеяло по самую шею, чтобы Джихун не замерз. За окном весна в разгаре, но немощному телу Джихуна и в жару будет холодно. Тэхен бы вырос таким же, как и Ду, если бы не сдружился с семьей Мин. Ду просто не повезло найти своих людей. Не повезло слышать больше хороших слов. Не повезло научиться любить. — Я не оставлю стаю, Джихун, — вырывает из дум сожалений голос Сынгвана. — Я помогу нашим сыновьям сделать ее лучше. Лицо Джихуна искривляется, будто он съел кислую ягоду. Он никогда не жалел о том, что делал, потому что прошлое не вернуть, но в данный момент он очень сильно сожалеет о том, что крайне мало проводил время с сыновьями, крайне мало учил их добру и крайне мало говорил, как сильно их любит и желает только лучшего. — Не хочу больше слушать тебя, Сынгван, — закрывает глаза Джихун, отворачиваясь к окну. — Я устал. Уходи. Мне сегодня еще свадебный обряд проводить. Сынгван, поджимая губы, кивает, хотя его уже не видят. Без лишних слов забирает поднос и оставляет Джихуна отдыхать.

***

В доме семьи Мин сегодня праздник, в который Юнги по древним обычаем проливает слезы по своей свободе. Но эти слезы не горчат. Они сладкие, со вкусом грядущего счастья и покоя. Больше у Юнги не будет поводов плакать от боли. Крупные мутные капли падают на спальную рубаху Юнги, оставляют на поношенной ткани темные следы, пока за его спиной папа и Чимин, напевая тоскливые песни, расчесывают Юнги его длинные и густые темные волосы, доходящие до лопаток, чтобы заплести толстую косу. Чонгук тихо сидит рядом, на табурете и усидчиво перекидывает стебель одного полевого цветка через другой, делая пышный венок. Чимин иногда помогает своим голосом, направляя Чонгука взять другой цветок, если вдруг рядом оказываются два похожих. — Чонгук-и, ленты, которые мы будем вплетать Юнги в волосы, такие же красные, как сейчас его лицо, — находит очень уместным описать Чимин, за что получает слабый тычок в бок от Лиена. — Плачь, сынок, плачь, негоже обижать наших предков. Пусть даруют тебе и Хосоку семейное счастье, — напутствует Лиен, беря одну ярко-красную ленту из рук Чимина, аккуратно разглаживающего оставшиеся ленты у себя на коленях. Юнги послушно расходится в плаче еще больше. До ушей не отвлекающегося от своего дела Чонгука доносятся короткие всхлипы. Чонгук в старые поверья не верит, но молчит, чтобы не злить такого счастливого папу. Лиену же неоткуда знать, что Чонгук общается с лесными духами, которые уже давно благословили Юнги и Хосока на счастливый брак. С того самого дня, как Хосок забрал Юнги себе из рук Ду, духи нашептали Чонгуку, что брату и его будущему мужу больше ничего не угрожает. Они преодолели все препятствия. Они выстрадали свое счастье. Юнги этого не знает тоже. Никто не знает, кроме самого Чонгука. Поэтому, если папа сказал плакать — Юнги будет плакать. Чонгуку все известно про слезы, но сам он их за свои семнадцать лет никогда не проливал и не уверен, прольет ли вообще, потому что песни, завываемые тонкими голосами Чимина и папы, не отзываются в груди Чонгука печалью и даже малейшим намеком на зуд в глазах. И пусть. Не страшно. Пока Чонгуку не о чем тревожиться, он же еще так мал, о свадьбе говорить слишком рано и о плаче, в котором придется сотрястись — тоже. Пока. Не хочется думать о будущем, которое и не факт, что сбудется, но в носу появляется фантомный запах Тэхена и Чонгука мелко передергивает от воспоминаний холодной зимы в горячих объятиях того, кто всегда рядом с самого детства, кому Чонгук доверяет больше всех в этом бесцветном мире, полном запахов и звуков. О Тэхене в таком ключе думать не стоит — советует себе Чонгук. Волнующемуся сердцу потом будет больно, когда Тэхен обзаведется семьей — уверяет себя Чонгук. Но как Чонгуку не думать после того, как Тэхен безвылазно провел несколько дней у него дома, буквально жил? Его феромонами пропах каждый уголок дома Чонгука, запах хвойного леса особо сильно впитался в бревна комнаты Чонгука, Юнги и Чимина. Тэхен насыщал Чонгука собой, холил, лелеял долгие четыре дня для Чонгука, держал его руку в своей. Как Чонгуку не думать о том, что когда-то он больше не сможет иметь права на эти сильные руки, но всегда с нежностью прикасающиеся к нему? Кажется, Чонгук действительно не совсем здоров, а минувшая первая течка усугубила положение. Не должно так тянуть к Тэхену. Не должно так свербеть в груди от неминуемой потери друга по духу. Тэхен же Чонгуку друг. Самый близкий и легче списать муки под сердцем на то, что такого друга и правда тяжело лишиться. Чонгук махом головы прогоняет дурные мысли. Глупо переживать о том, что еще даже не случилось. Главное, что сейчас Тэхен рядом. Заботится, расчищает дороги, описывает все до мельчайших подробностей и не отпускает руку Чонгука, когда тот начинает что-то говорить. Потому что с недавнего времени Чонгуку вновь становится страшно, как в далеком детстве, если Тэхен или сам Чонгук говорят, при этом не держась друг за друга. Плачевное пение перебивается стуком деревянных занавесок. На пороге зала появляется Шиу, что-то нервно перебирающий в своих руках. — Здравствуй, Шиу, — улыбается ожидаемому гостю Лиен. — Присаживайся, — чуть отодвигается с Чимином и, держа в одной руке тугую косу, второй хлопает по свободному месту. Шиу благодарно улыбается, кивком здоровается с остальными членами семьи, Чонгука нежно гладит по светлой макушке, не смея более отвлекать от серьезного поручения и садится рядом с Чимином, с нежностью и всеобъемлющей радостью наблюдая за лоснящимися локонами Юнги, натертыми душистыми маслами, переплетающимися с алыми лентами, сравнимыми с кровью, в которой течет жизнь, хранящая память о каждом прожитом моменте. — Где Хосок? — спрашивает Чимин, успевая подкладывать и Чонгуку нужные цветы, и подавать Лиену ленты. — С Тэхеном, — не переставая улыбаться, отвечает Шиу. Никто из присутствующих, увлеченные Юнги, не замечают, как от одного упоминания дорогого сердцу имени дергаются пальцы Чонгука, который на некоторое время даже забывает, как дальше плести венок. — Хосок очень переживает, — продолжает Шиу и опускает глаза на потертый временем браслет. — Я пришел не с пустыми руками. — Чимин любопытно вытягивает шею, за что получает от папы легонько по рукам, чтобы не отвлекался. Шиу тихо прыскает в ладонь. — Это подарок для Юнги. Юнги удивленно распахивает раскрасневшиеся от раздражения веки и поворачивает голову к поднимающемуся Шиу, который теперь оказывается аккурат напротив Юнги, в томительном ожидании хлопающего мокрыми слипшимися ресницами. Нетерпеливо покусывает губы и сам же одергивает себя. Шиу берет Юнги за подрагивающие ладони и вдевает в правую свободно болтающийся на худом запястье браслет, сплетенный из стеблей вазелиновой гречки с нанизанными на них мутными камнями. Неугомонный Чимин выглядывает из-за спины папы и едва не валится с дивана, чудом успев ухватиться за жесткую спинку. — Это семейная реликвия, — поясняет Шиу, видя жалостливый взгляд онемевшего от столь ценного подарка Юнги. — Она передается в нашей семье от омеги к омеге. Этот браслет подарил дедушка моему папе, потом он хранился у меня, теперь твоя очередь быть его хозяином, — говорит, оглаживая морщинистыми пальцами порвавшиеся в некоторых местах стебли. — Шиу… — выдавливает из себя Юнги, не зная, что еще сказать. Слезы по новой омывают румяные щеки, испещренные стягивающими кожу солеными дорожками, свободная рука накрывает браслет, обещая тем самым бережно относиться к далеко не новому, но оттого не менее дорогому подарку.

***

Обряд условились проводить у лесной реки: подальше от брезгливых лиц и злых языков, в маленьком семейном кругу только самых близких и надежных людей. В доме звенящая тишина, из жильцов остались Юнги и Чонгук. Юнги от внутренних переживаний не находит сил, чтобы подняться, а Чонгук не перестает ощупывать брата с макушки до пят, проверяя наряд: пушистый и увесистый венок венчает гордо вздернутую голову, в одинокую темную косу крепко вплетены красные гладкие ленты, явно нездешние: слишком роскошные, слишком дорогие, на их землях подобное богатство не делают, как и не делают золотые нити, которыми расшита праздничная рубаха Юнги. Чонгук накрывает ладонями голые ступни Юнги — те холоднее морозной ночи. Перестук занавесок. В ноздри забивается запах леса — у Чонгука к животу жар приливает. — Все готово. Можем идти, — сообщает Тэхен и также, как внезапно появился, теперь стремительно исчезает, давая Чонгуку еще время побыть с незамужним братом наедине. Чонгук за это Тэхену, как никогда, благодарен. Чонгук делает глубокий вдох, с дрожью выдыхая остатки присутствия Тэхена и твердо встает на ноги, вытягивая перед собой руки. Юнги коротко улыбается и вкладывает в ладони Чонгука свои: прохладные и влажные. — Ты прекрасен, Юнги, тебе не о чем переживать, — сжимая пальцы Юнги, Чонгук тянет его на себя, и они вдвоем, медленно шагая, выходят из дома, держась за руки, туша за собой лампы. Юнги прекрасен, потому что чужие ленты, приятные на ощупь, наверняка не будут портить природную красоту его старшего брата. Юнги прекрасен, потому что, как сказал Чимин, золотые нити, образующие на рубахе россыпь вышитых цветов, ярко переливались в свете дня. Юнги прекрасен, потому что это Юнги. Его родной старший брат, заслуживающий счастья с Хосоком больше, чем кто-либо. Ночной прохладный ветер пробирается под легкие одежды, хрипловатый от долгого молчания голос Юнги ласкающе вливается в уши, повествуя о глухой тишине в поселении, выключенном свете в жилых домах, безоблачном небе с белыми сверкающими веснушками, оставленными от поцелуев солнца и полной серебряной луне, красоте которой нет равных. Лес тоже не молчит. Мелкая живность, открывающая глаза по ночам, стрекочет, щелкает, хохочет, подгоняемая свистом ветра. Провожает. За монологом время проходит совсем незаметно, и вскоре до чувствительных ушей Чонгука доносится плеск воды. Чонгук резко останавливается — Юнги вместе с ним. Неотесанные пальцы Чонгука сильнее сжимают нежные Юнги, чтобы потом их резко отпустить, вверяя вести дальше отцу. В нос забивается насыщенный кисло-сладкий запах черники не меньше волнующегося Чимина. Чонгук пару раз вертит головой, дабы избавиться от чрезмерной терпкости, но тщетно. Чимин подходит ближе, под его ногами шелестит трава, обозначая точное присутствие и поэтому Чонгук не дергается от неожиданности, когда на его плечо ложится маленькая ладонь брата. — Пойдем к папе, — шепчет Чимин в самое ухо, обдавая кожу жаром, пускающим мурашки по загривку. — Рассказывай мне все подробно, Чимин-и. Пожалуйста. Потому что сегодня особенный день для всей их семьи и Чонгук его хочет запомнить во всех мельчайших деталях. Лысоватая опушка, освещенная ярким светом большой луны, смешала между собой только близкие сердцу Чонгука феромоны. С одной стороны — Чимин, не находящий себе места, то и дело топчущий траву, пока сбивчиво все описывает. Чонгук берет его за руку и слышит дрожащий вздох, после которого Чимин немного, но успокаивается. По другую сторону — папа, с утешающей улыбкой обнимающий пускающего слезы Шиу. Впереди — стремительно мчащаяся навстречу неизвестности река, отшлифовывающая выглядывающие из земли камни. На берегу — мертвецки бледный Джихун, который на ногах, кажется, держится, только благодаря крепкому плечу стоящего рядом Тэхена, уязвленно смотрящего на легкого и воздушного Юнги. Вместо него так некстати другого видит. У того волосы ярче лунного света, глаза таинственнее утренних туманов, а губы цвета болотной клюквы. Дыхание спирает. Моргает — возвращается в реальность и больше не думает, но не лишает себя удовольствия кинуть мимолетный взгляд на кажущегося самым спокойным среди всех присутствующих Чонгука. Безмятежный. Привыкший больше слушать, чем говорить. Не наученный жаловаться и предпочитающий все терпеть в одиночестве, чем впутывать в свой мир, отличающийся от их, других. Хосок принимает от Джунги мелко дрожащую ладонь Юнги и ловит себя на мысли: у самого не лучше трясется. Все нутро — натянутая струна, которой суждено расслабиться только наутро, когда первое, что увидит перед своим лицом в супружеской кровати — невинное лицо спящего Юнги. Джунги пару раз ощутимо хлопает Хосока по плечу, приводя в чувства. Хосок растерянно хлопает глазами, а Джунги в ответ понимающе улыбается, перед тем как встать между Лиеном и Чонгуком, сложить руки перед собой в кулаки и глубоко вдохнуть, словно готовясь к прыжку в воду. Хосок с нескрываемым обожанием долгие мгновения разглядывает смущающегося под его откровенным взглядом на глазах всей семьи Юнги, за что получает еле заметный толчок в бок от и без того нервничающего омеги. Молочная кожа Юнги под лунным сиянием словно переливается перламутром. Хосок же смуглее, совсем немного, но достаточно, чтобы белый традиционный свадебный наряд выделялся, а рука Хосока, перехватывающая покрепче руку Юнги, являла взору и без того огромную разницу между большим альфой и маленьким омегой: Юнги ниже Хосока на целую голову. Джихун, откашлявшись, начинает речь, и вся опушка погружается во внимающую тишину. Даже лесная живность ни звука не издает: не перебивает медленно проговаривающего каждую фразу вожака. Юнги все это время смотрит перед собой, стараясь больше ни о чем не думать, особенно тогда, когда уже держит не смеющего отпускать от себя Хосока, еле сдерживающегося, чтобы нагло не отвернуться от хмурого взора Джихуна и вновь не обратить внимание на неземную красоту своего омеги. Тяжело держать голову прямо, когда по правую руку стоит мечта Хосока. Еще совсем чуть-чуть, и Юнги будет полноправно его. От нетерпения хочется подпрыгивать, от осознания дыхание спирает. Хосок невольно переводит взгляд на Тэхена — а тот и не с ними вовсе. Смотрит, не стесняясь, Хосоку за спину. На свою мечту. С лаской, трепетом и толикой печали, что мечта может так и остаться мечтой. Хосоку это чувство знакомо, как никому больше и он от досады поджимает губы, не зная, как помочь брату с тем, с чем сам Хосок еле как справился. Если бы не спровоцировавший Ду, неизвестно, сколько бы еще Хосок молчал. Но у Тэхена совсем другая ситуация. Тэхен — сын вожака, а они выбирают себе омег не по сердцу. Таков долг Тэхена и его не избежать. Джихун замолкает, тем самым позволяя молодой паре сделать заключительное действо, носящее в себе сакральный смысл. Испитие крови. Юнги поворачивается лицом к Хосоку и, кажется, в этот момент и без того прозрачная кожа омеги теряет вообще все краски. Хосок наклоняется к Юнги, накрывает его исхудавшие щеки своими большими ладонями и утыкается лбом в лоб Юнги, заглядывая в самые глаза, переливающиеся мириадами звезд. — Это первый и последний раз, когда я сделаю тебе больно, нежный, — тихо, но уверено обещает Хосок, своим обращением пробуждая на сухих губах Юнги робкую улыбку. Наслушался Джунги, также обращающегося к Лиену — теперь не в силах иначе называть омегу своего сердца. Такого же нежного, как его папа. И очень ранимого, вопреки сильному духу. Поэтому Хосок ласково укладывает свои руки на тонкую талию Юнги, придерживая доверительно поднимающегося на носочки омегу. Они утыкаются носами друг к другу в шеи, выискивая запаховые железы и замирают. Юнги, настраиваясь на неминуемую боль, крепко стискивает в пальцах через плотную ткань рубахи плечи Хосока, покорно дожидающегося, когда его омега достаточно успокоится и позволит совершить им вместе последний шаг, чтобы закрепить свою всецельную принадлежность друг к другу и, в первую очередь, духовную связь. Юнги коротко, но решительно кивает, и Хосок, прикрывая веки, вонзается удлинившимися клыками в изгиб между шеей и плечом Юнги, пуская в горячую кровь свои сильные феромоны. Он не чувствует, как собственная кожа разрывается под натиском челюсти Юнги: все его существо в данный момент волнует исключительно состояние мелко поскуливающего омеги и Хосоку ничего не остается, как теснее прижать к себе подрагивающее тело и приняться более настойчиво зализывать брачную метку, тем самым надеясь как можно скорее унять боль его теперь законного супруга. Отныне и до самой смерти.

***

— Так дом, получается, был подарком Хосока на свадьбу? — догадывается Чимин, искоса поглядывая на молодоженов, удаляющихся в сторону так долго ожидавшего свою семью дома. Оставили под смущающие улюлюканья гостей продолжать праздник, а сами, сославшись на усталость, направились для того, чтобы уединиться в супружеской постели. — Получается, так, — соглашается Лиен, подкладывающий совсем плохо питающемуся последнее время Чимину побольше еды. После обряда все собрались за небольшим столом у дома семьи Мин. Кроме двух семей, отмечающих такой большой для них праздник, на улице больше никого постороннего, — Тэхен, выбирающий для Чонгука самые сочные и вкусные куски мяса, никогда не был чужим. Чимин, перестав разглядывать пропавших из вида брата с Хосоком, переводит недовольный взор на папу. — Даже ничего не говори мне, — строго предостерегает сына Лиен. — Я уже устал бороться с этой едой. — Но я правда наелся, папа, — понуро оправдывается в который раз Чимин, нечитаемым взглядом смотря на заново наполняющуюся овощным рагу тарелку. — Чимин, надо хорошо питаться, чтобы быть здоровым, а ты… На прямую спину Лиена ложится теплая ладонь Джунги, успокаивающе поглаживающая. Лиен обессиленно вздыхает, не зная, что делать, чтобы Чимин начал нормально есть и не нервировать его. Рядом сидящий Шиу с улыбкой наблюдает за семейной перепалкой и подливает себе еще немного вина из забродившего компота. — Хен-а, у тебя все в порядке? — на каком-то возвышенном уровне чувствуя беспокойство Тэхена, пытающегося скрыть истинные эмоции за смехом, вызванным страдальческим выражением лица Чимина, спрашивает Чонгук, хватая Тэхена за руку, мирно лежащую на столе. Чонгук спрашивает негромко, не прерывая папу, уже порядком уставшего говорить Чимину одно и то же, и не привлекая, тем самым, к себе ненужное внимание. Тэхен перестает смеяться, а его запах горчит совсем немного: за долгие годы Тэхен научился более-менее себя контролировать во благо чувствительного к усилившемся феромонам Чонгука. Тэхен мягко выбирается из хватки Чонгука и сам прячет маленькие руки Чонгука в своих крупных ладонях, несильно сжимая холодные пальцы. — Не совсем, — скорбно начинает Тэхен, гладя шероховатую кожу омеги. Заставлять Чонгука лишний раз беспокоиться совсем не хочется, тем более в такой хороший день. Но Чонгук спросил, а Тэхен, несмотря на свою натуру, врать тому совсем не умеет. Да и смысла нет: Чонгук любой обман за считанные секунды прознает. Не зрячий, но видит гораздо больше, чем кто-либо другой в их стае. — Отцу совсем не здоровится, — грузно выдыхает Тэхен, облизывая пересохшие губы. Чонгук вытаскивает одну ладонь и в поддерживающем жесте накрывает ей согревающие и сухие руки Тэхена. — Я не знаю, что мне делать, Гук-а. Никакие настойки и отвары не помогают, а, наоборот, будто делают только хуже, — мягкий голос, всегда ласкающий тонкий слух Чонгука, сейчас пропитан до этого невиданной горечью, безысходностью и страхом. Страхом потерять родного человека. Да, Джихун далеко не лучший отец, он — вожак, всю жизнь положивший на благополучие стаи, заложник убеждений предков, но, тем не менее, он отец — тот, кто отвел на первую охоту, тот, кто бил во благо, дабы воспитать достойных преемников. Родная кровь Тэхена, которую Тэхен, вразрез с потаенной обидой, боится потерять. Тем более в столь юном возрасте. Потеря Джихуна Тэхена сильно подобьет. И, пусть и не прямо, но Тэхен признается в этом Чонгуку, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в тоне. Тэхен нуждается в помощи. Так, как никогда не нуждался. — Сходите завтра с вожаком к ели, — решительно говорит Чонгук, нисколько не сомневаясь в правильности сказанных слов. Пальцы Тэхена, трепетно оглаживающие кожу рук Чонгука, замирают. — Чонгук… — Если вожаку больше ничего не помогает, то стоит обратиться к духам, — не терпя возражений, строго говорит Чонгук. — Ты правда не против, Чонгук? Это же твое место. Некоторое время Чонгук молчит, ничего не отвечая, чем порядком начинает нервировать и без того неспокойного Тэхена. Волчья сущность вся измаялась, долбит и долбит хвостом, Тэхену кажется, что эти хлопки сейчас вся родня услышит и придется моментальное оправдание своему поведению придумывать. Не скажет же он, что всему виной маленький насупившийся омега, который не любит повторять что-то по несколько раз. Вина Тэхена, переспросил, не подумав, но как мог не уточнить, зная, насколько сильно Чонгук дорожит тем местом, за столько лет больше не показав его никому, кроме Тэхена? — Оно никогда не было моим, — тщательно пережевав мясо, все-таки отвечает Чонгук. Тэхен терпеливо ожидает продолжения, не сводя глаз с красивого лица, обычно бледного, но сейчас отливающего золотом в свете праздничного костра, изредка трещащего и теплыми искрами вздымающегося к небу. — Оно общее. Для всех. А я был слишком мал, чтобы понять это раньше, — и вздыхает так тяжело-тяжело, будто на его маленьких и ссутуленных плечах лежит непомерный груз. У Тэхена от этого вздоха и у самого на душе нелегко становится. Чонгук винит себя за свою юность. За свою неопытность. За то, что мог предотвратить и что не сделал. Что мог предложить помощь раньше, если бы ему все рассказывали о состоянии Джихуна. Но Чонгука этого лишили, описывали все, а о вожаке умалчивали. Ведь обсуждать и без того выставленную напоказ слабость вожака — неуважение к самому вожаку. А Тэхен просто больше не смог нести все эти переживания в себе. Головой Чонгук прекрасно понимает, что его вины нет. Но любящее Тэхена сердце вот-вот прорвет грудную клетку и своим стуком заложит уши, лишив Чонгука на время и слуха. Стучит и стучит, стучит и стучит, собой подпирая глотку. Нет-нет-нет, Чонгуку жизненно необходимо слышать этот мир. А толку? Вот если бы он видел… Впервые за всю жизнь об этом задумывается. Если бы Чонгук видел, то давно бы заметил худощавого Джихуна, не побоялся и сам бы отвел его к ели, к духам, чтобы вылечили, поставили на ноги могучего вожака. Не дошло бы до того, что его большой и сильный Тэхен изводился от безысходности. — Спасибо, — горячим выдохом в спрятанное за косами ухо Чонгука. Чонгук теряет ладони Тэхена, чтобы спустя мгновение почувствовать их вес в других местах: одна на затылке, робко прижимающая к широкой груди, вторая на спине, пододвигающая ближе и согревающая своим теплом. Чонгук к нему тянется. В ответ поднимает свои тонкие руки и обнимает в ответ, прикрывая трепещущие веки, с дрожью вдыхая окружающий со всех сторон запах леса, отчистившийся от печальных нот. Чонгук дорожит своим уединением. Дорожит ценными моментами побыть наедине с природой. Но Тэхеном он дорожит гораздо больше.

***

Под весом двух молчаливых тел раз через раз жалобно трескаются мертвые ветки, их предсмертные крики эхом разносятся на всю немую округу. Лес затаился, не делает лишних телодвижений. Присматривается, сначала не узнает сквозь года изменившиеся черты теперь далеко не детского лица. Оно огрубело, исполосовано не по годам глубокими морщинами, осунулось и наводит жуть на всю живность, выглядывающую из нор. Тэхен впереди, не желающий принимать помощь Джихун совсем немного позади. Джихун шагает медленно, еле волоча утратившее почти все силы тело, вспарывая ступнями мягкую землю и выковыривая небольшие комки молодой весенней травы. Тэхен весь обращен в слух, дабы успеть быстро среагировать и подхватить отца, если тот вдруг сильно оступится и не сможет устоять на худых ногах. И без того долгий путь с Джихуном оказывается еще длиннее, но Тэхен не жалуется, не гонит, не торопится, как бы внутренней зверь не подбивал ускорить донельзя медленный шаг. Не имеет права. Терпеливо идет и бдит. Расслабляется только тогда, когда меж густых еловых лап проглядывается толстый-претолстый ствол. Пустой и даже безжизненный взгляд Джихуна отчего-то меняется. В нем проглядывается проблеск осознания. Джихун в очередной раз запинается, а Тэхен его вовремя подхватывает, не позволяя слабому телу осесть на скрытую от солнечных лучей землю. А Джихуна будто окончательно все силы покидают, когда дремучая чаща остается позади, а перед глазами во всей красе предстает величественная ель, своей макушкой вздымающаяся далеко ввысь. К самим небесам. — Как… как ты нашел это место? — почти неслышно и со скрипом спрашивает с трудом выговаривающий каждое слово Джихун. — Его нашел Чонгук, — без утайки отвечает Тэхен, не понимая реакцию отца. Он не говорил, куда именно они пойдут. Просто сказал, что хочет показать одно очень и очень значимое место, потому что предполагал, что отец, принявший свою участь, вряд ли согласился бы наведаться к неким духам, о существовании которых, кроме Тэхена и Чонгука, больше никто не ведал. Видимо, Тэхен ошибся: похоже, ни одни они с Чонгуком знали об этом месте и его лечебных свойствах. Иначе Тэхен не может объяснить болезненно изломившиеся соболиные брови Джихуна. — Чонгук, — зачем-то повторяет Джихун и кивает своим мыслям, делая неуверенный шаг вперед. Тэхен контролирует каждое действие. Они садятся на обросший мягким мхом крепкий корень, низкой дугой возвышающийся над прохладной землей, и к Джихуну почти сразу же сползаются невзрачные насекомые, которых он небрежным движением стряхивает с себя. Удивительно. Лес, у которого Чонгук просил вылечить несильный ожог Тэхена, сейчас первый делает попытки помочь великому вожаку, а его отталкивают. Не позволяют себя касаться. — Не думал, что когда-нибудь расскажу тебе эту историю, — хрипит Джихун, с потаенной печалью смотря на сосредоточие лесной силы. Джихун наклоняется чуть вперед и, упираясь острыми локтями в колени, сцепляет руки в замок, мучительно зажмуривая веки, словно не желает возвращаться в далекое-далекое прошлое, оставившее слишком глубокие раны. Джихун откашливается пару раз, прежде чем начать свой долгий и тягостный рассказ. — Давно, очень давно, когда я был еще несмышленым щенком, во главе стаи был мой покойный дед, отец моего отца. Он был строгим дедом: не помню, чтобы хоть раз видел улыбку на его лице, и был серьезным вожаком, всеми лапами держащимся за свой пост. Поэтому мой отец очень поздно занял место деда — только после его смерти, — Джихун делает паузу, смачивая языком быстро сохнущие потрескавшиеся губы. — Дед был достаточно вспыльчивым вожаком, он мог выйти из себя из-за одного неверно брошенного слова, и в этом мире был всего один человек, который мог остудить его гнев, — глубоко печальный взгляд упирается в величавый ствол, оплетаемый пестрыми и тусклыми насекомыми, ползущими по своим делам. Легкий порыв ветра доносит насыщенный вяжущий рот запах хвои. — Это муж деда. Мой второй дедушка. Омега невероятной красоты с южных земель, который был отдан нашей стае взамен на помощь южанам в случае набегов на их территории волков с Запада. Дед мог бы отказаться от этого, какое ему дело до другой стаи? Но он был пленен красотой омеги с волосами цвета алого заката и решил, что такой красоте негоже пропадать от нападок вражеской стаи. Поэтому не только взял в мужья моего дедушку, но и пообещал защиту его родной земле. Так и возникло это мирное заключение между нашей стаей и южной, которое мы соблюдаем по сей день. Тэхен плотно смыкает губы, лишь бы сдержать так и лезущий наружу вопрос: «Что же случилось потом?». К чему такая длинная предыстория? — А потом дедушка серьезно заболел. Тот, кто имел влияние на могучего вожака, начал медленно угасать. — И вы стали просить помощи у лесных духов? — догадывается Тэхен и видит на сером лице отца скупую горделивую улыбку. — Лесные духи всегда были в нашей жизни. Они — неотъемлемая часть любой стаи. Если кому-то из членов стаи было плохо — он в первую очередь шел к духам и просил об облегчении; если после долгой охоты альфы возвращались без сил, их омеги просили духов о скорейшем восстановлении. И если кто-то серьезно заболевал, то мы денно и нощно просили духов о выздоровлении. Так и мой дед: он без устали приходил сюда с дедушкой. Долго тут сидели. Но ничего не помогало: ни настойки лекаря, ни даже силы всемогущих духов. Болезнь стремительно высасывала жизнь из дедушки, и вскоре он скончался. Духи отвернулись от нас. Обрекли вожака на муки без любимого омеги, а нашу стаю на огромные перемены. Дед обозлился на духов, утонул в своем горе и запретил стае верить в тех, кто перед смертью оказались бессильны. Не разрешал ходить в чащу, к этому дереву, а тех, кто ослушивался — безжалостно изгонял. Да, Тэхен, были те, кто не мог так просто отказаться от того, что было частью нашего обычая и со страхом, но ходили сюда. Кто-то с целью облегчить свои страдания, а кто-то — с целью просить за отчаявшегося вожака. Очередная длительная пауза перед тем, как Тэхен услышит что-то в очередной раз ошеломляющее. С каждым словом отца на душе становится все тяжелее и тяжелее. — Таким человеком был мой старший брат. Тэхен распахивает веки и во все глаза смотрит на скорбное лицо Джихуна, все еще направленное в сторону раскидистой ели. Кроткий блеск. По впалой щеке сильного вожака катится скупая слеза. — Он был омегой, и я был очень к нему привязан, потому что мало получал ласки от папы, а брат мне ее возмещал. Наверное, он по сей день является единственным омегой в моей жизни, которого я по-настоящему любил. Тэхен сглатывает тугой ком в горле. У его родного отца, оказывается, был старший брат, а Тэхен и не знал. Никто не знал, кроме самого Джихуна и его ровесников, которые за столько лет умело хранили тайну нынешнего вожака, не давая даже повода засомневаться в том, что Джихун был единственным ребенком в семье. Потому что сколько бы лет не прошло, эта рана никогда не заживет. Она все также свежа. Слеза с бесшумным звуком впитывается в живую землю, сорвавшись с поджатого подбородка Джихуна. — А еще мой брат был упрямым человеком и запреты деда ему были не страшны. Но я боялся. Я очень сильно за него боялся, поэтому, когда брат пошел сюда молиться за деда, я последовал за ним. — Можешь не продолжать, отец… — все прекрасно и без того понимая, прерывает монолог Джихуна Тэхен, видя, как невыносимо тяжело его отцу переживать то время снова. — Дед изгнал его, — резко обрывает Джихун, отрывистым движением проводит ладонью по влажному лицу. — А меня пожалел, потому что я был еще слишком мал и ничего толком не понимал. Тэхену на непривычное откровение отца нечего сказать. Да и вряд ли здесь нужны слова. Тэхену неуютно с таким Джихуном: слабым, истощенным, полностью открытым, от этого он еще больше не знает, как себя вести. Выбирает скорбящее молчание и перестает коситься на сгорбленную фигуру отца. Тэхен, оказывается, не готов видеть боль отца. Никогда не будет готов, когда на протяжении всей своей короткой жизни наблюдал одно величие в прямой осанке и непоколебимость в холодном взгляде. — Вера в лесных духов стала нашей слабостью. Она не придавала нам сил, а, наоборот, лишала их. Поэтому дед призывал всю стаю верить исключительно в себя, рассчитывать только на себя и на тех, кто имеет плоть и кровь, иначе стая развалилась бы, а дед себе этого позволить не смел. Мой отец придерживался таких же взглядов, а я… Джихун ненадолго задумывается, словно смахивает пыль с полок, хранящих те тягостные моменты, дабы вспомнить, что он чувствовал в тот момент, когда стал вожаком. — Думаю, я тоже обозлился на это место, на это дерево, к которому постоянно рвался мой ненаглядный старший брат. Я не хотел сюда приходить и не хотел, чтобы это делали другие. Да и к чему возвращать то, что за столько лет потеряло свою ценность? Наша стая стала еще сильнее, как и желал того дед, поэтому теперь эта вера в духов ни к чему, а некоторые нынешние взрослые даже не знают, что она была, потому что были слишком малы. Так зачем в уже устоявшиеся, новые обычаи, внедрять пережитки прошлого? Зачем рисковать, и ставить под угрозу все достижения нашей большой стаи? — спрашивает Джихун, смотря на напряженный профиль Тэхена, должно быть, ожидая ответа. — Вера в лесных духов никогда не стала бы угрозой для стаи, отец, — серьезно говорит Тэхен, поворачивая голову к смотрящему в глаза Джихуну. — То же самое надо было внушить прадеду, деду, тебе. Забирать у людей то, что по праву никогда не принадлежало тебе, а было общим и для всех — неправильно. Этим поступком прадед лишил одиноких волков, не справляющихся с собой, единственного собеседника, единственного места, где они могли рассказать о всех своих тяготах и попросить утешения… — Пусть так, — не желая более слушать упрека, в силу своих возможностей громко говорит Джихун. Тэхен послушно замолкает. — Но мне уже слишком поздно что-то менять. Мой срок уже измерен и подходит к концу, и я не собираюсь просить у духов милости. — Отец… — Но вы с Ду еще молоды, — никак не реагируя на молящий взгляд Тэхена, упрямо продолжает Джихун. А потом делает глубокий вдох, как бы остывая, прикрывает морщинистые веки. — Если найдешь мое тело, похорони меня подальше от этого места. Поближе к чужим границам, к брату. — Ты уйдешь? — не своим голосом спрашивает Тэхен, впиваясь пальцами в жесткую кору крепкого корня. Джихун беззлобно хмыкает и качает головой, журяще цокая языком: — Это же позор для вожака — умирать от болезни. Уйду. — Когда? — Уже совсем скоро, — вслушиваясь в звуки срывающего с ветвей иглы ветра, отвечает Джихун. — Если вы с Ду захотите вернуть в стаю веру, то сделайте так, чтобы она не тянула вас назад. — Обещаю, отец, — твердо говорит Тэхен. Взгляд его полон открытой решимости. — Она станет сильнее. Выслушав непростую историю отца, сидя так рядом с ним, видя его первые слезы и искренние улыбки, Тэхен с тоской на сердце понимает, что это все было в первый и последний раз.

***

Через два дня Джихун уходит, не сказав никому ни слова, и Тэхен единственный из всей стаи направляется на его поиски, чтобы, найдя, исполнить обещание и похоронить близ границы, там, где никто никогда не сможет найти. До самой поздней ночи Тэхен не появлялся в стае, своим долгим отсутствием волнуя Чонгука, гуляющего вместе с Гису рядом с лесом, дабы не пропустить весть от Тэхена. Но Тэхен не сообщает стае о положении дел. Он в одиночку на своей широкой спине, быстро переставляя подрагивающие ноги, несет бездыханного и исхудалого волка. Как скажет позже Гису, с лица Тэхена будто вместе с Джихуном сошла вся жизнь — никогда его таким не видел ни один член стаи. Тэхен с Чонгуком почти не разговаривает, а если и открывает рот, то только чтобы поблагодарить за помощь, такую как провести обряд очищения тела, прежде чем похоронить великого вожака. День Чонгук сидит подле холодного тела и нашептывает под нос только одному ему известные слова со скрещенными перед лицом ладонями. Отсиженные ноги не кажутся ему великой проблемой. Острые коленки до сих пор хранят на себе блеклые рубцы от колючего гороха. На следующий день Тэхен было собирался опять в одиночку отнести тело отца поглубже в лес, но его строго останавливает Хосок: — Я помогу тебе его предать земле. Не неси один. — У тебя все еще праздник, Хосок. Иди к Юнги, — бесцветным тоном отпирается Тэхен, но ему не позволяют и с места сдвинуться. — Мой брат потерял отца, а стая вожака. Не неси чепуху и прими мою помощь, — Хосок не дожидается, пока Тэхен перенесет часть веса покойного вожака на него — сам перекладывает одну лапу на свое плечо, в ответ не получая ни слова благодарности. Достаточно одного побитого взгляда, чтобы понять, как Тэхен ценит поступок Хосока, брата не по крови, но всегда выручающего в трудную минуту. Тот же самый Ду с Сынгваном за все прошедшие дни не попадались Тэхену на глаза. Должно быть, уже договариваются о преждевременном прибытии южан на Восток и о грядущих изменениях в управлении. Им — вдовцу и только перенявшему бразды правления юнцу, не до похорон. И Тэхен, считай, взявший все в свои руки, Сынгвана и Ду за это не осуждает. Просто нет времени, сил и желания разводить скандал, когда на душе и так погано. Хоронят Джихуна далеко, как и просил отец, поближе к границам, где кончается лес, начинаются бескрайние просторы, а ночью на небе видны все звезды. На время траура Тэхен решает не появляться дома — коротает дни у семьи Мин, где горячо и с пониманием принимают, и теснится на узкой кровати, что раньше принадлежала Юнги. Не жалуется — все лучше, чем засыпать в месте, никогда не хранящем в себе тепло и поддержку, как подобает настоящей семье.

***

Папа светится от счастья, когда сидит на коленях у супружеской постели и заботливо складывает вещи покойного мужа. Так, медленно, одежда за одеждой, появляются аккуратные стопки, которые впредь будут храниться на самом дне большого сундука. Ду впервые доводится видеть Сынгвана столь расслабленным, лишенным страха перед будущим и полным желания жить. Это пугает, вынуждает по холке пустить табун морозных мурашек и съежиться. — Чего ты стоишь на пороге, Ду? — ласково, как никогда прежде, спрашивает папа. У Ду на глазах собираются предательские слезы, а руки, сложенные на груди, изо всех сил сжимают пальцы на собственных предплечьях. — Папа, ты правда счастлив? — надломлено спрашивает в ответ Ду. Сынгван отрывается от своего занятия и, не вставая, поднимает на сына искрящийся взгляд: — Ты же знаешь, Ду. К чему теперь спрашиваешь? Спокойный, не раздраженный и не разочарованный. Разве убийца может быть таким? — Я просто не могу поверить, — запрокинув голову, часто-часто моргает Ду. — Не могу поверить, что ты так спокойно принял смерть отца. Неужели тебе совсем не жаль, неужели в тебе от обиды не осталось ничего человечного? — отогнав непрошенные слезы, злостно смотрит на опущенные уголки губ Сынгвана. Мгновениями назад радостное лицо теперь приобрело острые черты. — Ты настолько глуп, Ду? — вот он прежний папа. Осуждающий стальным тоном, парализующий холодным взглядом. Это он настоящий, поднимающийся с колен и, несмотря на свой невысокий рост, все равно умудряющийся возвышаться над старшим сыном, беспрекословно подчиняющимся наказам родителей. — Ты столько дней наблюдал за тем, как я медленно убивал вашего с Тэхеном отца, никак не пытался это предотвратить и сейчас удумал меня порицать? Не стыдно? — становится вплотную, вздергивая в вопросительном жесте одну бровь. — Я ошибся, — шепотом отвечает Ду, не отводя своих покрасневших глаз от давящих Сынгвана. — Я думал, что будет и правда лучше, если отца не станет, если законы поменяются и ты наконец-то станешь свободным, но я ошибся, — на последнем слове голос ломается. — И ты тоже ошибался, когда говорил, что я не люблю отца. Я любил вас обоих, папа, поэтому пустил всю ситуацию на самотек, не стал тебе препятствовать, о чем сейчас очень сильно жалею, — лицо Сынгвана вытягивается от удивления и непонимания. Ду коротко хмыкает. — И поэтому я должен взять в мужья южанина, дабы продолжить то, что продолжал наш с Тэхеном отец и выразить тем самым ему свое глубокое уважение. Сынгван обескураженно распахивает рот, а пальцы мертвой хваткой вцепляются в руки Ду: — Нет! Ты лжешь! Все твои слова, начиная с любви — ложь! Ведь не способен любить тот, кто любви никогда не видел. — Ты никак не смог бы этого избежать, папа, — хрипит Ду, забирая за ухо Сынгвана выбившуюся темно-медную прядь. — Никак. Это мой долг, как нового вожака. К этому меня готовил отец. Поэтому и слова о невиданном и не испытываемом чувстве даются легко. — Ты новый вожак, ты можешь все поменять! Ты можешь начать строить новое будущее, а не жить старым, как твой отец! — истошно вопит Сынгван, встряхивая не шелохнувшегося Ду за сильные плечи. Желал иметь абсолютную власть над старшим сыном, но и подумать не мог, что тот окажется так предан покойному отцу. — И на правах вожака я прошу тебя, папа: уходи. — Что? — Сынгван вздрагивает и отскакивает от Ду, как от прокаженного… — Уходи из нашей стаи, папа. Возвращайся домой, потому что казнить тебя я не смогу, — из-за своей природной трусости, которую впитал с грудным молоком. …и чувствует, как с каждым словом сквозь пальцы ускользает надежда на то, что еще можно спасти невинную жизнь. Все с самого начала не имело смысла. Такой итог был предначертан самой судьбой. Сынгван его принимает.

***

Речная вода рьяно плещется, несется с небывалой силой, будто желает донести какую-то весть. Чонгук вслушивается в ее течение, чувствует, как вибрирует собственное тело от участившегося сердцебиения — дурной знак. — Чонгук, — совсем рядом доносится ужаснувшийся голос остановившегося Гису. — Там… там чье-то тело… Чонгук останавливается следом. Не просто так его тянуло в скорбящий уже на протяжении нескольких дней лес. Сопротивляться жалобно скрипящим деревьям Чонгук не стал, но и в одиночку не решился идти — позвал Гису вместо ставшего молчаливым Тэхена, потому что знал, что ему понадобятся глаза и точно не того, кто совсем недавно похоронил отца. Долго никто не может ступить шагу. На подсознательном уровне понимают, что дальнейшие действия повлекут непредсказуемые последствия. Оттого еще страшнее сдвинуться с места. Оттягивают неизбежное. — Чье? — все же первым врывается своим тихим голосом во внезапно замолчавший лес Чонгук. Гису шумно сглатывает. Крадущаяся поступь отдаляет его от оставшегося стоять Чонгука, чтобы вскоре вновь вернуть тоскливую тишину. Плеск. Журчание живительной водицы, принесшей мертвый груз. Она не затихала — ее нескончаемый поток заглушила трель собственного сердца. Нервное копошение и глухой звук соприкосновения тела с мягкой травой. — Гису? — обеспокоенно зовет Чонгук, порывается сделать шаг вперед… — Это супруг покойного вожака. …но так и не делает его. — Что делать, Чонгук? — дрожащим голосом спрашивает Гису, видимо, так и не нашедший сил, чтобы подняться от подкосившего ноги известия. Что же тогда будет с Тэхеном? Чонгук, кажется, молчит бесконечно. На его бесстрастном лице не дергается ни одни мускул, так что совсем не понятно, что в данный момент он чувствует. А чувствует он душераздирающее ничего. И думается ему, что это гораздо мучительнее крошащей на мелкие кусочки боли. Отчаянное ничего от осознания того, что Чонгуку никак не помочь его дорогому и любимому Тэхену. Эту рану никакие лесные духи не смогут залечить. Она будет с Тэхеном всегда. — Надо сообщить Тэхену, — и еще больше ее раздербанит сам Чонгук.

***

Сынгвана не предают земле. По указу Ду его тело будет лежать в семейном доме до прихода южан, чтобы совершить похоронный обряд по всем традициям Юга. Сынгван, до самого конца боровшийся за свободу, не хотел бы быть и после смерти заточенным на ненавистных землях. Пойдя на осознанную смерть, утопившись, Сынгван попытался в последний раз изменить решение старшего сына, пробудить в Ду чувство вины, чтобы тот в ней в ответ захлебнулся, сжалился и в конце концов не смог бы пойти по стопам отца от раскаяния. Такая истина известна лишь одному Ду, задыхающемуся слезами каждую ночь после смерти папы, но, сцепив зубы, не отказавшемуся от своего долга, как вожака. Любил ли? Не знает. Слышал в других домах ласковое и нежное «люблю», но в своем — никогда. Может, и не любил, а сказал так, чтобы хоть раз почувствовать себя таким, как все. Ответ на этот вопрос останется для Ду вечной тайной. Тэхен же, безмолвно лежащий на коленях Чонгука, совсем не понимает поступка папы, никогда не любившего отца, но ушедшего вслед за ним. Оставили их с Ду совсем одних, не попрощавшись, так и не сказав даже перед смертью теплых слов. Выходит, на самом деле никогда не любили? Жаждали всю жизнь найти избавление от нежеланных детей, воспитанных с целью продолжить род? Теперь Тэхен этого никогда не узнает. В волосах нежно перебирающие пряди пальцы Чонгука. Грубоватые, поцарапанные от постоянной работы, слегка прохладные, но всегда согревающие своими добрыми действиями. Тэхен без стеснения подается им ближе: в погруженной во мрак комнате они совершенно одни, благоразумно оставленные ушедшим в гости к Юнги с Хосоком Чимином. Свет не включают. Чонгуку он и так ни к чему, а Тэхену хорошо и так — в темноте, но в заботливых руках, дарящих толику утешения. Тэхен не один. У него есть еще Чонгук. Его милый Чонгук… На щеку падает одинокая капля. Тэхен от неожиданности коротко вздрагивает. Часто моргает глазами, выходя из тягомотных дум. Показалось? Тэхен поворачивает голову лицом к возвышающимся над ним Чонгуку, когда о другую впалую щеку разбивается вторая капля. И тогда Тэхен видит глазами, привыкшим к темноте, слезы. Первые слезы Чонгука. Тэхен ошеломленно приоткрывает рот, не в состоянии вымолвить и слова. Хлоп. С белесых ресниц срываются новые бусины, а с губ еле слышный хрип: — Прости меня. Тэхен болезненно хмурит брови. Поднимается с удобных омежьих колен и пересаживается на маленькую кровать, рядом с Чонгуком, аккуратно обхватывает подрагивающими ладонями его лицо, заставляя смотреть на себя, пока большими пальцами стирает нескончаемый поток горьких слез. — За что извиняешься, хороший? — так жалобно спрашивает. Иначе не получается при виде настолько разбитого и сжимающего неизвестно от чего Чонгука. Тэхен и сам вот-вот от обреченности скрючится. И от всеобъемлющей боли. — Я виноват, — а слезы все текут и текут. — В чем, Гук-а? — и у самого от неведения веки щиплют. — Что родился таким, — у Тэхена спирает дыхание. — Что не видел, как было худо вожаку, — в горле застревает ком. — Что не предложил помощь раньше. Что тебе настолько плохо, что ты даже слезинки за эти дни не проронил — мне все братья рассказали. — Замолчи, — с надрывом просит Тэхен и утыкается лбом в горячий лоб причитающего Чонгука. — Не смей себя обвинять в том, в чем совершенно нет твоей вины, — не замечает, как по собственным щекам уже свои слезы текут. Не выдержал. Сорвался. Слезы Чонгука снесли все железное самообладание Тэхена. — Не смей… — за затылок притягивает ближе, голову к груди прижимает, прячет маленького Чонгука от такого большого и жестокого мира. Теснее жмется, силится все дурные мысли из его светлой головы прогнать, чтобы не мучал себя, но не выходит. Тэхен так слаб, так ничтожно слаб перед разрушающим себя на его глазах Чонгуком. Его всегда все стойко выдерживающий Чонгук не должен плакать из-за такого. Не должен плакать из-за своего существования, когда он так мил влюбленному сердцу Тэхена. Тэхена, и без того подбитого, слезы Чонгука просто уничтожают, ломают так, как не сломала гибель родных родителей. Может, дело в большой любви? Или же на Тэхена слишком много всего свалилось за столь ничтожно малое количество дней. Но это не меняет очевидного: свою боль Тэхен в силах выдержать. Боль Чонгука для него равна собственной гибели.