Слепой волчонок

— Спасибо, что пришел один, — искренне благодарит Ду, стоя за любимым креслом папы и упираясь на его жесткую спинку руками. Точно также, как когда-то делал покойный отец. — Проходи и присаживайся. Чонгук, замерший на пороге незнакомого дома, теряется. Потому что совершенно не знает, куда ему идти. — Зачем ты меня позвал, вожак? — дабы не выглядеть неловким и случайно куда-нибудь не врезаться, Чонгук продолжает стоять на месте, надеясь, что разговор будет недолгим. Ему неуютно находиться с Ду наедине, но он не мог взять кого-нибудь с собой: Ду, заявившийся в его дом, где на втором этаже непробудным сном спал измученный Тэхен, четко дал понять, что не желает видеть лишних людей. Раздается тяжкий вздох и приближающиеся шаги. Чонгук невольно напрягается. — Тебя проводить? — вопрос звучит рядом и слишком резко. Лишенный услужливости. А Чонгуку жуть, как не хочется, чтобы его касался кто-то чужой. По всему телу пробегает холодок. — Нет, — сухо отзывается Чонгук, слыша шумное дыхание напротив. — Тогда не стой на пороге. Иди прямо, пока ногами не врежешься в деревяшки. Это кресло, — разворачивается: скрипит пол. Глухие шаги и потрескивание старой мебели от внушительного веса севшего человека. Чонгук досадливо поджимает губы и, не желая более нервировать вожака, неуверенно идет вперед, как было сказано. Медленно, боязно, без Тэхена, который всегда расчищал путь. Чонгук надеется, что успеет вернуться домой до его пробуждения. Никаких препятствий на пути не оказывается. Шаг — колени упираются в деревянную перекладину и Чонгук не спеша садится на мягкую обивку, положив сложенные в кулак ладони на плотно сведенные вместе ноги. — Кто ты? — сразу задает главный вопрос Ду, сидящий напротив. — Что ты имеешь в виду? — не понимает Чонгук. — Не надо строить из себя дурака. Ты далеко не такой, раз в тебе что-то нашел мой брат, — грубо отвечает Ду, Чонгук еле держится, чтобы не вжать голову в плечи. Зря он пришел один. Дурак. — Что ты делал у тела моего отца перед тем, как Тэхен его похоронил? Что ты шептал мертвому? — властный голос сквозит явным недовольством. Никто не решался спросить у Чонгука, что он устроил у центрального костра, на глазах у всей стаи, боязно перешептывающейся друг с другом. Сам Чонгук и не собирался проводить обряд при стольких глазах — Тэхен настоял, а Чонгук, первый предложивший помощь, не мог отказать единственной просьбе Тэхена. — Ты проводил обряд? — сам же отвечает на свой вопрос Ду. — Да, — виновато склоняет голову Чонгук. Потому что и правда виноват, совершил весьма дерзкий поступок, вызвавшись первым проводить то, что никогда до него не проводилось. Не принято у них очищать тело перед тем, как предавать его земле — закапывают сразу там, где того пожелает семья умершего. А Чонгуку сам лес сказал, что негоже тело вожака опускать в сырую землю столь грязным, отравленным несчастливой жизнью, а в конце еще и болезнью. Ду на какое-то время замолкает, и тогда Чонгук слышит треск поленьев в камине чуть поодаль. Ду в столь знойную весеннюю жару холодно? — Отец рассказывал, что у южан есть обряд погребения, потому что они верят в неких лесных духов, нечто, что не имеет своего тела, у нас же таких обрядов не было, ведь и духов никаких у нас не водилось, так кому ты шептал свои молитвы, отброс? — совсем недоброжелательно и с потаенной злобой, еле сдерживаемой, чтобы не выбраться наружу и не навредить. С Тэхеном ведь не хочется портить и без того шаткие отношения. Чонгук, подавляя в себе волнение, в глубине души разрывается на части: пусть Тэхен еще долго спит, набирается сил, но и пусть проснется поскорее, обнаружит пропажу Чонгука, закроет своей спиной и укутает запахом дома. Ду своими едкими феромонами, обжигающими кожу костра, только душит. — Я молился духам, что живут по всему лесу. Не только я с ними говорю, но и они могут обратиться ко мне, если хотят сообщить что-то очень важное, — честно объясняет Чонгук, никак не реагируя на колкую издевку. Отброс. Не такой как все. Как был, так и остался. Ничего нового Чонгук про себя не услышал. — Чем докажешь? Не верит, что совсем неудивительно. Чонгук бы, наверное, тоже никогда не поверил бы, если бы сам ничего не услышал собственными ушами. — Они привели меня к телу супруга бывшего вожака, — без страха за себя отвечает Чонгук. Все, как есть — прямо и безжалостно, защита от нисколько не усмиряющихся феромонов. Чонгук как можно скорее хочет уйти из этого губительного места. Как только Тэхен мог здесь жить? И без того плотные феромоны Ду становятся еще гуще. Чонгук не выдерживает и коротко кашляет в кулак. Потом еще и еще, заходится в самом настоящем приступе, второй рукой вцепляясь за сидуху кресла, чтобы не улететь носом точно в пол. Голова невыносимо тяжелая. А затем внезапно начавшийся кашель отступает вместе с давящим запахом раззадоренного костра. — Выпей воды, — твердо наказывает Ду, оказавшийся слишком близко и бесцеремонно вкладывающий в руки испугавшегося внезапного прикосновения увесистый стакан. — Спасибо, — сипит Чонгук и, прежде чем сделать пару уверенных глотков, незаметно принюхивается к содержимому. Опасается. Не зная, куда деть пустой стакан, ставит его на свои колени и держит обеими ладонями. Ду ничего не говорит, слов извинений за свою несдержанность и вспыльчивость не стоит и ждать. Пусть уже просто отпустит. Ни с кем прежде Чонгуку не было так невыносимо сидеть в одной комнате. — Людей на Юге, проводящих духовные обряды, называют шаманами, — вдумчиво проговаривает Ду. Теперь по его тону Чонгуку ничего не понятно. А, может, Чонгуку уже просто все равно, злятся на него или нет. — Раз и у нас откуда-то развелись никому неизвестные духи, то я хочу, чтобы обряд очищения тела моего папы провел ты. Мне… мне так будет гораздо спокойнее. По обычаям южан, но руками восточного волка. Своего, но отброса. И все ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на союзников и сблизиться с ними еще больше, показав, что и их стая не далека от духов. Что между ними, на самом деле, много общего. — Расскажи мне про этих духов побольше, — скрипит поверхность мебели напротив. Видимо, Ду устраивается поудобнее. А Чонгук мыслями возвращается обратно домой.

***

Мягкая земля под массивными лапами теплая, даже те участки, что скрыты в тени еловых лап. Цветущие растения во всю благоухают, грызуны активно перескакивают с ветки на ветку, а птицы щебечут зазывающие песни. Весна на Востоке ничем не отличается от Юга. Она такая же яркая и согревающая. Хотя, чем ближе чужие границы, тем отчетливее можно прочувствовать одно, но все же отличие: живность не такая уж и радостная, она осторожная, лишний раз не высовывающаяся и находящаяся начеку. Оно и неудивительно — никто из маленьких жителей леса не ожидал так скоро встречать теплолюбивых гостей. Четыре здоровых волка бурого цвета, под лучами солнца, отливающего богатым золотом, величественно и с гордо поднятыми головами приближаются к давним союзникам и соратникам, встречающим в таких же волчьих ипостасях, только с шерстью цвета самой ночи, скрывающей под своим покровом сокровенные тайны. Четыре званных гостя выстраиваются в ряд по старшинству, прямо напротив главы восточной земли и его младшего брата, оглядывающего каждого прибывшего внимательным взглядом янтарных глаз, и почтительно преклоняет голову в ответ на такой же глубокоуважаемый и скорбящий жест, принимая немые соболезнования. «Вы наверняка устали с дороги, позвольте вас проводить к вашему дому», — кивает в сторону Ду, призывая следовать за собой. Важная чета южных земель переступает границу.

***

В доме осиротевших братьев впервые за несколько дней звучит больше, чем два голоса. Непривычно, даже дико слышать в родных стенах не членов стаи, а чужих. Хотя, со дня на день один из прибывших станет полноправным вторым владельцем восточных земель. — Сокджин — мой старший сын, — представляет будущего супруга Ду Кан Гону — вожак волков с Юга. Сокджин бесспорно красив. Он высок, хорошо сложен телом, что неудивительно для омеги и любого другого южного волка, с детства приученного к охоте и физическому труду, ведь каждый должен быть готов постоять за себя в случае непредвиденного и продержаться до тех пор, пока не придет подмога. У Сокджина прямая осанка, так и кричащая о статусе сидящего напротив Ду омеги, но, тем не менее, голова опущена в подчиняющемся жесте, не противящемся предначертанному долгу сына вожака богатых южных земель. Легкий лоснящийся наряд выделяет все достоинства молодого тела, а яркие рыжие волосы, достающие до лопаток, трогающей сердце Ду патокой прикрывают лицо. И, увы, волнение это не от светлых чувств, никогда не испытываемых. Здесь нечто удручающее, холодком пробегающее по всему телу, шевелящее собранные в тугой хвост волосы на голове, невольно вспомнившей о посиневшем теле Сынгвана, непробудным сном покоящимся на втором этаже. Ду сглатывает тяжелый ком, собравшийся в горле и отводит от Сокджина взгляд, не решаясь рассматривать подробнее чужеземную красоту, страшась заметить в ней знакомые черты. — А это мой младший сын — Намджун, — не замечая нервозности в действиях Ду, беззаботно продолжает Гону, пока его муж — Давон, сидящий рядом, невозмутимо делает глоток вкусного чая, предпочитая молчать и не лезть в разговор. Намджун альфа. Крупнее и грубее своего старшего брата, не смеющего поднять глаз на Ду в присутствии других. Намджун смотрит прямо, не стесняясь, предупреждающе сверкая зеленой радужкой. Одним взглядом так и говорит: «Посмеешь обидеть моего брата — за себя не ручаюсь». — Как же так Сынгван мог вас оставить? — причитает Гону, раздосадовано покачивая головой. — Неужто, настолько сильно полюбил Джихуна? Тэхен, сложивший руки на груди, переводит на заметно напрягшегося Ду с чашкой чая у рта выжидающий взгляд. — Папа, — Ду запинается. В горле болезненно пересохло. — Папа не смог справиться с этой болью, не осуждайте его за этот поступок, — уклончиво отвечает Ду и прячет половину лица за дымящейся чашкой. Гону опечаленно кивает, за всей этой траурной завесой, скорбью по сыну своей правой руки и хорошего друга, совершенно не обращает внимание на дернувшего плечом Ду, словно отмахивающегося от собственной недосказанности. Тэхен задумчиво кусает губы и, ушедший в свои подозрения, не видит, как строгие черты лица Кан Намджуна еще больше заостряются после слов Ду, а прохладный взгляд смягчается, стоит обеспокоенно покоситься на покорного Сокджина, полуприкрывшего веки. — Мы еще не хоронили папу, — разогрев горло, уже более смело продолжает Ду. — Ждали вас, чтобы провести обряд согласно вашим традициям, кои никогда не забывал наш папа, — натягивая маленькую улыбку на лицо, говорит Ду. Тэхен непонимающе хмурится, недоверчиво глядит на брата, не обсудившего с ним такое важное решение. Дурное предчувствие закрадывается под кожу. — Это большая честь для нас, — дарит Ду ответную улыбку Гону.

***

Распрощавшись с гостями, отправившимися до вечера отдыхать в выделенный им дом, Тэхен, проигнорировав не предвещающую ничего хорошего усмешку Ду, почти сразу же вылетает из дома следом за южанами, да так и замирает на крыльце, завидев направляющегося навстречу к нему Чонгука. И зачем идет сюда? Что удумал? Что скрывает? Чем дольше Тэхен стоит, тем больше возникает в голове вопросов, а легче не становится, посему твердым шагом стремительно сокращает расстояние между ним и замершим Чонгуком. Услышал. Конечно, он услышал Тэхена, но не выглядит растерянным или напуганным, если бы его уличили в плохом деянии. Наоборот — Чонгук заметно облегченно выдыхает, словно в глубине души надеялся на встречу с Тэхеном. И от этого самому Тэхену дышать легче становится. — Чонгук, — шепотом слетает с губ Тэхена. — Куда ты идешь, хороший? — без всякого возмущения, в голосе сплошная присущая Тэхену мягкость к Чонгуку. — К Ду, — честно признается Чонгук, не собираясь ничего скрывать от Тэхена, который спросил напрямую. А у Тэхена от честности Чонгука внутри цветы распускаются, проявляющиеся снаружи легкой улыбкой. — Зачем? — Он попросил зайти, чтобы обсудить предстоящий обряд, — без запинки отвечает Чонгук, смотря вперед. Светлая макушка чуть-чуть приподнята, чтобы глаза глядели предположительно Тэхену в лицо. Тэхен делает глубокий вдох и сжимает ладони в кулаки, только бы не выпустить злостный рык. Как Тэхен и предполагал — Ду собрался использовать Чонгука в своих личных целях, но если Ду уже знал, что обряду точно быть, значит… Тэхен неверяще распахивает веки и вперивается уязвленным взглядом в спокойно моргающего Чонгука. — Ты уже до этого ходил к Ду? — с нескрываемым страхом спрашивает, хотя уже знает ответ. Чонгук смачивает губы слюной и гулко сглатывает, прежде чем дать ответ, и Тэхену такое поведение совсем не нравится. Оно отзывается в теле клокочущей злобой на брата и проступает вздутыми венами на напряженной шее. — Да, — отчего-то тихо отвечает Чонгук. — Я тебя к нему не пущу, — твердо говорит Тэхен. — Но… — Я не позволю тебе перейти порог того ужасного дома, — с нажимом, но мягко повторяет Тэхен. — По крайней мере не без себя. Тэхену не важно, когда Чонгук умудрился поговорить с Ду, не важно, почему не сказал об этом Тэхену, для чего дожидался каких-то шагов от Тэхена. Все это в прошлом, уже совершенном. Куда важнее настоящее, в котором Тэхен не может допустить того, чтобы Чонгук вновь подвергся давлению со стороны Ду, а то, что давление было, Тэхен нисколько не сомневается. Ду ведь совсем не знает Чонгука, не знает, как тот восприимчив к малейшему изменению феромонов, не знает, как тому бывает плохо от их насыщенности. Как только Чонгук решился пойти к Ду в одиночку, прекрасно зная о последствиях явно не мирной встречи? И все равно, Тэхен не может сердиться на Чонгука, с трудом успокоившегося в ту ночь, когда пролил свои первые слезы. Тэхен его еле утешил, пересадил на свои бедра и, раскачивая его в своих руках, словно маленького ребенка, мантрой шептал, что Чонгук ни в чем не виноват. Наутро все слезы высохли, беседа по поводу неожиданного поведения Чонгука не состоялась. Чонгуку было стыдно вспоминать свой позор, а Тэхен благоразумно надеялся, что больше Чонгук и не подумает так ужасно говорить о себе. Что те горькие слезы и режущие без ножа слова были ничем иным, как способ выпустить все плохое, что успело накопиться за пару тяжелых дней. Что на самом деле Чонгук не считает свою слепоту изъяном. Тэхен просто не верит, что из простого стечения обстоятельств Чонгук так легко мог забыть все то, что с детства Тэхен вместе с родителями Чонгука вдалбливали ему в голову. Не больной. Особенный. И очень-очень значимый. — Расскажешь мне, о чем вы говорили? — не дожидаясь ответных препирательств, задает еще один вопрос Тэхен. А Чонгук и не собирался больше сопротивляться упертому Тэхену, который, если что-то для себя решил, то точно того добьется. — Расскажу, — куда же он денется? Расскажет все, ничего не утаит. Если бы Тэхен не попросил, Чонгук бы до самого обряда молчал, дабы не тревожить и без того занятого гостями Тэхена. Но Тэхен спросил. И спросил именно то, что надо, то, ответив на что Чонгуку будет не так боязно проводить никогда не проводимый обряд. Ведь Тэхен будет смотреть на него и все знать. Тэхен уже знает, оттого еще больше гневается на брата, посмевшего встать между ним и Чонгуком. Посмевшего посеять между ним и Чонгуком зерно сомнения своим тайным разговором с Чонгуком, но просчитался. Ошибся. Даже не предполагает, насколько близки Тэхен с Чонгуком, не умеющие лгать друг другу.

***

У центрального костра восточной стаи столпилось множество людей, пришедших сопроводить в последний путь омегу почившего вожака и посмотреть, какой обряд в этот раз будет проводить Чонгук. Любопытство, оно такое, сильное, неосознанное и иногда губительное. Тэхен стоит рядом с Ду, организовавшим весь этот спектакль для южан и с трудом нос не воротит. Тэхен просил Чонгука прилюдно провести обряд очищения с Джихуном, дабы начать понемногу обратно внедрять веру в лесных духов в их стае, чтобы пошли разговоры, возникли вопросы, а Тэхен бы давал на них однозначные ответы. Ду же заставил провести чужеземный обряд ради собственной выгоды, для получения одобрения южан, произвести хорошее впечатление. Разве что в самой глубине души и вправду ради папы, который на дух не переносил это место и не захотел бы быть замурованным под землей. Тэхену все равно, пусть только Чонгука больше не трогает, который, закончив читать молитвы, поджигает огромный хворост, хранящий под собой бездыханное тело, которое, сгорев дотла, развеется ветром. Обретет долгожданную свободу. А, может, Ду тоже заинтересован в том, чтобы вернуть в стаю веру, не зря же он спрашивал у Чонгука про лесных духов? Для чего-то же ему нужна была это информация. Кто его знает. Но Тэхен теперь сам будет по этому поводу разговаривать с Ду — нечего подвергать Чонгука риску. Глядишь, хоть в чем-то мнения братьев будут схожи, и они наконец-то объединяться для достижения общей цели. Звучит, как глупая насмешка, но ради благополучия стаи Тэхен и не на такое пойдет. Лишь бы Чонгук всегда был рядом. Ходил без страха быть притесненным, спокойно проводил похоронные обряды, так, как ему бы нашептали духи, а не как продиктовал человек, который, завидев малейшую ошибку, совершенную из-за волнения, стал бы отчитывать Чонгука. Сейчас Чонгук именно этого и боится, Тэхен больше, чем уверен, и феромоны его ненавязчиво сгущаются, привлекают к себе внимание, но зато утешают потирающего дрожащие ладони Чонгука. Огонь становится выше. Его длинные языки отбрасывают золотые тени на всех присутствующих и Кан Намджун, оценивающим взглядом пробегаясь по каждому незнакомому лицу, вдруг задерживает зеленые глаза на одном конкретном омеге дольше положенного. Невысокий, почти крошечный, невозможно худощавый, что видно даже через слои мешковатой одежды. Но не этим он привлекает горячее сердце Намджуна, а лицом. Отрешенным и полным незаинтересованности происходящим лицом, так сильно выделяющемся из всеобщей однородной массы. Образ этого омеги у Намджуна под веками отпечатается, а его нечитаемый взгляд лисьих глаз впредь не забыть. — Он слеп? Да еще и нездешний? — вырывает из мыслей голос стоящего рядом папы. Намджун, проморгавшись, переводит взор на шамана. Светлые волосы, собранные в небрежные косы, белесые зрачки, смотрящие в пустоту. Намджун сразу и не обратил внимание. — Он наш и это его дар, — грубо отрезает Тэхен, со всей строгостью смотря на виновато преклоняющего голову Давона, после чего встречается глазами с Намджуном, который, не желая еще больше раззадоривать раздраженного Тэхена, отворачивается, чтобы вновь найти таинственного омегу. Но того уже и след простыл.

***

— Свадебный обряд проведем через семь дней, — говорит Гону, сидя за столом в доме вожака. — После чего мы с моим супругом вернемся домой. Не стоит надолго оставлять наши земли без нас. Здесь до конца лета останется Намджун, — кладет ладонь на плечо младшего сына. Намджун согласно кивает, не переставая изучать глазами Ду, поддерживающего слова Гону. — До обряда Сокджин может спокойно пожить с вами, — добро улыбается Ду и встает с места, провожая благодарно поклонившихся гостей. — Отдыхайте и ни о чем не переживайте. Наш шаман знает, что делать. — Не трогай Чонгука, Ду, — стоит двери за южанами закрыться, строго предупреждает брата Тэхен, подпирая косяк между залом и прихожей. Ду, вальяжно откидываясь на спинку дивана, скучающе смотрит на подобравшегося Тэхена. — О чем ты, Тэхен? — откровенно забавляется Ду. Конечно, иного от него и нельзя ожидать. С годами нисколько не поменялся. Тэхен отталкивается от косяка и, подойдя к Ду, наклоняется к нему, своей спиной закрывая весь обзор. — Не знаю, что ты задумал, — вкрадчиво начинает Тэхен. — Но не впутывай в это Чонгука, — смотря прямо в глаза, внушая страх перед собой. Ду пробирает на смех, Тэхен от неожиданности отшатывается от, кажется, обезумевшего от горя брата. — Тэхен, — отсмеявшись, переводит дух Ду, пальцами одной руки крепко вцепляясь в подлокотник дивана. — Поверь мне, Чонгуку ничего не угрожает. Я даже рад, что у него есть связь с этими духами, мне бы очень не хотелось, чтобы на нашей земле проводил обряд не наш волк. Тэхен прикусывает изнутри щеку и про себя хмыкает. Вот оно как. Ду уже считает Чонгука их членом стаи? И когда только успел поменять свое мнение? Лицедейный подхалим. Ничего более подходящего не скажешь. — Для чего тебе знания о лесных духах? — не унимается Тэхен, не скрывая презрения по отношению к Ду. — Как для чего? — всплескивает руками Ду и широко улыбается. Точно не в себе. — Если я хочу быть ближе к союзнику, я должен знать столько же, сколько союзник. Отец не желал много разговаривать о духах, которые были в южных землях, поэтому как я мог так просто отпустить того, кто имеет с нашими духами связь? Бред, конечно, но зато теперь наша стая выглядит в их глазах еще более уважаемой, не этого ли хотел отец? Тэхен прикрывает веки и качает головой. Нет. Им с Ду никогда не объединиться. У них слишком разные взгляды на жизнь. — Поэтому не трясись так сильно за этого слепого, — советует Ду, своими словами пробуждая в Тэхене зверя. — Южане уедут и надобность в подставном шамане пропадет. Но, вопреки смыслу, это звучит не утешающе, а наводит на не самые светлые мысли: пропадет надобность не только в подставном шамане. Пропадет надобность в самом Чонгуке. Тэхен, не помня себя, хватает Ду за шею и рывком притягивает к себе, вынуждая смотреть в пылающие янтарем глаза. — Если с головы Чонгука упадет хотя бы один волос — не быть тебе вожаком, — и, отбрасывая от себя тело закашлявшегося брата, как нечего делать, покидает ненавистный дом.

***

— Какой же он красивый, — восхищенно выдыхает Гису, выглядывая из-за чужого дома и любуясь плавной походкой невероятного омеги южных земель. Его голова опущена, огненные распущенные волосы прикрывают лицо, но чего стоит один величественный стан, на котором ветер колышет слишком уж легкие и едва ли не прозрачные, струящиеся по всему телу рыбьей чешуей, одежды. — Высокий и наверняка очень сильный. У него такая широкая спина, Чонгук! — Ты про кого? — спрашивает Чонгук, сидящий на завалинке и бездумно болтающий ногами. Тэхен наказал после обряда сидеть у соседнего дома и не идти к Ду. Ждать Тэхена. А Гису, служащий Чонгуку глазами, как и всегда, присоседился. Почти никогда их нельзя увидеть порознь. — Про Сокджина, будущего омегу вожака, — звучит как-то печально и со скрываемой тоской. Чонгук хмурится от такого тона и поворачивает голову в сторону Гису. И если бы Чонгук видел, то перед его глазами предстала бы воровато подглядывающая за чужим омегой фигура. Сокджин, будто почувствовав на себе заинтересованный взгляд, оборачивается, а Гису, испугавшись, отталкивается от бревенчатой стены и, споткнувшись, падает на попу, больно ударяясь копчиком. — Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Чонгук, наклоняясь корпусом к Гису и протягивая руку помощи туда, откуда раздается несдержанное шипение. — Да-да, — Гису хватается за ладонь Чонгука, с кряхтением поднимается и, потирая пострадавшее место, опять нерешительно выглядывает, зная, что никого возле дома вожака уже не увидит.

***

У Чимина в руках большая корзина, доверху забитая только что постиранным бельем. Нужно было отвлечься, поэтому Чимин, под шумок, чтобы никто не прознал, собрал грязные вещи у Шиу, Юнги с Хосоком и у себя дома. Не знает, сколько у реки просидел, ковыряясь в холодной воде и натерев вздувшиеся мозоли на пальцах, но ни о чем не жалеет. Весь похоронный обряд Чимин чувствовал чужеземный взгляд. Не отвечал на него своим, даже голову в ту сторону не поворачивал, в надежде, что альфа, не увидев ответного интереса, отступится. Но Чимин его все равно слышит. Он отчетливо его распознает. Запах влажной после дождя земли и древесины заполнил все, несмотря на то, что дождя уже несколько дней не было. Поэтому Чимин на время ушел подальше, к реке, докуда не добрался навязчивый шлейф южной свободы и вседозволенности. Руки ломит от увесистой корзины, и в какой-то момент уставшее запястье содрогается. Корзина падает, а мокрое белье вываливается прямо на пыльную землю, собирая всю грязь. Чимин коротко вздыхает и, присаживаясь на стертые о камни колени, поднимает корзину и тщательно стряхивает успевшие прилипнуть кусочки земли к одежде. Совсем ведь немного не донес до дома… А дальше мысль теряется, уступая место ему. Чимин замирает напуганным оленем, а когда незнакомые красивые руки аккуратно захватывают в свой плен раскрасневшиеся с белыми волдырями Чимина, вообще дышать перестает. — Совсем себя не жалеешь? — обыденно спрашивает посмевший прикоснуться к нему нахал. — Нельзя же до такого себя доводить, — еще смеет журить, недобро поглядывая своими зелеными глазами на гору белья. Чимин, очухавшись, резко выдергивает свои ладони из свободной хватки и случайно сдирает одну мозоль. Та лопается, пуская по пальцу алую кровь. Чимин тихо шипит и, не поднимая головы на нарушителя его спокойствия, спешно собирает вещи, оттопыривая окровавленный палец, чтобы не замарать им ничего. Знакомый незнакомец с огненными волосами, собранными на затылке в густой хвост и выпущенными длинными локонами спереди, успевает закинуть в корзину убегающего Чимина спальную тунику и, тепло улыбнувшись, крикнуть вдогонку озорное: — Позаботься о своих руках как следует, милый. Милый в своем замешательстве и яром отпирательстве. Милый в своей крошечности и суматошности с забавно оттопыренным пальцем. И, Намджун уверен, еще милее это чудо будет выглядеть в своем счастье. Искренним и чистом, с блаженно растянутыми пухлыми губами. Чимин шумно забегает в дом Хосока и Юнги и, громко закрыв за собой дверь, всем телом прижимается к ее гладкой поверхности, быстро дыша и не зная, за что зацепиться глазами. Голос. Помимо дурманящего сознание запаха в памяти Чимина отпечатается еще и этот глубокий голос с хрипотцой в конце каждого слова. Голос, подобный трещащему костру, согревающему своими обжигающими языками в прохладные летние ночи. Чимин до белых точек перед глазами жмурит веки и обессиленно скатывается по двери. Что же такое с ним происходит? — Чимин? — взволнованно зовет выходящий из кухни Юнги. — Что случилось? Ты в порядке? Что-то болит? — уже громче спрашивает Юнги, подбегая к сидящему на полу Чимину и оглядывая его со всех сторон. На крики мужа со второго этажа спускается Хосок и, заметив происходящее, быстрым шагом подходит к омегам. Пока Юнги суетится, пытаясь выпытать ответы у Чимина и попутно обнаруживая пропавшее с утра белье, Хосок, садясь на корточки, молчаливо берет опущенные руки Чимина и хмуро разглядывает кровавые мозоли, а, принюхавшись, мрачнеет еще больше. — Это южанин довел тебя до такого состояния? — угрюмо интересуется Хосок, которому ответ, на самом-то деле, и не нужен. — Наглец, — злостно выпаливает Хосок, и уже было подрывается, чтобы преподать урок гостю, посмевшему обидеть его, считай, младшего брата, но останавливается успевшим схватить за рукав Юнги. — Не надо, — настойчиво просит Юнги, для большей убедительности еще качая головой. — Лучше уделим время Чимину, — говорит и с нескрываемой болью смотрит на подбитого Чимина, который, кажется, впервые начал испытывать к кому-то интерес.

***

— Ду сказал, что обряд нужно будет провести здесь, ты точно готов к этому, Чонгук? Чонгук сидит на крепком корне, привалившись боком к теплому Тэхену. Вокруг шелест листьев, пение птиц и скрежет белок, а в голове тревожное нашептывание. Чонгук поджимает губы и подбирает под себя ноги, как бы отгораживаясь от голоса леса, сила которого собрана в одном могучем дереве, возвышающимся над наслаждающимися последним днем единения в этом месте Чонгуком и Тэхеном. Потому что после свадебного обряда велика вероятность, что к необычному дереву еще хотя бы один раз захочет вернуться немало людей. А, вернувшись однажды, они уже больше не смогут воспротивиться зову самой природы, желающей забрать все тяготы своих детей и подарить умиротворение, которого сейчас Чонгук совсем не чувствует. — У меня плохое предчувствие, — делится своими переживаниями с Тэхеном Чонгук. — Духи словно не хотят этого союза. Просят не совершать ошибку. — Ты можешь не проводить обряд, — спокойно говорит Тэхен, ближе прижимая к себе сгорбленного Чонгука, положившего голову на свои колени. — Это неправильно, — не удивляется простоте слов Тэхена. Для этого альфы нет ничего невозможного и недосягаемого. — Неправильно то, что Ду вынудил тебя в этом участвовать, — презрительно фыркает Тэхен, чем вызывает на губах Чонгука маленькую улыбку. — Он же вожак, он хочет как лучше, — зачем-то оправдывает Чонгук неприятного альфу, с которым нахождение рядом — сущая пытка. Слишком хороший. — Нет, Чонгук… — Спасибо, Тэхен, — прерывает порывавшегося опровергнуть его слова Тэхена, не желая тратить силы на пустой спор. — Спасибо, что сам все узнаешь у Ду, пересказываешь мне и не позволяешь с ним встретиться. Тэхен обессиленно вздыхает: — Чонгук, это все такие пустяки, — зарывается пальцами в мягкие пряди и нежно массирует чувствительную кожу головы. — Я не представляю, как ты первую встречу с ним выдержал, когда даже я не могу долго с ним находиться в одном доме. Сразу дышать тяжелее становится. Чонгук по-детски пожимает плечами и подается ближе родной ласке. Он и есть ребенок. Семнадцатилетний желторотый юнец, который проходит через эти испытания просто потому, что так захотел Ду, а Чонгук не может подвергать риску честь стаи. Подчиняется приказам того, кто при первой же возможности от него избавится. От этой мысли пальцы Тэхена, перебирающие переливающиеся серебром волосы, замирают. — Просто будь завтра рядом, и мне уже будет не так плохо и страшно, — выдергивает его в реальность разморенный голос Чонгука. — Это даже не обсуждается. Всегда прикроет собой и поддержит.

***

В прежде нелюдимом месте сегодня собралось непривычно много народу от малого до великого. Важный день — свадьба самого вожака и вместе с тем укрепление нерушимой связи двух стай. Лес сегодня неспокоен, над головами ночное небо затянуто грузными облаками — не видно ни звезд, как было в день Юнги и Хосока, словно природа совсем не рада такому знаменательному событию и делает все, чтобы сорвать празднество. Восхищенные, пугливые и хмурые взгляды направлены отнюдь не на вожака и его будущего супруга, представших в невероятно роскошных традиционных свадебных нарядах, расшитыми самыми дорогими нитями из южных земель, а на широкий ствол раскидистого дерева, находящегося прямо за их спинами. Тяжелые ветви под напором поднявшегося ветра угрожающе скрипят, гонят и сбрасывают с себя большие еловые иглы, но никто этого словно не замечает. Никто, кроме угрюмого Тэхена, не спускающего глаз с Чонгука, делающего перед началом обряда круг вокруг дерева, шепчет о чем-то, гладит шершавый ствол, по его пальцам моментально ползут насекомые, залезают под одежду, но Чонгук их нисколько не пугается. Он с ними един, как ни с кем. Чимин стоит рядом с родителями, с другой стороны теплый бок Хосока, к которому омега непроизвольно прижимается теснее, желая скрыться с изучающе разглядывающих зеленых глаз. Хосок правильно понимает действия Чимина и шире расправляет плечи, тем самым закрывая своей спиной маленького Чимина, а сам острым взором врезается в смуглое лицо бессовестного южанина, доставшего Чимина даже здесь. Хосок вздергивает бровь, а Кан Намджун таки отворачивается, следя за разворачивающимся в бурю обрядом. Юнги, чувствуя раздраженность своего супруга, берет его ладонь в свою и крепко сжимает пальцы. Утешает. А Чонгук тем временем уже напротив терпеливо выжидающих Ду и Сокджина, ощущающего на себе знакомый взгляд. Омега поднимает с земли глаза и незаметно проходится по собравшейся толпе. Слишком большой. Сокджин никого не находит и, придя к выводу, что таинственный незнакомец находится не в первых рядах, останавливается на Чонгуке, держащем в руках острый кинжал, блеснувший в свете сверкнувшей где-то на горизонте молнии. Раздается мощный раскат грома, сотрясающий деревья. Намджун косится на невозмутимого отца, но тот делает вид, будто на самом деле не чувствует испепеляющий взгляд младшего сына, предчувствующего неладное. Как это понимать? Неужели Гону не видит, что сама природа против этого союза? Видит, конечно, и все прекрасно понимает, но иногда в их жизни случается такое, что нужно идти против решения духов. На кону благополучие южной стаи. Ради поддержания векового договора Гону пойдет на многое, даже если придется пожертвовать счастьем Сокджина, которого с самого детства готовили к этому дню. Одна жизнь взамен на несколько десятков. — Хранители нашей земли, — начинает Чонгук, но вместо тишины, шум принимает новые обороты. Чонгуку, превозмогающему разрастающуюся боль в голове, приходится повысить тон. — С этого дня вы будете оберегать нашу стаю вместе, рука об руку… Деревья жалобно скрипят, живность трусливо разбегается по норам, даже не выглядывает. — Вы — опора и поддержка всей стаи, и чтобы лесные духи всегда вас оберегали от любого недуга, оставьте же на этой священной земле свою кровь — духи вас запомнят, — говорит Чонгук, протягивая в двух ладонях нож. Голова тяжелеет, слабо ведет из стороны в сторону. Чонгук держится, как может, стараясь изо всех сил не заострять внимание на невыносимом гуле. Кажется, все происходит донельзя долго: Ду принимает нож, и первый делает небольшой надрез на ладони, сжимает ее в плотный кулак, и на замерзшую землю падает несколько темных капель. Сокджин повторяет все действия альфы, он не чувствует волнения, вопреки бушующей непогоде. Все идет так, как должно быть. Сокджин исполняет свою прямую обязанность, ему не о чем тревожиться. Тревожится Тэхен, который прекрасно видит состояние Чонгука. Видит слегка пошатывающееся из стороны в сторону тело и готов в любой момент сорваться, чтобы не позволить упасть. Духи беспощадно издеваются над Чонгуком. Мучают своего любимого ребенка, сопротивляющегося их строгому наказу. Последняя фраза. Сказать, что молодые могут поставить друг другу брачные метки. Всего одна фраза, но Чонгук не может. Голоса в истерзанной голове вовсю кричат не совершать ошибку. Одуматься. Не позволять случаться непозволительному. Чонгук морщится от простреливающей всю голову боли, под носом течет тепло. Сокджин от неожиданности выразительно ахает, было подается к ослабевающему на глазах шаману, но его опережает Ду, грубо хватающий тряпочного мальчишку за плечи: — Скажи, — зло цедит Ду, глядя в самые белесые глаза. — Скажи, если сильно дорожишь семьей, — на грани безумства. — Объявляю вас законными супругами, — продираясь через разрывающие изнутри вопли, громко озвучивает Чонгук. — Да хранят вас лесные духи. Хватка на плечах пропадает, Чонгук заваливается назад и попадает в другую, крепкую и надежную, обматывающую запахом дома. Этому союзу никогда не быть счастливым. С такими мыслями Чонгук проваливается в небытие, зная, что о нем хорошо позаботятся.