Слепой волчонок

По кухне разлетается глухой грохот деревянной посуды. Сокджин, бесстрастно сидящий за столом, и бровью не ведет, непроницаемым взглядом оценивая возникший беспорядок. Вся еда, что он так скрупулезно готовил, теперь разбросана по всему полу. Ду, стоящего у обеденного стола, крупно трясет от раздираемой ярости. — Никогда, слышишь? — с надрывом вскрикивает Ду, смотря на омегу, непозволительно сильно похожего на его покойного папу. От этого поразительного сходства воздух из груди спирает, ладони холодеют, а по вискам пот градом льется. — Никогда больше не смей ничего готовить! Я не приму еду из твоих рук, даже на кухне не появляйся! А сейчас пошел вон из этого дома, не желаю тебя видеть! Сокджин, легким движением руки открыв свой любимый деревянный веер с резными узорами, бесшумно встает из-за стола и, плывущей походкой обойдя несостоявшийся обед, выходит из дома, не одарив дрожащего сгорбленного супруга ни взглядом. Стоит выйти за порог душного дома, как легкие наполняет летний жаркий воздух. Сокджин прикрывает веки и, спускаясь с крыльца, еле покачивает веером, остужая прогревающуюся на солнце смуглую кожу. Родители покинули восточную стаю на следующий же день после свадебного обряда, заточив Сокджина в логове самого настоящего деспота, не упускающего момента как-то задеть Сокджина. Омега живет в его доме всего несколько дней, но уже чувствует, что не справляется со своей задачей. Что бы Сокджин не делал, к чему бы он не прикасался, Ду омрачает любое старание своими колкими словами. А Сокджин терпит. Молча проглатывает обиду и с гордо поднятой головой оставляет Ду, дабы побыть в одиночестве, прогуляться до священной ели и попросить у духов милости. Не заставлять его проходить через такие унижения. Ведь Сокджин, воспитываемый с целью однажды стать супругом волка восточной стаи, не имеет права требовать разрыва их скрепленного кровью союза. Иначе он станет разочарованием своей семьи. Позорным клеймом. Уж легче утопиться… — Здравствуй, Сокджин! — выдергивает из не самых лучших дум звонкий голос юного мальчишки. Сокджин смотрит на него осознанными глазами, да так и застывает, не в силах оторваться от разглядывания столь наивного, искреннего и детского лица, и чем дольше Сокджин рассматривает, тем больше им овладевает знакомое чувство и в конце концов Сокджин понимает — этот простодушный юноша с огромными черными глазищами Сокджину знаком с первого дня. Омега не видел его лица, но явно улавливал на себе взгляд. От осознания до этого опечаленно опущенные уголки пухлых губ растягиваются в робкой улыбке. Никто никогда не смотрел на Сокджина с таким восхищением и обожанием, и, не сумев удержаться, Сокджин треплет мальчишку по волосам. А у Гису, кажется, сердце в пятки уходит. — Как тебя зовут? — спрашивает Сокджин, отнимая от убранных в короткий хвост волос руку. — Гису, — завороженно отвечает альфа, непроизвольно кладя ладонь на место, все еще хранящее тепло кожи Сокджина. — Очень приятно, Гису, — кивает Сокджин и только сейчас замечает поодаль от Гису того самого слепого шамана, все эти дни не появляющегося из своего дома. — Как твое самочувствие? — уже спрашивает у отрешенного омеги со сложенными на груди руками. — Все в порядке, спасибо, — с неохотой говорит Чонгук, не желая возвращаться в те дни, когда кровь хлестала ручьем из носа, голова нестерпимо болела, и Тэхен был рядом, менял тряпицы, омывал лицо и окутывал собой со всех сторон, тем самым привязав Чонгука к себе еще больше, еще крепче, практически намертво, хотя, казалось, прочные узлы уже давно были затянуты. Чонгуку от присутствия Тэхена было столько же хорошо, сколько и плохо. Хорошо физически, плохо душевно. Чонгук к Тэхену, обнимающему сильно-сильно, не жался в ответ, не звал, когда было совсем худо, не показывал, как сильно Тэхен ему нужен и что без него Чонгук не справится. Тэхену это ни к чему. Лишняя ответственность. Лишние переживания. — Можешь звать меня Чонгук, — встряхивая головой, представляется Чонгук, опуская руки вдоль тела. Открывается перед Сокджином. — Я рад, что с тобой все хорошо, Чонгук, — звучит добрый голос Сокджина, а после удаляющиеся в сторону леса шаги.

***

Сокджин не дергается, когда его одиночество внезапно нарушает садящийся рядом на влажноватую траву Намджун. Младший брат никогда не считал нужным предупреждать о своем присутствии, а Сокджин в свою очередь никогда и не просил об этом: запах Намджуна Сокджин слышит за версту. — Опять я нахожу тебя здесь, мой старший брат, — грузно выдыхает Намджун, поворачивая голову в сторону Сокджина, не отрывающего глаз от созерцания великого ствола высокой ели. — Мне нужно чаще здесь появляться, дабы духи запомнили меня, — и пощадили — не произносит вслух. Нечего Намджуну знать подробности семейной жизни Сокджина. Если узнает — плохо будет всем. Намджуну будет все равно на вековой договор, на всех, кроме Сокджина, честь которого посмели задеть. У них так было всегда — в детстве Сокджин оберегал Намджуна, а когда Намджун вырос, то стал в ответ защищать Сокджина, омегу, того, кто слабее и того, кто все время, пока они были маленькими, повсюду водил с собой за руку, как бы Сокджина за это не высмеивали его друзья. Ведь ближе и роднее Намджуна у Сокджина никого никогда не будет. Намджун — единственный, кто всегда будет на стороне Сокджина, единственный, кто поможет в трудную минуту и утешит. Но сейчас, к глубочайшему сожалению, Сокджин не может поделиться своими тяготами с младшим братом. Просто не может подвергать чужие судьбы такой опасности. — Тебя что-то тревожит? — но Намджун далеко не дурак, он со старшим братом рос рука об руку и знает его не хуже себя самого. — Как думаешь, почему в день свадебного обряда все так были ошеломлены этим местом, словно впервые его увидели? — умело переводит тему Сокджин, прижимая к груди колени и кладя на них тяжелую голову. — Тебя только это волнует, Сокджин-а? — хмурится Намджун, силясь понять, что скрывает в себе старший брат. — Удивлен? — вздергивает бровь Сокджин и улыбается одним уголком губ, пытаясь выглядеть не так удрученно. — Да, Намджун, здесь все такие странные, словно что-то не договаривают, — и прикусывает нижнюю губу, осознавая, что и он сам такой же. Ничем не отличается от стаи, которая должна будет рано или поздно стать родным домом. Однако, Намджун не знает, что имеет в виду Сокджин: — Они нам не доверяют, — пожимает плечами Намджун. — И это нормально. Сокджин на это впервые искренне хмыкает, не желая стирать с лица улыбку. В тени большой ели лучи летнего солнца не достают до кожи, а ветер не обжигающий — наоборот, остужающий, освобождающий голову от дурных мыслей, настраивающий на благоприятный лад. Здесь птицы громче, грызуны шустрее и насекомые активнее. Здесь сам центр жизни. И Сокджину здесь невероятно хорошо, особенно рядом с братом, кто не оставил совершенно одного в этом незнакомом месте. — Ты тоже им не доверяешь, Намджун, но все же умудрился влюбиться в здешнего мальчишку. Намджуна аж передергивает от громкости слов Сокджина. — Я не влюбился, — отчужденно и под нос. Видно, что ему этот разговор неприятен. — А что же тогда? — откровенно забавляется Сокджин братом, прежде никогда не прячущим от него свои глаза. — Всю жизнь тебя знаю, и никогда еще ты так очевидно не таскался за омегами. — Лучше подумай о себе, брат. Этот альфа тебя обижает? — все-таки не выдерживает Намджун и прямо спрашивает, строго смотря исподлобья. — Нет, — быстро отвечает Сокджин. Теперь его очередь избегать испытующего взгляда Намджуна. — От чего же ты ходишь такой опечаленный все эти дни? — не унимается Намджун, чувствующий неладное. — А почему ты все никак не заговоришь с тем мальчиком? — в ответ нападает Сокджин. В его ярко-зеленых глазах плещется настоящее недовольство. Намджун лезет туда, куда не стоит, куда проход строго-настрого запрещен. Намджун поджимает губы, но его негодования не скрывают раздувающиеся ноздри. — Только пугаешь его своим страшным взглядом. Действуй, Намджун, раз у тебя есть выбор, потому что у меня его не было с рождения, — Сокджин прикусывает язык: сболтнул лишнего, но он надеется, что Намджун поймет, что этой фразой Сокджин хочет окончить разговор. И Намджун понимает.

***

Ближе к Западу буйное течение реки успокаивается, там гладь спокойнее и не уносит своим беспокойным потоком далеко-далеко. Чимин лежит спиной на прозрачной поверхности и смотрит на чистое небо без единого облачка. Жарко. Белая рубаха пропитана насквозь хрустальной водой, а в голове — ничего. Бдительность усыплена настолько, что естественный запах лета смешивается с феромонами волнующего естество альфы. Намджуна не может быть здесь. Чимин забрался слишком далеко в лес. Наглому альфе его не достать. Пусть и дальше так думает, пока Намджун притаился в тени густых елей и двинуться с места не может, пригвожденный невообразимой красотой и полной расслабленностью крошечного тела. Чимина хочется видеть таким всегда. Этот маленький омега своим бесстрастным лицом сумел всколыхнуть в Намджуне то, что не сумел ни один омега с его родных краев. Намджун видел много красивых лиц, все они выпускали из его груди восхищенные вздохи, но еще ни одному не удавалось добраться до самого сердца. А этот омега, чьего имени Намджун даже не знает, чьего голоса за все дни пребывания на чужой земле еще не слышал, уже им очарован. Намджун всю жизнь прожил в тепле, сейчас же перед его глазами сам мороз, непробиваемая ледяная глыба, пугающая своей неизвестностью. Но как же Намджун желает увидеть на этом отрешенном лице улыбку. Почему же это крошечное чудо не улыбается даже сейчас, находясь в состоянии полного покоя? Какие мысли живут в его голове? И правда боится? Тогда Намджун сделает все возможное, чтобы этот донельзя милый омега перестал бояться. Подпустил ближе. Позволил коснуться прохладной кожи еще раз. Подарил счастливую улыбку. Да, этого пугливого мальчика хочется сделать, как никого, счастливым.

***

На зеленой поляне, усыпанной множеством летних цветов, гуляют двое. Обеденное солнце нещадно печет, но Чонгук и Гису не чувствуют жара. Они увлечены. — Что ты делаешь, Гису? — спрашивает Чонгук, ощупывая траву и внюхиваясь в запах, выискивая необходимый шалфей, который попросили собрать на досуге папа с Юнги. — Собираю букет, — воодушевленно говорит Гису, срывая стебель за стеблем. Чонгук останавливается, выпрямляя согнутую до этого спину. В одной руке полупустое лукошко, во второй — шалфей, с маленькими мягкими соцветиями. — Кому? Слышится заминка, видимо, Гису думает, следует отвечать на вопрос или нет. От этого Чонгуку не лучше. Складка между белесыми бровями становится глубже. — Сокджину, — на тихом выдохе. — Он последние дни такой печальный ходит. Хочу поднять ему настроение, — в конце предложения распознается неуверенная улыбка. Чонгук осуждающе качает головой, закидывая в лукошко пучок трав. Даже негодовать не получается на то, что Гису, вместо того, чтобы помогать, занимается не тем, чем надо. Чонгук не по этому поводу серчает. — Не думаю, что это хорошая затея, Гису, — серьезно говорит Чонгук, пальцами проходясь по стеблям растений. — Ду такое не понравится. — Почему? — тоже останавливается Гису, поворачиваясь к Чонгуку лицом: речь его становится громче. — Что в этом плохого? — а к громкости добавляется открытое недовольство. — Это не твой омега, — сдержанно объясняет Чонгук, казалось бы, очевидные вещи. — А твое само к тебе придет. — Ты так говоришь, потому что сам никогда ни в кого не влюблялся! — в сердцах выкрикивает Гису, своими словами заставляя Чонгука невольно замереть. — А я с первого взгляда в него влюбился! Как только увидел из своего окна этого большого и красивого рыжего волка — так и влюбился! У меня душа не на месте, сердце ноет от его печали, — приглушенная серия ударов — это Гису себя по груди кулаком бьет, физической болью внутреннюю перебивает. — А ты хочешь, чтобы я молча на это смотрел? Нет, Чонгук, я так не могу. И уходит. Вот так вот, не попрощавшись, не пожелав хорошего времяпровождения без себя, оставляет Чонгука в полном одиночестве. А Чонгук ничего в ответ вымолвить не может. Так и стоит в полусогнутом положении, осмысляя все то, что сказал Гису. Чонгук прислушивается и не слышит ничего, кроме леса и воя горячего ветра. Гису и правда ушел. Чонгук обессиленно садится на землю, ставя лукошко между ног и запрокидывая голову к небу. Почему-то щиплет глаза. Должно быть, что-то попало. Влюбился? Гису вот так вот просто признался в том, что влюбился не в того омегу, да еще за столь короткий срок? Чонгук прикладывает ладонь к груди, где изо всех сил бьется сердце, желая тоже выпустить наружу все свои чувства. Влюбленность? Чонгук никогда ни в кого не влюблялся? В этом Гису точно прав. Потому что Чонгук не влюблен. Чонгук любит. В этом он уверен больше, чем кто-либо. Но любовь его не та, что бывает между альфой и омегой, готовыми создать семью. Любовь его иная. Другой просто-напросто не может быть. Да, душа Чонгука тоже не на месте, когда Тэхену плохо, его сердце тоже ноет, когда Тэхену больно. Но это все только потому, что Чонгук Тэхена знает всю свою жизнь. Тэхен Чонгуку близок так, как никто больше. Самый близкий друг. Но на этом все. Другого не дано. Чонгук никогда не будет принадлежать Тэхену, которому предназначен омега с южных земель. Как и Сокджин не будет принадлежать Гису. Чонгук это понимает и легко смиряется. У Гису же все впереди. С такими мыслями Чонгук поднимается с горячей земли, берет в руки все еще полупустое лукошко и решает пойти домой: нечего с испорченным настроением ходить в обители лесных духов. А настроение хуже, чем испорчено. Чонгуку невозможно тошно и не понятно, из-за чего — из-за слов Гису, задевших за больное, или из-за самого себя, никак не справляющегося с собственными сердечными делами. Наверное, это и не особо важно. Сейчас Чонгук придет домой, успокоится, найдет Гису, и они спокойно поговорят, без упреков. Чонгук от своих слов не откажется, но попытается образумить не соображающего головой альфу. Кто, если не Чонгук поможет другу избежать гнева самого вожака? На выходе из леса в Чонгука врезается несколько заигравшихся волчат, едва не сбивая с ног. Веселые, шустрые, громко тявкающие и гораздо смелее в своих действиях. Не боятся получить наказание в виде стояния на горохе и ударов прутом по рукам: Ду, как только закончился траур, первым делом сообщил, что больше не потерпит избиения волчат, чем получил к себе расположение среди членов стаи, которые первое время относились к Ду настороженно, ведь даже Чонгук, не видящий происходящего вокруг, знает, какой на самом деле коварный Ду. Но, тем не менее, каким бы не был вероломным Ду, он тоже был таким волчонком, который, хоть и не подвергался наказанию, все равно его боялся, поэтому искоренил источник одного из своих страхов. Не ради других. Ради себя. Так говорит Тэхен, проживший с братом слишком долго под одной крышей. И опять Чонгук вернулся к причине своих маленьких бед. Чонгук делает глубокий вдох и застывает, как вкопанный. — Гук-а? Бедное сердце сжимается-сжимается. Широкие шаги все ближе и ближе. — Ты чего такой грустный? Случилось что? — обеспокоенный голос теплом забирается под самую кожу. Приятно греет. У Чонгука по телу мурашки. Чонгук встряхивает взлохмаченными волосами и поднимает голову на подошедшего Тэхена, улыбаясь краешком губ. — С Гису поссорились. — Хочешь об этом поговорить? — серьезный и немного охладевший, вспомнивший никогда не забываемое прошлое. Феромоны хвойного леса совсем немного сгущаются, выдавая злость владельца на несносного Гису. — Думаю, что да. — Пойдем тогда ко мне, — говорит Тэхен и становится еще ближе. От его большого тела исходит жар. Тэхен наклоняется и забирает из рук Чонгука ничего не весящее лукошко, а после боязно и как-то неуверенно берет ладонь Чонгука в свою, еле сжимая. Чувствует, что в последнее время с Чонгуком творится что-то странное, что омега стал меньше касаться, что вновь пропала потребность держаться друг за друга во время разговора. Чонгук будто намеревается ускользнуть из рук Тэхена. Еще чуть-чуть, и Тэхен его потеряет. А Тэхен себе этого не простит, когда у них с Чонгуком еще даже ничего нет. Тэхен его держит, пока ведет к своему новому дому, который он строил в одно время с домом Хосока, а Чонгук в ответ не сжимает пальцы, вопреки сильному желанию ощутить родное тепло. — Ступеньки, — тихо предупреждает Тэхен. Боится. И поведения Чонгука, и того, что сейчас Чонгук впервые окажется в доме, который Тэхен построил специально для них. Но Чонгуку это, конечно же, знать пока не нужно. Слишком рано. — Будешь чай? — посадив Чонгука на мягкое и удобное кресло, предлагает Тэхен, ставя лукошко на обеденный стол. Косится на Чонгука, стряхивающего с босых ступней грязь с листвой и забирающийся на кресло с ногами, пригревается. — Да. Тэхен немного, но расслабляется, пока заваривает любимые травы Чонгука и добавляет в чашку омеги мяту. Тэхен садится напротив разнеженного Чонгука, блаженно прикрывшего веки, словно спит. Тэхен им, таким трогательным и мягким, невольно любуется и предается мечтам о далеком будущем, в котором Чонгук, повзрослевший и потерявший детские черты, также сидит на этом невысоком мягком кресле и греется холодной зимой у затопленного Тэхеном камина. Потому что является полноправным жильцом этого дома. Хозяином. Чонгук приоткрывает веки — Тэхен ставит на низкий столик две дымящиеся чашки ароматного чая. Тэхен не предостерегает о том, что чашка горячая, как и не уточняет ее местоположение: первое Чонгук и без слов прекрасно знает, а второе научился определять по звукам. Но, все же, Тэхен считает должным отметить: — Столик довольно низкий, поэтому будь осторожнее. Чонгук благодарно кивает, предусмотрительно медленно наклоняется и еле обхватывает ладонями огненную чашку, делая глубокий вдох. — Так, что у вас случилось с Гису? — спрашивает Тэхен, подаваясь корпусом чуть вперед и складывая руки на коленях, пока чай остывает. Чонгук легонько водит пальцем по ровной каемке чашки и кусает изнутри щеку, сдирая кожу до крови. Во рту появляется металлический привкус. — Гису собирал букет для Сокджина, — начинает Чонгук, не поднимая глаз. — Я ему сказал, что это плохая затея: Ду такой жест не понравится, а Гису… — Чонгук запинается, пальцы сильнее сжимаются вокруг чашки, не чувствуют жжения. От Тэхена ни звука — слушает внимательно, знает, что Чонгук сам все расскажет, главное не торопить. — Гису сказал, что я так говорю потому, что сам никогда не влюблялся, — к концу предложения голос совсем стихает, и Чонгук отхлебывает чая, обжигая кончик языка. Со стороны Тэхена по-прежнему тишина, даже дыхания его не слышно. Чонгук в страхе поднимает голову и, отставляя чашку… тянет вперед руки. Неужели и Тэхен ушел? Но если так, то как Чонгук мог не услышать его громких и тяжелых шагов? Чонгук едва не падает с кресла, удерживается благодаря сильным рукам Тэхена, успевшим поймать. — Ч-ш-ш, Гук-а, я же здесь, ты чего? — близко-близко, донося до лица Чонгука теплое дыхание. — А почему я тебя не слышал? Почему ты перестал дышать? — с нескрываемым отчаянием шепотом. Тэхен на это ничего не отвечает. Он просто обходит столик, не отпуская безвольные плечи Чонгука и, мягко посадив Чонгука обратно в кресло, сам садится на пол, у омежьих ног. Как Тэхен может признаться Чонгуку в том, что боится знать продолжения? Что единственное в нем желание — сейчас же найти Гису и оторвать ему язык за такие слова. — Тебя задели эти слова? — смотря снизу вверх в белесые зрачки. Прямо спросить: «А ты когда-нибудь влюблялся?» Тэхен не в силах. Чонгук морщит нос, недовольный тем, что его оставили без ответа. — Меня задевает то, что ты не отвечаешь на мои вопросы, Тэхен, — не прячет своей обиды. Имеет полное право. Чонгук перепугался так, как никогда. — Просто… — подбирает нужные слова Тэхен, лбом упираясь в острые колени. Самое удобное место, на котором Тэхену приходилось когда-либо лежать. — Просто я боюсь, — все-таки выдыхает. — Боишься, что я в кого-то влюблюсь? Так не хватает успокаивающих пальцев Чонгука, которые сейчас свободно опущены вдоль тела, в волосах Тэхена. — Нет, — боится, что этим человеком окажется не Тэхен. — Тогда что? — не понимает Чонгук. — Я боюсь потерять тебя, — сжимая в своих объятиях ноги Чонгука. Будто удерживает, чтобы прямо сейчас не ушел. Чонгук это воспринимает по-своему: точно также, как свои собственные метания. Тэхен тоже боится потерять самого родного и близкого человека, когда настанет время создавать семью. Да, именно так. От таких мыслей гораздо легче. Его взрослый и рассудительный Тэхен, думающий о будущем, совсем не мог иметь иного. Не мог же? Конечно, нет. Но Чонгук не спешит говорить слова поддержки. Он не собирается говорить Тэхену наглую ложь. Потеря неизбежна. Но, чтобы облегчить мучения Тэхена, Чонгук взамен отвечает и на его вопрос: — Нет, Тэхен, — пальцы пробираются к шее, и за подбородок поднимают голову Тэхена с колен. — Меня не задели слова Гису, ведь я и правда никогда не влюблялся. А сразу полюбил.

***

Гису сидит на завалинке чужого дома, взволнованно выглядывая из-за его бревенчатой стены, выискивая конкретную фигуру. В мокрых от волнения руках, успевших окраситься зеленым, пушистый букет пестрит разнообразием полевых цветов. Гису не скупился на их изобилие: Сокджину хочется преподнести только самое лучшее, чего он и достоин. Гису не знает, сколько так сидит в гордом одиночестве, оставив Чонгука там, на поляне, совсем одного. Он невидящим взглядом смотрит на букет и досадливо поджимает губы, серьезно задумавшись о своем поступке и чувствует укол вины в сердце. Не стоило так разговаривать с Чонгуком, который всегда к нему лишь с добрым намерением. Гису вспылил. Оказался глубоко ранен словами слишком правильного Чонгука. Нужно будет обязательно извиниться. Только в этот раз Гису будет очень и очень неловко слышать от благородного Чонгука слова прощения. Ведь слова Гису наверняка тоже оставили на душе Чонгука след. Но это все потом, как бы не вопила совесть. Все потом, сейчас главное — вручить Сокджину букет и увидеть лучезарную улыбку на чувственных губах. Гису делает вдох — ветер доносит до него сладостный запах нежной черемушки. Альфа вскакивает с завалинки, вытягивает шею и видит его — плывущего, непринужденного, до сих пор с интересом оглядывающегося по сторонам, размахивающего своим веером и запоминающего каждый дом. Гису делает первый уверенный шаг, а после нерешительно замирает, прокручивая в голове слова Чонгука. Точно ли все будет в порядке? Поздно. Гису сталкивается своими черными глазами со сверкающими зелеными, смотрящими с интересом. Альфа тяжело сглатывает, а потом Сокджин сам сокращает между ними расстояние, подхватывая подолы своих длинных одежд, волочащихся по земле. Воздушный. — Гису? — зовет своим мелодичным голосом, сродни пению птиц. — Что-то случилось? Долгие мгновения Гису завороженно разглядывает утонченные черты лица, прежде чем, зардевшись, протянуть омеге своего сердца трепетно собираемый букет. — Этот букет я собирал специально для тебя. Прими его, пожалуйста, — смущенно произносит, отводя взгляд. Сокджин ошеломленно распахивает веки, его зрачки бегают с невероятной красоты такого простенького букета к макушке разволновавшегося мальчишки. И такого трогательного мальчишки. Поэтому Сокджин быстро берет себя в руки и, спрятав в рукав широкой рубахи веер, забирает из подрагивающих рук Гису букет, поправляя в нем выбившиеся бутоны и утыкаясь в яркие соцветия носом, блаженно прикрывая глаза. — Спасибо, Гису, — улыбается Сокджин, любовно оглаживая стебли. — Он очень красивый. — Не красивее тебя, — вырывается прежде, чем Гису успевает сообразить. Сокджин переводит на альфу удивленный взгляд, а Гису мечтает исчезнуть прямо сейчас, вместо того, чтобы дураком виновато почесывать затылок. — Прости… — Не стоит, — качает головой Сокджин, вернув на лицо улыбку. — Раз ты так считаешь, то хорошо. Спасибо, — еще раз благодарит и, плавно развернувшись, идет в сторону дома. Подальше от того, кто так внезапно взволновал омежье сердце. Долго еще Сокджин любуется скромным букетом незамысловатых цветов, пока ждет Ду, занимающегося делами стаи, помогая нуждающимся отремонтировать дома после белой зимы. Все равно Сокджину больше нечем заняться: вокруг чистота, а еду, приготовленную его руками, есть не будут. Просить у кого-то Сокджин не решился, несмотря на то, что среди многочисленных недоверчивых взглядов ему встретилось несколько дружелюбных. Не стоит распускать непонятные слухи по всей стае, которые обязательно дошли бы до настороженного Намджуна. Дверь в дом открывается в тот момент, когда Сокджин удаляет лишние листья и ветки, собираясь засушить первый собранный для него букет. Ду заходит на кухню и хмурится, завидев Сокджина у разделочного стола. — Что ты делаешь? — резко и грубо. Сокджин, не отрываясь от дела, объясняет: — Обрабатываю цветы, прежде чем их засушить. Ду от слов омеги становится еще мрачнее. Он стремительно подходит к Сокджину, останавливаясь за его спиной и со сведенными к переносице бровями оглядывает частично раздербаненный букет. Такие сами себе не собирают — только принимают от кого-то. Ду со злостным рыком сметает все цветы со стола и, сминая их ногами, угрожающей скалой нависает над испуганно пригнувшимся Сокджином. — Выбрось это, немедленно, — звучит нешуточное предупреждение, а во взгляде чистейшая ярость. Сокджин боится лишний раз моргать, дабы не пропустить еще какой-нибудь внезапный выпад от озверевшего Ду. — Чего застыл? — рявкает Ду, и Сокджин становится еще ниже. — Мне надо еще раз повторить? — альфа резко хватает Сокджина за плечо и буквально кидает на жесткий пол. Нежные колени через легкую ткань беспроблемно стесываются, как и ладони, выставленные вперед. — Убирай эту дрань и больше не смей приносить подобное в дом. Не позорь меня, — надменно говорит и уходит на второй этаж, оставляя подавленного Сокджина наедине с собой. С красивого лица скатывается скупая слеза, теряясь в поломанных стеблях раздавленных цветов. Сокджин их трепетно собирает и прижимает дрожащими руками к своей груди, беззвучно плача. Впервые ему преподнесли столь ценный подарок из самых чистых побуждений. И почти сразу же так беспощадно отобрали, разрушив мнимое чувство спокойствия, вернув тем самым в жестокий и полный несправедливости мир.