Слепой волчонок

Осень потихоньку наступает на пятки. Зеленые кустарники покрываются желтыми пятнами, разрастающимися с каждым днем, как болезнь, высасывающими жизнь из листьев и срывающие их с ветвей, утягивая прямиком к тускнеющей траве. Ночи становятся длиннее и холоднее. Восточные волки не чувствуют сильных изменений — привыкли, зато чувствует Сокджин, сменивший легкий сатин на более теплые одежды. В засыпающем под гнетом приближающейся осени лесу уже не так оживленно, как жарким знойным летом — многая живность готовится к суровой восточной зиме, но эта тишина не мешает Сокджину наслаждаться природой. Наоборот — так даже в какой-то степени лучше. Ни единый звук не нарушает идиллию Сокджина с самим собой. До поры до времени. В хрупкий мир спокойствия Сокджина врывается давно знакомый гость. Вониль — один из немногих, кто тоже приходит к священной ели поделиться своей печалью. Сокджин за прошедшие месяцы запомнил на лицо почти всех членов восточной стаи, но не все готовы открыть перед ним свое сердце и завести откровенный разговор, немым свидетелем которого будет великая ель. Вониль в их число не входит. Его история известна Сокджину. Вониль медленно подходит к дереву и садится на корень поодаль от Сокджина, не нарушая чужое пространство. — Твоя тоска все также сильна? — первым спрашивает Сокджин, смотря на омегу, чьи черты частично унаследовал один юный альфа. — Она никогда не пройдет, — со вздохом отвечает Вониль, растирая руку с бледным шрамом. Сокджин мажет по нему беглым взглядом. Происхождение этого изъяна Сокджин не знает, но догадывается, что за ним скрывается весомый грех. — Это мое наказание. Мне с ним жить всю жизнь. Сокджин сглатывает тяжелый ком. Ему искренне жаль этого омегу, слишком рано потерявшего горячо любимого супруга и отца своего сына. — А что же насчет твоего сына? — продолжает Сокджин, сильнее кутаясь в холщовую накидку, не позволяя прохладному ветру лизнуть нежные участки кожи. Вониль тяжело вздыхает, вспоминая события морозной зимы. Вониль до сих пор не может от нее отогреться. — Дети… они как-то легче это переживают, — медленно говорит Вониль, передергивая плечами. — Пусть Гису и было уже шестнадцать лет — достаточно взрослый, но рядом с ним был Чонгук, который помог оправиться. У меня же, кроме сына, нет никого, а показывать ему свою боль я не могу. — Чего ты боишься? — Боюсь, что он иначе от меня не оторвется, — со скорбным смешком выдает Вониль. — Моя боль стала частью меня, мне от нее не избавиться. Гису этого не поймет, не поймет, насколько сильна эта боль по тому, кого я больше никогда не смогу обнять и поцеловать, пока сам не потеряет, чего я ему, конечно же, не желаю. Мой сын не заслуживает моей судьбы. Сокджин сочувствующе поджимает губы и отворачивается от Вониля. На этого омегу, пахнущего горечью, невозможно смотреть без слез. Сокджин пару раз промаргивается. — Гису не должен беспокоиться обо мне. Совсем скоро он возмужает и обзаведется своей семьей. Я со своим вечным трауром не имею права этому воспрепятствовать. Не прощу себя, — бесцветным тоном звучит Вониль, обнимающий себя за худые плечи. Маленький, бледный, с одними черными глазами на впалом лице. Страшный, выглядящий значительно старше своих лет. Сокджин больше ничего не говорит и не спрашивает. Почему Вониль продолжает сюда приходить изо дня в день, раз ему не становится лучше? Потому что он один. И на земле не найдется более подходящего места, чем это, где каждый волк одинаково значим для лесных духов, способных забрать внутреннюю боль своих детей, но лишь на время. Основная часть работы лежит на самих волках и их восприятии мира. Те, кто хотят достичь постоянного покоя — будут стремиться к нему сами, а не просить у всемогущих духов. Но всегда бывают исключения: Сокджин заложник притесняющего Ду, ему от него не убежать, а Вониль несет наказание, вынесенное самим собой за когда-то совершенное преступление. С утра познает невиданную ему до конца дней мнимую безмятежность, чтобы потом до самого вечера опять жить с въевшимся унынием. И так по кругу. День за днем. Сокджин тихо встает с места и оставляет Вониля. Рядом с ним, таким безрадостным, не получается не думать о Гису. Юном и всегда светящимся альфе, но сейчас заметно потухшем. И это вина одного Сокджина, отвергающего знаки внимания настырного мальчишки, с каждым последующим отказом принимать букет из полевых цветов уверенность которого покрывалась трещинами, а теперь, похоже, вообще раскололась — уже больше недели Гису не тревожит своим присутствием скрипящее от вынужденно причиненной боли молодому альфе сердце Сокджина. Видеть, как в горящих обожанием глазах стремительно потухает огонек несбыточной надежды — невыносимо, но Сокджин не может поступать иначе. Далеко не сразу, но Сокджин понял, что подарки Гису — не ребячество, а подношение альфы омеге. Наивное и несмелое. И если сначала Сокджин с виноватой улыбкой качал головой на очередной принесенной букет из-за страха перед Ду, то после из-за страха за Гису, который не должен жить в бесконечном ожидании. Не такое у него должно быть будущее. Не такое хочет для своего сына существующий Вониль. В таких мыслях Сокджин доходит до дома Чонгука, поднимается на крыльцо и коротко стучит в дверь три раза, прежде чем ее отворяет тепло улыбающийся Лиен — единственный, кто не проигнорировал болезненную худобу Сокджина и предложил свою помощь, а Сокджин, уставший от постоянной ругани и гнета со стороны Ду, ее принял, и теперь каждый день наведывается к этому доброй души волку, готовящему им с Ду еду и не задающему никаких лишних вопросов, за что Сокджин ему отдельно благодарен. Трепать языком о своем неблагополучном браке совсем нет никакого желания. Пусть Лиен лучше считает, что Сокджина просто не приучили стоять у печи. — Здравствуй, Лиен. Я пройду? — переступает Сокджин с ноги на ногу. — Здравствуй, Сокджин. Конечно, проходи, я почти закончил, — суетится Лиен, пропуская подмерзшего Сокджина в дом. — Ты один? — спрашивает Сокджин, снимая с плеч теплую накидку и вешает ее на крючок. — Нет, — качает головой Лиен, возвращаясь обратно на кухню. — Чонгук на втором этаже у себя. — Он все еще не выходит? — выдыхает теплый воздух Сокджин, садясь за обеденный стол. — Редко, очень редко, Сокджин, — отвечает Лиен, с беспокойством поглядывая на лестницу, ведущую на второй этаж, и помешивает похлебку. В день, когда Хосок и Чимин поругались, Лиена еще заставил переживать вернувшийся домой никакой Чонгук. Угрюмый, тяжело молчавший и закрывшийся в комнате. Лиен готов был чуть ли не прикрикнуть на двух сыновей, совсем не заботящихся о его сердце, но сдержался благодаря Джунги, ни на миг не оставлявшему без себя, обнимавшему за плечи и успокаивавшему своими феромонами. Чонгук долго не сопротивлялся мукам совести и скоро вышел ужинать, а вот припозднившийся Чимин еще заставил понервничать. Впервые, сколько Лиен помнит, их семья ела в напряженной обстановке. Никто не решался открывать первым рта: все были на взводе и боялись сказать что-нибудь не то и усугубить ситуацию, поэтому всю трапезу просидели в неуютной тишине, после чего Чонгук и Чимин поднялись к себе. На следующий день Чимин с утренними лучами солнца ушел из дома и вернулся только после заката, а Чонгук в свою очередь наоборот не то, что из дома — он из комнат носа не высовывал. И так день за мучительным днем, пока на пороге их дома Лиен не увидел потерянного Тэхена, с невероятно печальными глазами смотревшего в горевшее окно комнаты Чонгука. — Что между вами случилось, Тэхен? — шепотом спросил Лиен, напугав глубоко задумавшегося Тэхена. — С Чонгуком все хорошо? — вместо ответа поинтересовался Тэхен, выглядевший самым настоящим побитым щенком. — Да, проходи, — чуть отойдя в сторону, кивнул Лиен, пропуская Тэхена. Тэхен долго мешкался, но, тягостно вдохнув, прошел в дом, понимая, что волнительного разговора все равно не избежать. — Рассказывай, Тэхен, — посадив Тэхена с чаем на диван, пристроился рядом Лиен, тем самым закрывая собой Тэхена от грозного взгляда стоявшего в стороне Джунги со сложенными на груди руками. — Я уже весь извелся, а из Чонгука и слова не вытянешь. И Тэхен, сделав глоток горячего чая, рассказал все, как есть, ничего не утаивая. Лиен ведь ему далеко не чужой человек. Он добрый, понимающий и не порицающий за такое светлое чувство, как любовь. С ним не страшно было подобным делиться, тревожило только то, что Тэхен говорил про Чонгука. Про сына Лиена. Тяготило ожидание какой-то реакции. А вдруг семья Чонгука будет против? Тогда перед Тэхеном встанет еще одна преграда, помимо самого Чонгука. Чем дольше Тэхен рассказывал, тем больше в его голове возникало не самых удачных исходов этого разговора. Но надуманных ужасов не случилось, а заостренные черты лица Джунги вроде как даже смягчились. Лиен прижал к своей груди понурого Тэхена, которого не видел таким даже во время траура. От разлуки с Чонгуком Тэхен страдал гораздо сильнее, чем от потери родителей. Сердце за этого альфу, ставшего неотъемлемым членом их семьи, кровью обливалось. И за Чонгука, так сильно боящегося будущего. — Дай ему время, Тэхен, — посоветовал Лиен, пятерней расчесывая спутавшиеся пряди Тэхена, положившего голову Лиену на плечо. — Чонгук еще мал, но, помимо этого, он еще и глубоко чтит законы нашей стаи, поэтому не видит другого для тебя будущего. — А что, если и через два года его мнение не поменяется? Что, если он и дальше будет меня избегать? Не даст нам шанса. — Тогда добивайся, — вмешался в разговор Джунги, когда Лиен продолжительно замолчал, не зная, что ответить. — Сделай все возможное, чтобы твои обещания не были пустыми словами. Потому что кроме тебя я больше никому не могу доверить своего сына. Тэхен посмотрел на Джунги взглядом, полным невысказанной благодарности и уверенно кивнул, давая немую клятву заботиться о Чонгуке до последнего вздоха. Даже если им не быть парой.

***

— Передай ему, что мне очень одиноко гулять без него по лесу, — говорит Сокджин, наблюдая за Лиеном, достающем из печи горшочек со вкусно пахнущим картофелем. — Обязательно, Сокджин, — улыбается Лиен, смахивая тряпицей с себя жар. Больше Сокджин ничего не спрашивает про Чонгука, понимая, что дела чужой семьи его не касаются. Отплачивает молчаливому Лиену тем же. Лиен заботливо собирает с любовью приготовленную еду в котомку и вручает ее Сокджину, провожая к двери. — Спасибо большое, Лиен, — завязывая на груди холщовую накидку и прижимая к себе, как что-то драгоценное, мешок. — Духи с тобой, — отмахивается Лиен. — Для меня честь помогать тебе. Сокджин рдеет щеками, смущенно опуская голову: — И все же, ты не обязан это делать. — Иди уже, — посмеивается Лиен и Сокджин не может не подхватить столь искренний смех. — Хорошенько отобедайте. — И вам того же, — желает Сокджин и покидает дом. Переступает порог — и от бывалого спокойствия не остается и следа. На плечах вновь оседает тяжесть бытия Сокджина, с трудом спускающегося по ступеням с крыльца полюбившегося дома, в котором всегда пахнет теплом, любовью и заботой. Сокджин идет по заученной тропе в место, которое домом язык не поворачивается назвать, по пути встречаясь глазами с Тэхеном, на миг отвернувшимся от омеги, с которым ведет беседу. Сокджин коротко кивает Тэхену, приветствуя, получая в ответ такой же жест, и больше не задерживается. — Тэхен, ты прости за такой вопрос, — мнется щупленький омега, страшась реакции Тэхена, уже долгое время ходящего самим не собой. Тэхен вновь обращает на него свой выжидающий взор. От него паренек теряется еще больше. — Но что с Чонгуком? По стае идут разговоры, что большая ель обладает лечебными свойствами, Чонгук пошел к ней просить о зрении, но она сделала только хуже. Он поэтому не выходит из дома? Тэхен делает глубокий вдох, прикрывая веки. У него даже нет сил на то, чтобы поражаться легендам, гуляющим вокруг Чонгука. Тэхен просто… просто устал. Устал не видеть и не слышать запаха Чонгука больше месяца, выискивая его фантомные следы в чаще леса, подальше от поселения, поближе к чужим границам, рядом с могилой отца, к которому Тэхен стал ходить и подолгу молчать, вглядываясь в бескрайний горизонт и мысленно прося поддержки. — Плохое самочувствие Чонгука никак не связанно со священной елью, — терпеливо объясняет Тэхен. — А если ты хочешь убедиться в лживости чужой молвы — сходи сам к духам и проверь все лично, тогда ты поймешь, что они способны забрать не только физическую боль, но и душевную. «Мою только не в состоянии», — остается с горечью на языке. Больше на «их» с Чонгуком месте Тэхен не чувствует того умиротворения, что было лишь рядом с Чонгуком, забравшим все яркие цвета с собой.

***

Чимин прижимается брюхом к земле, выглядывая из-за кустов одинокого оленя, пощипывающего траву. Чимин крупно рискует, выйдя выслеживать добычу без Намджуна, но на месте не сидится. Хочется проверить свои силы, доказать самому себе, что он способен поймать оленя в одиночку, не прибегая к чужой помощи. После ссоры с Хосоком Чимин, сам себя не помня, прибежал к Намджуну и на эмоциях попросил того научить его охотиться. Плененный Чимином Намджун не стал упускать возможность видеться с омегой чаще и с того дня каждый день выкраивал время на то, чтобы позаниматься с Чимином. Встречи их проходят тайно, глубоко в лесу, чтобы ни одна живая душа не выяснила, что омегу учат охоте. Для их стаи это было недопустимо при Джихуне, Ду тоже такое порицает, поэтому даже из семьи никто не знает, где утром пропадает Чимин. За спиной раздается громкий хруст. Всполошившийся олень срывается с места, а Чимина, сосредоточенного на дичи и не уловившего резких альфьих феромонов, больно хватают за холку и позорно тычут мордой в землю, как бестолкового щенка. «Чем ты занимаешься, омега? — злостно рычит Унен, придавливающий своим внушительным весом. — Хочешь, чтобы я Ду доложил о твоем непослушании?» «Я не боюсь Ду, — клацает зубами Чимин, за что челюсть на его загривке смыкается сильнее, пуская кровь. Из горла непроизвольно вырывается жалобный скулеж. — И я готов отвечать за свои поступки, только скажи: что такого в том, что омега охотится?» «Ты мне никогда не нравился: много болтаешь и не по делу, думаю, пора укоротить твой язык», — Унен сильнее давит на Чимина, буквально зажатого с двух сторон, не имеющего шанса сдвинуться с места, как бы он не трепыхался, лишь сильнее царапая чувствительную кожу шеи. А потом тяжесть резко пропадает вместе с остервенело впившимися клыками, в нос забивается знакомый запах уходящего лета и Чимин позволяет себе расслабленно прикрыть веки, когда замечает мелькнувший ярко-рыжий росчерк. Большой и крепкий волк Намджуна абсолютно полностью закрывает собой ослабленного после пережитого стресса Чимина и со вздыбленной шерстью угрожающе рявкает на медленно поднимающегося после сильного удара Унена, отлетевшего прямиком к рядом стоящей маленькой ели, едва не сломав собой ее изящный ствол, приглушенно хрустнувший. «Да как ты…», — трясет головой Унен, прогоняя кружащиеся в глазах белые всплески. «Это ты как посмел напасть на того, кто слабее тебя?» — не дает договорить Намджун, зверея с новой силой. Сдерживается из последних сил, чтобы не прогнать прямо сейчас этого наглого альфу с его же территории. Остатки разума твердят, что Намджун, как гость, не имеет на это никакого права. Он и так сделал то, что не должен был — навредил чужому волку, но он ни капли не жалеет. Ради Чимина он бы и не на такое пошел — настолько сильно увяз в этом милом омеге, первые дни смешно оттопыривающем зад, когда они вместе выслеживали кабана. И, слава духам, Унен больше никак не провоцирует Намджуна, осознавая, что ни к чему вступать в передрягу с чужаком, который совсем скоро покинет их. Унен молча стряхивает с себя прилипшую грязь и также молча разворачивается, убегая прочь. Намджун, вглядывающийся в чащу, полностью посвящает себя Чимину только тогда, когда воздух очищается от агрессивного запаха недоброжелателя. «Ты как, Чимин?» — не стесняясь скулит Намджун, тычась мокрым носом в окрасившуюся красным шерсть на темном загривке. «Тебе не стоило, Намджун», — ведет головой Чимин, поднимаясь на дрожащих лапах. Намджун коротко рычит, призывая лежать на месте и не мешать зализывать грубую рану, наверняка причиняющую сильный дискомфорт. Чимин с вымученным вздохом подчиняется, подставляя незащищенную шею под нежные касания большого мокрого языка. С Намджуном хорошо и по-настоящему спокойно, в его обществе лицо больше не покрывается алыми разводами, внутри ничего не переворачивается. Чимин к нему привык. Привык к внимательно изучающим взглядам, привык к теплой улыбке, привык к ненавязчивым, ни к чему не принуждающим, прикосновениям, и к феромонам, обнимающим со всех сторон. Но, несмотря на это, Чимину все равно интересен этот альфа, рассказывающий все, о чем бы Чимин не попросил. Удивительно. Чимин сам себя не узнает, но, думает, что это нормально. Что с Намджуном просто-напросто не может быть по-другому. «Стоило, Чимин, — привлекает к себе мягкий рокот. — Определенно стоило», — а в ярких глазах, искрящихся летней зеленью, спирающая дыхание решительность и уверенность в собственных словах. Неужели Намджун?.. Не может быть. И как только Чимин сразу не распознал столь очевидные знаки? Как мог открытые нараспашку чувства принять за такой же простой интерес, что у самого Чимина? Должно быть, для Намджуна это с самого первого дня не было одним интересом. Может, и интереса не было, а сразу — в омут с головой, без шанса на спасение. Дурак, какой же Чимин дурак, так жестоко пользующийся безотказностью Намджуна, влюбленного в него, Чимина. «Ду это просто так не оставит», — жалобно прижимает уши к голове огорошенный Чимин, прикованный к месту не моргающими зелеными глазами, не устающими любоваться Чимином даже в его волчьей ипостаси. Такой же крошечный и до сжимающегося сердца милый. «Тогда пойдем со мной, — непринужденно предлагает Намджун, бодая еще больше растерявшегося Чимина в бок. — На Юг.» Чимин тяжело сглатывает, еще больше убеждаясь в глубине чужих чувств. Ну как Намджун может говорить такое Чимину, за все время ни разу не подарившему ему улыбку? Как может так цепляться за того, кто не испытывает и доли того, что испытывает Намджун? Намджун не заслуживает такого омегу. Он не заслуживает жизни в ожидании Чимина, который не сможет дать Намджуну то, чего он так желает. Любви. «Я не люблю тебя», — глядя в глаза, честно. Взгляд Намджуна никак не меняется. Все такой же добрый и ласковый. «Я знаю, милый.» «Тогда зачем ты мне предлагаешь уйти с тобой?» — не понимает Чимин, смотря на возвышающегося Намджуна снизу вверх. «Потому что хочу сделать тебя счастливым», — продолжая зализывать пострадавшее место, дабы отвлечь Чимина от удручающих мыслей. Или самого себя. «Но я счастлив. Здесь, дома.» Намджун отрывается от дела. Взирает на Чимина долгим нечитаемым взглядом. А потом говорит то, после чего Чимин замолкает, не находя подходящих слов для ответа: «Дома ничего не угрожает, милый.»

***

— Ду, — резко врывается в чужой дом Унен, застав вожака подле обеденного стола, пристально разглядывающего поданную еду, но никак не решающегося сесть и поесть. Невыносимо. Ду от неожиданности чуть вздрагивает и поднимает на незваного гостя хмурый взгляд. — Что такое? — Я только что видел охотящегося Чимина, — отдышавшись от долгого бега, сообщает Унен, нисколько не замечая недоброжелательного настроя со стороны Ду, переменяющегося в лице от ошеломляющей новости. — Но не смог его как следует прижучить — мне помешал Кан Намджун, — раздосадовано чешет затылок Унен. Ду долго молчит, тщательно обдумывая все сказанное, а потом вдруг громко хмыкает, кривя губы. — Надо же, — говорит он, садясь наконец за стол и медленно помешивая деревянной ложкой остывшую похлебку. Унен нетерпеливо топчется на месте, ожидая продолжения, но его не следует. — И? — нервно кусает губы Унен. — Что ты с ним сделаешь? Кажется, он решил уйти вместе с Намджуном на Юг. — Пусть уходит, — взмахивает рукой Ду, поднося к губам ложку, да так и задерживает ее, мелко дрожащую, в воздухе. — Что? — ошарашено прикрикивает Унен. — Но я думал, ты его накажешь или первым прогонишь из стаи. Ду незаинтересованно осматривает взбалмошного Унена и совсем чуть-чуть отхлебывает из ложки, с трудом проглатывая вкусную похлебку, приготовленную Лиеном. Есть все еще боязно, Ду долго настраивается и столько же ест, смакуя каждый кусок, на подсознательном уровне ожидая предательства. Как было у его родителей. — Зачем на это тратить время? — безразлично отвечает Ду, набирая еще немного бульона, отметая в сторону мясо. — Если он и правда хочет уйти, то я ему позволю. Одним Мином больше, одним меньше. Сокджин, подслушавший весь разговор на самой верхней ступеньке, озадаченно сводит к переносице брови.

***

Хосок стоит, нежно обнимая со спины Юнги, положив голову тому на плечо и безучастным взглядом следит за тонкими пальцами, мешающими какую-то невозможно вонючую настойку, но глубоко ушедший в свои мысли Хосок ее не чувствует и не водит носом, — разве что по шее Юнги, щекоча легкими движениями брачную метку, из-за чего Юнги иногда дергает плечом, стремясь стряхнуть с себя неосознанные действия. В последние дни Хосок часто такой, а виной всему так и не состоявшийся нормальный разговор между Хосоком и Чимином: Чимин все еще обижен на Хосока и не собирается делать первые шаги к примирению, а Хосок слишком сильно боится опять вспылить и наговорить много лишнего. Оба хороши — Хосок это понимает, но ничего с собой поделать не может, чем порядком нервирует Юнги, которому не все равно на двух членов своей семьи. Хосок и Чимин для него одинаково значимы и видеть, как они бросают друг на друга взгляды, полные немой мольбы подойти, но ничего не делают — пытка. Юнги это тоже выматывает, а в его положении лишний стресс нежелателен. И Хосоку пора об этом тоже знать. Может, это хоть как-нибудь повлияет на его нерешительного мужа. — Мне кажется, твой запах немного изменился, — бормочет Хосок, сильнее внюхиваясь в пахучую железу, а ладони, сцепленные на омежьем животе, непроизвольно смыкаются сильнее. Юнги от такого жеста затаивает дыхание, ничего не говоря. Только отодвигает от себя склянку с едкой настойкой и просто ждет. — Нежный, — робко зовет Хосок, аккуратно разворачивая к себе лицом Юнги, всматриваясь в любимые глаза. — Ты хочешь мне что-то сообщить? Юнги выпускает дрожащий выдох, прикрывая веки. — Ты и так обо всем догадался, Хосок. — Не поверю, пока ты сам не скажешь, — и у самого голос рябью идет, взгляд опуская ниже, прямиком к плоскому животу, скрытому под тканью плотной рубахи. Вместо ответа Юнги берет большие сухие ладони Хосока в свои и возвращает их обратно на живот, плотно прижимая. — Да, Хосок, — смаргивая подступившую влагу, больше не смея испытывать терпение Хосока. — Мы станем родителями. Хосок громко всхлипывает, но Юнги не успевает увидеть родного лица, как его сразу же загребают в надежные объятия, обещающие незыблемый покой. Хосок плачет, пуская немые слезы, не позволяя растроганному Юнги и шелохнуться. Хосок бы перед ним пал на колени и притянул бы к себе за чувствительную поясницу, осыпая благодарными поцелуями тело, которое так скоро сделает Хосока еще более счастливым человеком, чем он есть сейчас, но Хосок понимает, что для Юнги коленопреклонение неприемлемо, поэтому он резко поднимает коротко взвизгнувшего и вцепившегося ему в плечи Юнги на руки и несет в их спальню с целью положить на супружескую кровать и оставить следы своих губ, вызывая будоражащей лаской звонкий смех из розового рта и мольбы прекратить. — Нежный, — не перестает звать Хосок, ластясь к оголившемуся молочному животу. — Спасибо тебе, моя семья. — Хосок, — в ответ ему Юнги, перебирая светлые спутавшиеся пряди на затылке альфы. — Спасибо тебе. Хосок прячет красные глаза, чувствуя, как на него накатывает новая волна слез с привкусом сладкой радости. Он невероятно сильно любит этого омегу, которого ждал всю свою жизнь, который согласился стать его супругом и который подарит ему сына. Ни одни слова этого бренного мира не смогут уместить в себе все то, что питает к Юнги Хосок. — Хосок. Хосок вопросительно мычит, трется щекой о нежную кожу и млеет от незатейливой ласки. — Поговори, наконец, с Чимином, — просит Юнги, встречаясь с поднявшим голову Хосоком взглядом. — Я не хочу, чтобы мои близкие люди так и не помирились. Хосок подтягивается на руках выше, теперь его лицо аккурат напротив лица Юнги. — Хорошо, нежный, — горячим поцелуем в прохладный лоб. — Я поговорю с ним и постараюсь сделать все правильно.

***

— Мы с Юнги собрали всех вас здесь, чтобы сообщить важную новость, — говорит Хосок, стоя посреди зала в доме Мин и оглядывая каждого члена семьи, обнимая Юнги за талию: на длинном диване сидит Лиен, одним боком прижимающийся к Джунги, а вторым к Шиу. На самом краю разместился настороженный Чимин вместе с Чонгуком, который впервые за все их общие сборы предпочел компанию не Тэхена, в данную минуту опечаленно сидящего чуть поодаль на табурете и старающегося не смотреть на Чонгука. Самая настоящая дикость видеть этих двоих порознь, а не прилипающих друг к другу. И всех присутствующих возникшее между Тэхеном и Чонгуком разногласие расстраивает едва ли не меньше, чем самих Тэхена и Чонгука, чувствующих себя никак из-за случившегося. Страдают. Мучаются. Но Тэхен пообещал дать им время. Два года, а там видно будет. — Мы с Юнги ждем волчонка. И до этого тусклые глаза родителей и братьев от легшей на их семью тени проясняются. В их радужках, окрасившихся цветами, вспыхивают звезды надежды на благоприятные перемены. И первым, конечно же, не сдерживается их простой-препростой Чимин, мигом забывающий все обиды, вскакивающий с места и сгребающий в свои маленькие объятия Юнги вместе с Хосоком: — Поздравляю, Юнги, поздравляю, Хосок. Остальные сидят, и постепенно не только их глаза источают радость — лица испещряются веерами морщинок счастья, уголки губ вздымаются ввысь, растрогавшийся Шиу смело пускает слезы, принимая от ласково улыбающегося Лиена утешения, а Тэхен не сдерживается: воровато поглядывает на такого нежного и красивого Чонгука, наконец-то не выглядящего зажатым. Юнги, гладящий Чимина по волосам, незаметно, но ощутимо пихает зажмурившегося Хосока в бок и многозначительно кивает на Чимина. Хосок, собираясь с духом, легонько отстраняет Чимина и наклоняет голову, чтобы смотреть в глаза. — Чимин, — недолгая заминка, дабы избавиться от дрожи в голосе. — Мы можем поговорить? Будто весь мир замирает в ожидании долгожданного, затаив дыхание… Чимин расплывается в яркой улыбке, в которой может только он один: — Я думал, ты уже не предложишь. …а затем облегченно выдыхает: на одну головную боль стало меньше. Чимин и Хосок не просят оставить их наедине: рядом с семьей легче, спокойнее. Так, как есть, остаются на местах, и Хосок чувствует еще большую уверенность, когда не отходящий от него Юнги кладет на его напряженную спину свою небольшую ладонь и водит ей в поддерживающем жесте. Хосок так ему благодарен за это, сил нет. — Я не должен был на тебя кричать, — решительнее продолжает Хосок. — Да, — довольно кивает Чимин. Юнги тихо прыскает в кулак. — И не должен был обесценивать твои чувства к Намджуну. На этих словах прыть Чимина испаряется. Его кожа, начиная с шеи, покрывается рваными красными пятнами, а в горле пересыхает от неловкости. Такая реакция вызывает на чужих лицах искреннее недоумение. — На самом деле, — откашливается Чимин, почесывая горящее ухо. — Я тогда соврал по поводу чувств к Намджуну. Он мне не нравится, — тише добавляет. В помещении воцаряется гробовая тишина, можно услышать, как за окном щебечут маленькими стайками перелетающие с ветки на ветку соловьи, собирающиеся в скором времени покинуть их земли и вернуться следующей весной. — Значит, — очухивается первым Хосок. — Ты не думал о том, чтобы в конце лета уйти в его стаю? Молчание Чимина подозрительно затягивается для того, кто врал о своих светлых чувствах. — Не уверен, — глаза в непонятном страхе бегают туда-сюда. Никто в разговор не вмешивается и не напоминает о своем присутствии. — Как так? — хмурится Хосок из-за неопределенности Чимина, но не давит. Чимин не хотел рассказывать, но другого выбора не остается и поэтому он, словно зверь, загнанный в ловушку без путей отхода, сдаваясь испускает из груди горячий воздух, прежде чем снова встретиться с внимательными глазами Хосока. — Думаю, мне придется уйти, — медленно говорит Чимин и поворачивается лицом к остальным членам семьи, виновато улыбаясь. — Я вам не говорил, но мы с Намджуном вместе охотились, а сегодня это увидел Унен, значит, в скором времени и Ду обо всем узнает, если не уже, поэтому, — Чимин останавливается, восстанавливая дыхание и готовясь озвучить не самый приятный для родни итог. — Я лучше уйду сам, чем позволю меня выгнать Ду. — Духи, — сокрушенно шепчет Шиу, раздосадовано качая головой. Чимин боялся, что увидит в глазах самых близких людей разочарование и неприятие — тогда бы не так больно было покидать родные края, но он смотрит на каждого, и кроме всепоглощающей тоски от предстоящей разлуки и непоколебимой любви не замечает ничего, что могло бы заставить Чимина усомниться в том, что его семья — самая лучшая. От этой простой истины веки начинает щипать от подступающих слез. — Ду не посмеет тебя прогнать, — уверенно заявляет Тэхен, своими словами вынуждая прижимающего к груди ноги Чонгука плотно сомкнуть губы. Чонгук Тэхена не видит. А если бы мог, то, как Чимин, беспрекословно бы поверил его словам вопреки всем законам. — Поэтому не думай о Ду, Чимин, — и вроде бы все адресовано Чимину, да только взгляд направлен далеко не на него, а на омегу, долгие недели от него прячущегося, отпирающегося, не подпускающего ближе. — Решай сам, как велит твое сердце. — Да, Чимин, — соглашается со словами Тэхена Лиен, нисколько не злясь на альфу, буквально дающего Чимину разрешение покинуть стаю, что должны делать исключительно родители. Но в их семье настолько крепкие отношения, что Лиен и Джунги ни в коем случае не стали бы препятствовать решениям сыновей. И Тэхен это прекрасно знает. — Если тебе хорошо с Намджуном и ты понимаешь, что с его уходом ты потеряешь часть себя — неважно, нравится он тебе или нет, то иди с ним. — Ты всегда сможешь вернуться, — вставляет свое слово Джунги. — А мы всегда будем тебя ждать. Чимин несдержанно всхлипывает, растирая по впалым щекам раздражающие нежную кожу слезы: — Спасибо вам всем большое, — воет Чимин, теперь налетая на посмеивающихся родителей с объятиями. — Я рад, что именно вы моя семья. — А мы рады, что именно ты наш сын, — целует Чимина в макушку Лиен.

***

Прохладный ветер нещадно бьет в лицо, норовит пробраться под теплые одежды и обнять своими холодными лапами, остудить прогретую за жаркое лето кожу. Чимин долго прощается с семьей, нисколько не смущаясь присутствия Ду, находящегося будто не со всеми, пока Сокджин сам разговаривает с Намджуном. — Если тебе здесь будет плохо — дай мне знать, я сразу же примчусь к тебе и заберу домой, — тихо говорит Намджун, грея в своих руках замерзшие ладони Сокджина. Сокджин коротко улыбается и безнадежно качает головой: — Хватит, Намджун, мне здесь хорошо, — сладкая ложь легко слетает с пухлых чувственных губ, надеясь наконец убедить дотошного младшего брата. Намджун обессиленно вздыхает. Была бы его воля — остался, но отец ждет, и Намджун чуть ли не разрывается на части. Не хочет он оставлять здесь Сокджина. И даже наличие заслужившей доверие семьи Мин не успокоит его изведенную душу. Его грациозный и нежный старший брат, на Юге светящийся изнутри своей безупречной красотой, здесь сильно изменился и, отнюдь, эти изменения Намджуна совсем не радуют: широкой улыбки на родном лице он не видел уже давно. Но Сокджин все равно ничего не расскажет — Намджун это понимает и не будет дальше лезть. Только надеется, что Сокджина не дадут в обиду в отсутствие Намджуна и продолжат как следует заботиться, чтобы эта красота никогда не увядала. Иначе Намджун это не переживет. Намджун исподлобья смотрит на равнодушного Ду, в очередной раз предупреждая не сметь и голоса на Сокджина повышать. Узнает, найдет, живого места не оставит и не посмотрит на Тэхена, который потеряет последнюю родную кровь. Намджун за семью горой. Теперь она стала больше, пусть и Чимин об этом не осведомлен, для Намджуна этот омега стал таким же значимым, как старший брат. — Мы любим тебя, Чимин, — растирает плечи буквально прилипшего к нему сына Лиен. — Мы никогда от тебя не откажемся. — Лучше бы отказались — тогда бы мне было легче уходить, — договаривает и тут же получает сильную затрещину от сердитого Юнги: — Думай, прежде чем говорить. — Ну, правда, — ноет Чимин, накрывая ушибленный затылок ладонью. — Как я могу вас оставить? — Просто, — закатывает глаза Юнги, притягивая к себе Чимина и крепко обнимая. — Ты никогда себя не чувствовал частью этой стаи. — Юнги! — возмущенно вопит Чимин. — Молчи, я говорю, — строго шипит Юнги, утыкая лицо брата в свою шею, чтобы больше не перебивал. — Но появился Намджун, рассказавший тебе о другом месте, и твои глаза загорелись, Чимин. Ты должен уйти. Может, твой настоящий дом совсем не здесь и не с нами. Чимин обиженно поджимает губы, но больше ничего в протест не говорит. Отчасти, Юнги прав. С ним не поспоришь. — Я буду по всем вам скучать, — отстраняясь от Юнги, возвращающегося обратно под согревающий бок Хосока, оглядывает провожатых, надеясь, что не в последний раз видит любимые лица своей семьи, задерживаясь на одном. — Особенно по тебе, Чонгук-и, — тянет гласные Чимин, заключая в кольцо из своих рук Чонгука, стоящего с непроницаемым выражением лица. — Мой дорогой младший братишка. Береги себя, пожалуйста. Чонгук некрепко обнимает Чимина в ответ, вдыхая поглубже запах запредельно сладкой черники, от которой голова болит, но сейчас так все равно. Чонгук ей дышит, запоминает и до конца поверить не может, что вновь услышит ее совсем не скоро. — Чимин, — неуверенно зовет Намджун, подходя со спины. — Нам пора. — Позаботься как следует о нашем сыне, Намджун, — просит Лиен, держащийся с Джунги за руки. — Он у нас мерзлячий мальчик. — Обязательно, — кивает Намджун. — На Юге он никогда не познает холода. — Тогда я спокоен, — прикрывает веки Лиен, чуть заваливаясь на подставленное плечо крепко держащего Джунги. Последним Чимин обнимает Тэхена, стоящего все также одинокой фигурой, не имеющей возможности согреть немного покрасневшие ладони Чонгука. — Прости меня, Тэхен, — искренне проговаривает Чимин. — Не переживай об этом, Чимин, — добро говорит не держащий зла Тэхен, с тоской рассматривающий утеплившегося Чонгука. — Рано или поздно это должно было произойти. — Не сдавайся так просто, — молит чувствующий вину Чимин, сильнее сжимающий Тэхена в своих объятиях. — Не отступайся от Чонгука. — И не думал, — заверяет Тэхен, треплющий Чимина по разлохматившейся от ветра макушке. — Я добьюсь его. Чимину немного, да становится легче от этих слов. Он, не заставляя больше ждать Намджуна, подходит к альфе и кивает ему, тем самым давая понять, что он готов. Чимин не оборачивается, когда уходит, и крепче закусывает нижнюю губу, чтобы ни одна слезинка не скатилась по лицу — иначе точно не сможет уйти. — Пусть лесные духи всегда будут с вами и защитят от всех бед, — вслед удаляющимся спинам дает напутствие Чонгук, смотря перед собой. — Хорошей дороги. Впереди плачущая дождями осень, а за ней долгие месяцы суровых вьюг.