Слепой волчонок

Золотая пшеница красиво колосится под лучами утреннего солнца. Чимин смахивает пот со лба и сдувает с лица назойливые пряди, выбивающиеся из успевших разлохматиться кос, пока он, не щадя себя, неумело размахивает заостренным серпом, собирая пучки спелых колосьев. Он отстает. Другие члены стаи уже давно находятся впереди и, неровен час, закончат свою часть нелегкой работы, которую Чимин за всю свою жизнь так и не научился выполнять как следует: то руки о траву обрежет, то серп не так наклонит. У остальных оставлены за собой длинные следы собранного зерна, в то время как у Чимина даже половина кажущегося бескрайнем поля не сделана. Чимин берет очередную охапку колосьев, чуть их наклоняет, но не успевает замахнуться, как из его израненных рук мягко забирают серп и легонько смещают в сторону. — Отдохни, — заботливо говорит высокий-превысокий альфа, так нагло волнующий лишь одним своим видом. Чимин, реагирующий на столь чарующий голос, подчиняется и уступает место широкоплечему поджарому южанину. Легкая рубаха красиво облепляет сильное тело и Чимин невольно засматривается, полуприкрывая веки. Он неимоверно сильно устал, несмотря на то, что практически ничего не сделал. — Я же просил тебя позаботиться о своих руках, — недовольно цокает знакомый незнакомец, будто имеет на Чимина какие-то права. Еще косится так осуждающе, но, больше ничего не говоря, одним уверенным и медленным движением ровно срезает охапку золотых колосьев. В его мускулистых руках серп невероятно податлив и не стопорится. Чимин ничего не отвечает на колкое замечание: сил совсем нет. Только смотрит на свои исцарапанные ладони и прячет их за спиной — подальше от все подмечающих зеленых глаз. Теплых и нежных, вопреки строгому тону. Словно летняя трава, ласкающая в своих объятьях. — Кан Намджун, — внезапно представляется альфа после того, как в недолгой тишине успел срезать целых три пучка пшеницы. Чимин все это время шел чуть позади, любуясь чужеземными яркими рыжими волосами, служащими знаком предупреждения, отпугивания, но никак не привлечения. Чимин самого себя не понимает. Чем его так цепляет этот Кан Намджун? Намджун выжидающе смотрит через плечо, очевидно намекая на то, что желает услышать долгожданное имя в ответ. — Мин Чимин, — выдыхает Чимин и уводит взгляд, не видя, как на серьезном лице мужчины расцветает счастливая улыбка. И хорошо. Иначе бы Чимину, и без того растерянному, стало бы еще больше не по себе от общества столь обаятельного альфы, своими неназойливыми феромонами стремящегося успокоить пугливого омегу. И чего боится, глупенький? Намджун вновь отворачивается, дает очаровательному Чимину время привыкнуть к своему обществу в тишине. Всеми силами удерживает себя, чтобы не давить, крайне осторожен и пытается сосредоточиться на работе, что стоит больших усилий. Сложно смотреть на пучки колосьев, когда позади робко семенит сжимающийся омега, которому все альфье естество призывает немедленно подарить чувство защищенности. Намджун прикрывает веки, делает глубокий вдох, судорожно придумывая тему для непринужденного разговора. Еще один пучок семян оказывается позади. — У вас такие же богатые пшеницей поля, как на Юге, — как бы между делом начинает рассказ Намджун. — И такое же жаркое лето… — продолжает и не замечает, как предается воспоминаниям о родном доме, описывая молчаливо слушающему Чимину все, начиная с климата, отличного от здешнего, заканчивая обычаями стаи. Что дожди на их землях — редкое явление, как и снег безобидной зимой, что необычайных омег гораздо больше, чем грубых альф, что для каждого в стае нет определенного дела и потому всякий занимается тем, чем хочет, вне зависимости от пола. Любой омега может сам выйти на охоту и раздобыть себе дичь, как и любой альфа может по своей воле сшить одежду из сатина, и никто ни одного, ни второго не осудит. Все друг другу помогают, как могут, делятся опытом, обучают. А в конце весны вся стая собирается глубоко в лесу, в обители лесных духов, дабы поклониться им. Ибо в этот один день в году духи позволяют живым детям пообщаться с почившими предками, и, внимая каждому слову, Чимин понимает, что ему интересно. Но не Намджун, отнюдь. Ему интересна другая жизнь, так непохожая на его. Она кажется ярче, заманчивее и свободнее. Чимин слушает сладкие речи и, наконец-то, осознает причину своего внутреннего трепета рядом с Кан Намджуном. За все свои года Чимин ни к чему не испытывал банального любопытства, просто потому, что не знал, что бывает как-то по-другому. Что бывают настолько большие и красивые альфы, ходящие не в потертых временем одеждах, а в кажущимися совершенно новыми, расшитыми, как на праздник, дорогими нитями. Что охота бывает и для омег. Что не везде есть морозы. Что где-то и правда существуют лесные духи. Это настолько пленительно, насколько и пугающе. — А вы когда? — выдергивает из мыслей бодрый голос Намджуна. Чимин встряхивает головой и, глупо моргая, смотрит на остановившегося Намджуна. — Ты о чем? — искренне не понимает Чимин. — Когда вы можете прийти к духам и пообщаться с предками? — спокойно повторяет свой вопрос Намджун, довольный тем, что сейчас Чимин выглядит гораздо спокойнее. — Я не знаю, — растерянно пожимает плечами Чимин и поворачивается в сторону густого леса. — Никто до свадебного обряда и не знал, что у нас есть духи, — шепотом поясняет Чимин, словно говорит то, что не должно коснуться не тех ушей. Он не знает, что задумал Ду, но покрывать ненавистного альфу не собирается. Пусть Ду и вожак — уважения к нему, как к тому же Джихуну, совсем нет. Намджун на слова Чимина сводит брови к переносице и поджимает губы, не решаясь развивать определенно неприятную Чимину тему, как бы не был велик интерес разузнать о здешних обычаях побольше. И о не внушающем никакого доверия Ду. Намджун преследует по отношению к Чимину другую цель — стать ближе, а не отбросить на несколько шагов назад. Про Ду он узнает и из других уст, пока в страхе плотно сомкнутых, не смеющих ничего сказать против вожака. Но, Намджун верит — все тайное рано или поздно всплывет наружу. А пока Намджун заканчивает косить часть поля Чимина за непринужденным монологом в обществе внимательно слушающего омеги. Однако лицо его больше не сквозит таинственным равнодушием. В темных глазах заметны искорки сопричастности к каждому слову Намджуна, и от этого немного, да разливается тепло по телу, пусть Чимин так ни разу и не улыбнулся. Ничего страшного. Это их первый разговор. Намджуну еще обязательно предоставится возможность побеседовать с не упускающем ни единого звука слушателем и вызвать на его лице хотя бы маленькую улыбку. Когда поле полностью скошено, все в несколько рук вяжут в снопы сжатые колосья и оставляют сушиться. — Спасибо, что помог, Намджун, — искренне благодарит Чимин, теперь ведя за собой Намджуна в сторону домов через раскидистые ели. — Если бы не ты, то мне пришлось бы завтра продолжить свою работу, — со знанием дела говорит Чимин, вспоминая все прошлые года, изрезанные руки и огрубевшие мозоли. — Как я могу тебя отблагодарить? — останавливается Чимин, поворачиваясь лицом к уклоняющемуся от низких веток Намджуну. Намджун смотрит в необычные глаза, подобные лисьему прищуру, но наполненные невинной готовностью исполнить любую просьбу. Как опрометчиво со стороны Чимина. И как подло со стороны Намджуна этим пользоваться. — Ты счастлив? — но, все же, Намджун не имеет права требовать того, что может быть неискренним. Не этого он желает. Чимин же серьезно задумывается над, казалось бы, таким простым вопросом. Счастлив ли он в данный момент? Или в жизни? К чему вообще Намджун это спросил? — Да, — приходит к выводу Чимин, продолжительно помолчав, чем не на шутку встревожил Намджуна, собравшегося было забрать свои слова обратно. — У меня есть родители, старший и младший братья, которые живы и здоровы. Есть крыша над головой и еда с водой. А что еще нужно для счастья? «Тогда почему же ты за все это время ни разу не улыбнулся?» — про себя вопрошает Намджун, вглядываясь в ни сколько не лгущее лицо. Действительно — что еще нужно для счастья такому простому омеге, как Чимин? Любовь? Но для зарождения любви должна быть своя почва. Так чего же? Что? Намджун не может оторваться от без труда поймавших в свой плен глубоких сияющих глаз и, и в его голове что-то щелкает. Свободы. Мин Чимину, не видящему иной жизни, не хватает простой свободы, что бурлит буйным потоком в жилах Намджуна. Чимин к ней тянется. И Намджун ее ему подарит. Лишь бы всегда видеть на этом красивом лице улыбку. — Верно, — кивает Намджун, приподнимая краешек губ. — Почему ты спросил об этом? — сощуривает и без того узкие глаза Чимин. — Как это относится к твоей просьбе? — Никак, — отмахивается Намджун и обгоняет обескураженного омегу. — Забудь, милый. И Чимин покорно забывает. Как Намджун не досаждал с вопросами о духах, так и Чимин не будет наседать. Намджун порывается проводить утомленного Чимина до дома, но омега настойчиво гонит его, предупреждая, что грозный старший брат явно не одобрит подобного. Юнги рассказал Чимину, как долго уговаривал своего мужа не идти к Намджуну и не наживать себе врага в лице чужеземца, прибывшего в гости. Чимин не хочет лишний раз заставлять Хосока переживать. Да и Юнги, тоже. Намджун, к счастью, не сопротивляется чужой просьбе и покорно оставляет омегу, стоит им выйти из леса. Чимин еще раз благодарит Намджуна и, лениво волоча ноги, идет к Юнги с Хосоком, но Юнги дома не оказывается. Хосок с особой тщательностью выбирает кости из недавно пойманной рыбы, отвлекается на миг, чтобы поприветствовать заглянувшего в очередной раз Чимина. Чимин больше всех ждал, когда можно будет без зазрения совести заглянуть в дом старшего брата — теперь его отсюда и веником не выгонишь. Не сказать, что Юнги с Хосоком его выгоняли. Они всегда будут рады такому гостю, как Чимину, да и любому члену своей семьи. Чимин выдвигает из-под стола стул и садится возле окна, укладывая голову на ладони. — Устал? — интересуется Хосок, кидая в небольшой чан большую кость. — Честно, я тебя еще не ждал. Ты быстро закончил: еще даже не вечер. — Мне помогли другие члены стаи, — обобщенно отвечает Чимин. — Ты же знаешь, как я плох в сборке пшеницы, а им стало меня жаль. Хосок понятливо мычит и, видно, не задает больше вопросов только потому, что заботится об их с Юнги желудках, в которых может оказаться просмотренная кость. Чимин задумчиво кусает губы, разглядывая добротные домишки за окном, а за ними — загадочный лес, золотое поле и что-то еще неизведанное. Пахнущее вольностью. — Хосок, тебе когда-нибудь было интересно, как выглядит родина твоего отца? — осторожно спрашивает Чимин, косясь на Хосока, вогнавшего под кожу пальца маленькую кость. Хосок болезненно шипит сквозь зубы и Чимин вместе с ним, чувствуя вину за то, что начал говорить под руку. Но не может не улыбнуться от осознания того, что Хосок так долго мучается над этой здоровой щукой по той простой причине, что Юнги, любящий рыбу, не может ее спокойно есть из-за костей. Все эти пыхтения ради того, чтобы порадовать единственного и любимого омегу. — Конечно, нет, Чимин, — с трудом подцепляет своими огрубевшими пальцами кость Хосок, а после слюнявит пострадавший, слизывая выступившую каплю крови. — Потому что там — никого, а здесь — моя семья. Была, есть и будет. Другой мне не надо. Почему спрашиваешь? — Да так, — качает головой Чимин, обратно отворачиваясь к окну. — Ничего.

***

Шиу крадучись идет к дому, вжимая плечи в шею и невольно собирая взгляды тех, кто не решается идти вглубь леса, несмотря на то, что вожак на охоте с частью альф стаи. Тянет. Их, немногих, но помнящих все детей тех времен, жуть, как тянет туда, куда нельзя было ходить слишком много лет, но все еще не рискуют: Ду никак по поводу духов не высказывался, поэтому и разговоров на эту тему в его присутствии не было: боятся. На Шиу, не признанного стаей, все смотрят с неприсущей им надеждой на хорошие вести. И Шиу, не держащий ни на кого зла, поделится всем, что узнает. Потому что духи для всех. Шиу поднимается на крыльцо, скрывая за поношенной тряпицей свое бесстыдное лицо и, коротко постучав, ждет. Вскоре Лиен с добродушной улыбкой пропускает в дом откашливающегося от тряпицы Шиу. — Духи, прекрати ее уже таскать, — выдергивает невзрачную ткань из рук Шиу Лиен. Шиу ошарашено смотрит на Лиена и, прижимая указательный палец к губам, прислушивается: — Мы же еще толком ничего не знаем, не стоит рано радоваться, — шепчет Шиу. — Ты же не говорил еще с Чонгуком? — Нет, тебя ждем. — Тогда тем более, — хмурится с поспешности Лиена Шиу. — Пойдем уже, — нетерпеливо тянет его в зал Лиен. — Чай будешь? — Нет, спасибо, — качает головой Шиу и проходит в освещенное теплым солнечным светом помещение. На диване, подобрав под себя ноги, сидит Чонгук, а по обе стороны от него Юнги и Чимин, заплетающие младшенькому переливающиеся серебром косы. — Здравствуйте, мальчики. — Здравствуй, Шиу, — в унисон отвечают омеги и натягивают на лица маленькие улыбки. — Чонгук, — садится на пол у дивана Шиу, заглядывая в полуприкрытые глаза Чонгука. — Это правда? Мы правда снова можем ходить к священной ели? Лиен устало вдыхает и приносит для Шиу табурет. Негоже на полу сидеть, хоть на улице и лето. Тем более гостю. Шиу кидает благодарный взгляд на Лиена, предпочитающего постоять. — Вряд ли, — задумчиво отвечает Чонгук, ощупывая зубцы на рельефном деревянном гребне, которым его густые волосы расчесывал Чимин. — Что это значит? Почему Ду ничего не говорит и молчит? — несдержанно вываливает на Чонгука все волнующие его отцовское нутро вопросы. И это нормально. Когда он был совсем щенком, папа часто ему рассказывал о лесных духах, о их доброте, милосердии и понимании, сам водил к этому великому дереву, позволял почувствовать всю его силу, а потом внезапно перестал и Шиу запретил о них говорить. Дабы не накликать беду на их семью, но Шиу навсегда сохранил в сердце те папины истории и запомнил то чувство умиротворенности и небывалого спокойствия у могучей ели, чью необъятную энергию удалось ощутить во время свадебного обряда. Именно этого не хватало одинокому Шиу, когда папы не стало, именно к этому он тянулся, когда остался один с сыном на руках, отвергнутый почти всей стаей. Вся его волчья сущность рвалась в лес, билась, желая выплакаться тем, кто способен залечить любые раны. И сейчас, зная, что его погребенная под несколькими слоями земли мечта может стать явью, он срывается. Никто не смеет его за это осуждать. Но Лиен в поддерживающем жесте кладет на его плечо ладонь и отрицательно мотает головой: не стоит так давить на Чонгука. Шиу виновато поджимает губы, признавая свою неправоту в действиях и пытается успокоиться. — Ду не верит в духов, поэтому и молчит, — спокойно отвечает Чонгук, подставляя голову под умелые и совсем безболезненные касания братьев, не вмешивающихся в разговор, но внимательно слушающих. — А ты откуда про них знаешь? — подает свой голос Лиен. — Я ведь тебе про них никогда не рассказывал, — Лиен с прищуром смотрит на подозрительно спокойных старших сыновей. — Никому из вас. Юнги и Чимин под этим выпытывающим что-то взглядом невольно сжимаются. Да, про духов они ничего не ведали — это правда, но большая ель не оказалась для них великим открытием, ведь о ее существовании они знают уже довольно давно — как только Чонгук стал туда ходить. Становится немного неловко от того, что папа, скорее всего, догадывается об их маленькой тайне во благо Чонгука. — Они сами со мной разговаривают. Чонгук начинает свой рассказ с того дня, как его впервые кто-то ужалил за ногу, а Юнги и Чимин подхватывают, не забывая упомянуть Тэхена с Хосоком и невинно прячут взгляды. Теперь папа точно знает. Но, даже если бы они ничего не рассказали, то уверены — долго бы их умному папе гадать не пришлось о том, куда именно надолго уходил Чонгук. Может, он уже тогда глубоко в душе все понимал. Чонгук оскорбленно хмурится и поворачивается лицом то к одному, то ко второму брату, от Юнги получая пальцам по морщинке между бровями, как бы разглаживая ее. — Вы за мной следили? — Чонгук говорит это таким тоном, будто его предали. — Только первый день! — спешно оправдывается Чимин. — Мы же за тебя переживали! — подхватывает Юнги. Чонгук на их слова глубоко вздыхает и безнадежно качает головой, ненадолго упираясь лбом в собственную ладонь. Чуть-чуть так посидит: долго он злиться на семью не умеет. Их тоже, в конце концов, можно понять, а их правда ценна, как ничто больше. — Духи, — невольно вырывается теперь изо рта Шиу, за что получает легкий толчок в плечо от ехидно улыбающегося Лиена, мол, теперь меня понимаешь? О, да. Еще как понимает. Ведь Чонгук рассказал все то, о чем когда-то давным-давно делились папы Лиена и Шиу. — Это же просто потрясающе, — светится счастьем Шиу, прикрывая рот ладонью, обтянутой тонкой кожей, просвечивающей каждую вену. — Раз Ду молчит, значит мы должны сделать все за него, — решительно говорит Шиу. — Будьте осторожны, — предупреждает Чонгук, успевший успокоиться. — Ду не должен знать, от кого все идет. — Конечно, — часто-часто кивает Шиу, смахивающий таки скатившуюся скупую слезу щемящей радости.

***

Чонгук гуляет один вдоль реки, когда слышит неприсущий здешним местам запах черемухи. Он останавливается и старается даже не дышать, дабы уловить ушами все необходимое. — Сокджин? — неуверенно зовет Чонгук, осторожно ступая вперед. — Чонгук? — раздается удивленное в ответ. — Что ты здесь делаешь? — Это ты что здесь делаешь, — чуть повышает тон, дабы перебить буйный поток реки. — Не удумал ли чего дурного? Сокджин тихо прыскает от такой догадки, но к Чонгуку не приближается, находится у самой кромки каменистого берега. — Думаешь, я хочу утопиться? — со смешинками в голосе спрашивает, но почти сразу же тяжело вздыхает. — Садись рядом, не стой. Тебе помочь? — Не стоит, — отказывается Чонгук. Он хорошо ориентируется в лесу, бессчетное количество раз исследовал каждую тропу с Тэхеном и прекрасно знает расположение любого камушка. Поэтому без какого-либо труда спускается к Сокджину на его зов, безошибочно ступая на большие камни и садится рядом, погружая в теплую воду босые ступни. — Так, почему ты здесь? — Думаю, — коротко отзывается Сокджин. — О чем? — Чонгук смотрит вниз, то сжимая, то разжимая пальцы ног. — О всяком, в моей голове в последнее время много плохих мыслей. — Ты хочешь умереть? — с придыханием озвучивает самое худшее предположение Чонгук. А Сокджин опять над ним смеется, да так звонко и переливисто, подобно каплям летнего дождя, стекающим с крыш. Очень и очень легко. — Нет, Чонгук, — отсмеявшись, объясняет Сокджин. — Иногда позволяю себе такие думы, но быстро их прогоняю. Я слишком сильно люблю эту жизнь и, к тому же, мне есть, ради кого держаться, — голос Сокджина пропитан сплошным теплом. — Ради Намджуна и того, чтобы увидеть его счастье. — Ду нехорошо к тебе относится? — догадывается Чонгук, вспоминая Гису, собиравшего букет для Сокджина. Все-таки подарил его? Должно быть, только пострадал от этого внимания один Сокджин. — Наша жизнь с Ду тебя не касается, — звучит по-прежнему дружелюбно, но с ясным предупреждением закончить на этом. Чонгук понятливо поджимает губы, и какое-то время они молчат, слушая монолог оживленного леса, вещающего о лучшем будущем. — Ты тоже будешь счастлив, Сокджин, — уверенно заявляет Чонгук, поворачивая к Сокджину лицо. — Думаешь, все и правда образуется? — безнадежно. Сокджин не верит в такой исход. — Знаю, — для пущей уверенности сам себе кивает. — Духи врать не будут. Больше Сокджин ничего не говорит.

***

С охоты встречает Сокджин Ду с гордо поднятой головой и непринужденной улыбкой, стоя ближе всех остальных омег к лесу, как второй глава стаи и полноправный защитник. Однако в мерклых глазах непроглядная тоска по охоте, которая в родных краях была одним из любимых занятий. Это азарт, ноющие мышцы, ветер, треплющий шерсть и полная свобода. Сокджин чуть ли не дышал ей. А теперь он задыхается, и вроде не заперт в четырех стенах, вроде может спокойно передвигаться по лесу, да только какой смысл, если он больше не имеет возможности погнаться за усыпившим бдительность кроликом и самостоятельно принести его остывающее тело к столу? Чимин с интересом наблюдает и, подкравшись поближе к Сокджину, робко интересуется: — Неужели это так здорово? Сокджин озадаченно вздергивает одну бровь, не совсем понимая, о чем спрашивает милашка, зацепивший его младшего брата. — Охота, — уточняет Чимин, вглядываясь в лесную чащу. В бледно-зеленых зрачках мелькает совсем короткий блеск. — Стоит один раз попробовать, и ты больше без этого дела не будешь себя чувствовать настоящим волком, — шепчет, как есть, Сокджин, следуя примеру глядящему перед собой Чимину. Чимин, будто что-то предвкушая, прикусывает нижнюю губу, теперь рассматривая лес с совсем иной стороны. Вскоре сквозь еловые ветви проглядываются силуэты возвращающихся с охоты альф, и Ду важно, под стать своему супругу, преподносит к его ногам жирную тушу оленя, почтительно преклоняя голову перед омегой, тем самым не вызывая никаких подозрений о том, что за стенами дома у них далеко не уважительные отношения. От игры Ду уголок губ Сокджина насмешливо дергается. Еле-еле: не смог до конца проконтролировать. Стоит увидеть Намджуна — улыбка все та же, но тусклые глаза оживают, становятся ярче, а затем расширяются и пораженно бегают от брата к не менее удивленному смелой выходке Чимину: Кан Намджун без страха кладет перед Чимином оленя, нисколько не уступающего по размерам тому, что поймал Ду. Чимин и слова сказать не успевает — перед ним несгибаемой скалой вырастает светло-серый волк Хосока, злобно скалящийся на рычащего в ответ Намджуна. — Ты поэтому спрашивал у меня, интересно ли мне, как выглядит родина моего отца? — резко выпаливает Хосок уже в их с Юнги доме, чудом избежав стычки с Намджуном, первым отступившим. — Потерял голову из-за этого южанина? — его глаза, направленные на жмущегося у порога Чимина, сверкают недобрым огнем. Юнги становится между Чимином и Хосоком, загораживая собой их друг от друга. Вскоре поспевает вся семья: Лиен, Джунги, Тэхен, Чонгук и даже Шиу, прибежавший с неприкрытым ничем лицом. Они, все еще стоя у входной двери, непонимающе таращатся на молчаливого Чимина. Один Чонгук в этой ситуации, как и всегда, непринужденно спокоен. — Ты решил нас бросить? — всплескивает руками разъяренный Хосок, смотрящий на Чимина из-за головы Юнги. Тишина со стороны Чимина еще больше распаляет Хосока. — Серьезно, Чимин? И ради кого? Ради волка, которого знаешь всего ничего? — Замолчи! — кричит Чимин, прикрывая уши, устав слушать обвинения в свою сторону. Тем более от Хосока. От его звонкого возгласа Чонгук вздрагивает, во всем доме воцаряется безмолвие. Шиу обеспокоенно прикладывает к приоткрытому рту ладонь. Никто не решается влезать в конфликт между Чимином и Хосоком. Только если он не начнет переходить все границы допустимого. — Я еще ничего не решал, — все также громко защищается Чимин. — А если бы и захотел уйти, то что в этом такого? У Юнги есть ты, у Чонгука Тэхен, а я чем хуже? Тэхен закрывает ошеломленному от услышанного Чонгуку уши на тот случай, если изо рта Чимина вылетит еще то, что не должно и спешно уводит Чонгука из дома. Чимин никогда не научится следить за своим языком. — Да! — внезапно вскрикивает Чимин. — Мне нравится Намджун! — наглая ложь, сказанная назло обидевшему Хосоку. Хорошо, что его покрасневшие щеки можно списать не на нее, а на смущение от неожиданного признания. — И, может, я думал в конце лета пойти с ним в его стаю. Разве это плохо? Пораженный словами Чимина Хосок не находится с ответом. Да никто из присутствующих не находится. Лиен потирает пальцами гудящий лоб: — Дети, вы сейчас говорите все это на эмоциях. Вам нужно успокоиться, а потом все обсудить в мирной обстановке. — Да, — растерянно соглашается Хосок. — Потом поговорим. — Чимин! — строго зовет пролетающего мимо сына Джунги. А в ответ громко хлопнувшая дверь.

***

— О чем говорил Чимин, Тэхен? — непонимающе хмурится Чонгук, следуя за ведущим за руку Тэхеном, но не переставая оглядываться назад. Но Тэхен не отвечает. Он не может ответить, пока они не окажутся наедине, там, где никто не увидит его позорно дрожащие ладони и бегающие в панике глаза. И пока они идут к дому Тэхена, альфа настраивает себя на серьезный разговор, к которому не был готов. Не сейчас. Не когда Чонгуку только семнадцать лет. Чонгук нервно поджимает губы и больше вопросов не задает, чувствуя еле заметную горечь в изменившемся запахе Тэхена. Тэхен осторожно с ним минует ступеньки, все еще держа за руку заходит в дом, и, не отпуская, сажает Чонгука на знакомое омеге кресло, а сам устраивается подле его ног, смотря снизу вверх на терпеливо ожидающего ответ на свой вопрос Чонгука. Чай Тэхен не предлагает — понимает, что в их положении это будет звучать совсем неуместно. Он лишь нервно сглатывает, облизывая пересохшие губы и пальцами обеих рук сжимает ладони Чонгука. Держит. Не позволит покинуть этот дом, пока все не услышит. И так боязно, так страшно от неизвестности будущего. Хочется как можно подольше вот так посидеть возле ног Чонгука и сохранить этот теплый момент единения надолго. Сердце неистово беснуется, еще чуть-чуть и выпрыгнет наружу прямиком к ступням Чонгука. — Ты мил моему сердцу, Гук-а, — шепчет самое сокровенное Тэхен, не отрываясь от глядящих в ответ слепых глаз. — Как омега. Чонгук затаивает дыхание. Внутри что-то переворачивает, волнуя так, как обычно бывает только рядом с Тэхеном. — Я понимаю, тебе, должно быть, пока трудно это принять, — быстро продолжает Тэхен, не давая Чонгуку время на обдумывание. Кажется, если Тэхен не скажет все прямо сейчас, сразу, то потом не скажет никогда. Чонгук просто не позволит. — Но я и не прошу у тебя взаимности. Через два года, когда тебе исполнится девятнадцать, я признаюсь тебе как подобает взрослому альфе взрослому омеге, а пока не думай об этом. Пока я останусь для тебя кем-то большим, чем брат, но меньшим, чем альфа. Чонгук неверяще качает головой. Нет-нет-нет. Как Тэхен, прекрасно знающий, какое его ждет будущее, может говорить такие громкие вещи Чонгуку? Как может так смело признаваться Чонгуку, начавшему потихоньку отвыкать от Тэхена? Как Чонгуку теперь спокойно жить с таким знанием и не думать, когда собственное сердце в ответ стремится вывалиться? — Что ты такое говоришь, Тэхен? — голос жалостливо дрожит. Чонгук его не контролирует. — Я же не буду твоим. Никогда. Не ври мне. — Гук-а, — нежно-нежно, стараясь утешить своими феромонами, хотя и самому не мешало бы успокоиться. — Ты же прекрасно знаешь, что я тебе не умею лгать. Иначе бы сейчас не сидел перед тобой на коленях и не признавался в своих чувствах к тебе. — Хватит, — выдергивает свою ладонь из горячей хватки, подрывается с места и впервые за всю свою жизнь отходит подальше от Тэхена. — Твои слова все равно ничего не значат. — Не говори так, — возражает Тэхен, поднимающийся на ноги, не сдвигающийся с места. — Ты можешь пожалеть о своих словах. Я не хочу этого. Не хочу, чтобы из-за меня тебе опять было плохо, — обнимает себя за плечи Чонгук, желая убежать как можно скорее от того, в чьих объятиях в детстве прятался. — Мне никогда из-за тебя не будет плохо, хороший, — Тэхен болезненно ломает брови и не может поверить, что это происходит с ними. Что Чонгук, вместо того, чтобы прижаться к нему, на шаг удаляется. Все нутро Тэхена облезает кровавым куском за куском. — Ты не понимаешь, — машет головой Чонгук. — Это сейчас ты так говоришь, но когда ты станешь вожаком… — Да плевать я хотел на статус вожака, — перебивает Тэхен, достаточно услышавший. Больше не вынесет. — Ду вожак, он соблюдает договор, ко мне это не относится. Так почему ты мне не веришь? — на грани отчаяния. — Потому что я не хочу жить надеждами на лучшее. Нужно быть всегда готовым к худшему: будет не так больно, — серьезно говорит Чонгук и, разворачиваясь, уходит, сжимая рубаху в области груди, не понимая, почему так мучительно ноет. И даже не представляет, что оставляет позади себя такого же обессиленного Тэхена с разбитым сердцем.