Слепой волчонок

Два года спустя

— За последние два года к тому дереву стало больше ходить волков. Ты все еще думаешь, что никаких духов не существует? — спрашивает возмужавший Унен у сидящего на диване Ду, бездумно глядящего в окно. На улице все белым-бело, мороз и суета после ночного снегопада, завалившего толстым слоем крыши домов и вытоптанные тропинки, которые все члены стаи заново раскапывают. — Я не знаю, — без единой эмоции на лице отвечает Ду, за два года неимоверно сильно уставший от всего: от с трудом проглоченной еды, от чужих боязливых взглядов, что-то ожидающих, но еще больше от вопросов, на которые он не может дать ответы. Как со своим статусом справлялся отец? Неужели таки все-все знал? Ведь сколько Ду его помнил, не было такого, чтобы тот оставил кого-то без ответа. Он знал все и про всех, в то время как Ду, глубоко зарывшийся в свои переживания, не знает ничего. Он не может уделить должного внимания приходящим к нему с просьбами членам стаи, просто потому что сам нуждается в помощи, и его не волнуют проблемы других, когда у самого внутри кошмарный беспорядок. До Ду доходят разговоры, из чужих уст все чаще можно услышать чужеродное «духи» разной интонации, чего не было прежде. Ду понимает, что что-то происходит, да еще и то, что не поддается его контролю, и это неимоверно сильно злит, но эту злость перекрывает нечто весомее — чувство беспомощности. Ду не знает. И это еще больше сводит с ума. — Посмотрим, — в очередной раз откладывает на потом. Просто не справляется. — Пока не до этого, — говорит, чувствуя приближение грядущих перемен.

***

Быстрый решительный шаг вздымает ввысь россыпь снежинок, прилипающих к одежде. Играющие в догонялки волчата шустро разбегаются по сторонам, в страхе поджимая уши, хорошо чувствуя чужое настроение того, к кому лучше сейчас под руку не попадать. Уроет. Тэхен в дичайшей ярости. Его ноздри широко раздуваются в праведном гневе, а крепко сжатые до побеления костяшек кулаки нестерпимо чешутся. Тэхен в три широких шага преодолевает расстояние от ступеней, поднимающихся на крыльцо до двери и бесцеремонно заходит в дом Ду, громко отворяя дверь и сразу же врезаясь налитыми кровью глазами на того, кого никогда не желал бы видеть не то, что в доме — даже рядом с границами их стаи. — Что вы здесь делаете? — гаркает Тэхен, привлекая к себе три взгляда, один из которых немного напуганный. Сокджину, сидящему рядом с Ду напротив Енджэ — вожака северной стаи, приходится впервые видеть такого Тэхена. Такой Тэхен — от которого волнами исходит жар, грозящейся испепелить все на своем пути, наводит самый настоящий страх. — Тебе следует успокоиться, Тэхен, — советует поднимающийся со своего места Ду. Он подходит к до предела напряженному Тэхену и грубо хватает того за плечо, в ответ получая угрожающий взгляд переливающихся опасным янтарем глаз. — Уйди, — зло шипит Тэхен, смотря в глаза сопротивляющегося брата. — Я сейчас не с тобой разговариваю. — Ты ворвался в мой дом. Я твой вожак и ты не имеешь права себя так вести, тем более в присутствии гостя, — тихо, только чтобы было слышно Тэхену, проговаривает Ду и отходит на шаг, когда Тэхен раздраженно сбрасывает с себя его руку. — Присаживайся, — уже громче говорит Ду и указывает на диван, где сидит не подающий звука Сокджин. — Я постою, — рычит Тэхен и, складывая руки на груди, подпирает плечом деревянный косяк, служащий проходом в просторный зал. Ду, не желая больше тратить время, садится на место, довольный тем, что Тэхен немного, да утихомирился. — Еще раз повторяю: что вы здесь делаете? — прожигая глазами пожилого альфу, чьи волосы серебряными ручьями спадают на сутулые плечи, а в тусклых зеленых глазах затаилась невысказанная печаль. Восток с Севером не связывает абсолютно ничего. Они никак не контактируют, у них нет никаких договоренностей. Вековые напряженные отношения, причину которых Джихун так и не рассказал, но, Тэхен думает, что не просто так одни стаи недоверчиво относятся к другим, что не просто так отец с особой тщательностью защищал северные границы. Для этого должен быть весомый повод. А Ду взял и так просто позволил проникнуть на их территорию чужаку из стаи недоброжелателей? Уму непостижимо. — Меня зовут Им Енджэ, — еще раз представляется старик, не вставая с низкого кресла. — И я пришел за своим сыном. Тэхен непонимающе хмурится и переводит выжидающий взгляд на брата. — Это отец Чонгука, Тэхен, — повернувшись из-за плеча, поясняет Ду. Сердце Тэхена ухает куда-то в пятки, уши закладывает. Он получше вглядывается в черты лица новоприбывшего, отказываясь находить в нем какие-либо сходства с его Чонгуком. Нет-нет-нет. Как у этого волка, оставившего своего сына девятнадцать лет назад на попечение леса, хватило наглости заявиться на их территорию, сидеть в их доме и требовать того, кого сам бросил, обратно? Тэхен чувствует, как только было успокоившийся прилив гнева накатывает с новой силой. Сейчас Тэхен делает для себя вывод: не важно, какие были мотивы у Джихуна держать северян на расстоянии, у Тэхена он один и очень веский — уберечь Чонгука от этой грязи, смеющей еще называть Чонгука сыном. Какое Енджэ имеет на это право? Неужели ничего внутри не екает об абсурдности его поступка? — Позвольте мне все объяснить, — откашливается Енджэ и боится лишнее движение сделать в присутствии Тэхена, душащего своими сгустившимися феромонами, но не собирающегося их брать в узду. Он даже забывает, что в комнате еще находится Сокджин, которому, наверное, нехорошо. В нем буйно кипит злость на того, кто от страха нормально и слова из себя выдавить не может. Жалкий трус. Других слов Тэхен подобрать не может. Поэтому Енджэ даже за остывающей чашкой чая не тянется, чтобы смочить горло — нечего еще больше злить зверя. — Девятнадцать лет назад у нас с супругом родился долгожданный первенец, но, к разочарованию всей стаи, слепым. Мы не могли его оставить и потому решили подкинуть к вашим границам, потому что знали, что Джихун не сможет оставить осиротевшего волчонка одного в лесу, — Тэхен злорадно хмыкает, закованный в кандалы чистейшего бешенства и не обращает внимания на укоризненно брошенный взгляд со стороны Ду. Тэхен может представить дальнейший ход событий. — Но с тех пор мой муж больше ни разу не смог забеременеть, — и не ошибается. Справедливость существует и каждый за свои ошибки получает по заслугам. — Сейчас наша стая переживает не лучшие времена. Мы терпим притеснения от западников. И единственный шанс спасти нас… — Нет, — резко прерывает широко распахнувшего веки Енджэ Тэхен, не собираясь дослушивать чужой бред. — Тэхен, — низко рокочет Ду. Но как же Тэхену на него все равно: — Во-первых, Чонгук не ваш сын. Никогда им не был и не будет, — отталкиваясь от рамы, подходит к потерявшему дар речи Енджэ Тэхен. — Во-вторых, Чонгук член нашей стаи, а не вашей, — становится напротив сжимающегося альфы, убирая кулаки в карманы теплых штанов. Ду никаких действий не предпринимает, но наготове. Бесстрастный Сокджин старается не делать слишком глубокие вдохи, дабы не стало плохо от переизбытка альфьих феромонов. — Ну и, в-третьих, — наклоняется, пытая одним острым взглядом. — Чонгук не игрушка. Он живой человек и выдавать его за западного тирана, обрекая на мучения — совсем не благое дело, как вы, видимо, считаете. Енджэ тяжело сглатывает и первый отводит взгляд, не выдерживая такого сильного давления. Тэхен отстраняется с удовлетворенным выражением лица: — Ничего не говорите в свою защиту. Другого я и не ожидал, — кивает Тэхен своим же словам. — Вы трус, беспокоящийся всю жизнь лишь о своей шкуре, — режет правдой Тэхен, не переставая воздействовать на низко опустившего голову Енджэ. — Тэхен! — рявкает вскакивающий с места Ду. Сокджин морщится от громкого звука, потирая гудящие виски. — И мы вам не отдадим Чонгука, — твердо уверяет Тэхен, переводя строгий взор на пышущего гневом Ду. Тэхен войну развяжет — но Чонгука ни за что не позволит забрать. — Его дом здесь. Был, есть и будет. А теперь проваливайте. Енджэ, не дождавшись слов одобрения Ду, вываливается из дома, не проронив ни слова. Ду стремительно сокращает расстояние между собой и Тэхеном и со всей дури ударяет Тэхена в скулу, не стесняясь Сокджина, открывающего свой любимый веер и отворачивающегося, дабы не видеть коробящую тело сцену. Тэхен сглатывает слюну с металлическим привкусом и вытирает тыльной стороной ладони кровь с лопнувшей нижней губы. Тэхен сдержанно проводит по пострадавшему месту языком, приводя дыхание в норму, только бы не дать Ду не менее сильный ответ. Останавливает Сокджин, размахивающий веером посреди зимы в зале, где стало нестерпимо душно от палящего камина и агрессивных всплесков сильных феромонов. На глазах этого ни в чем не виноватого омеги совсем не хочется размахивать кулаками. Как жаль, что Ду не поддерживает мнения Тэхена. Ни в чем. — Ты что творишь, Тэхен? — орет разъяренный Ду. На его лице играют желваки, а широкая грудь тяжело вздымается. Все. Все в очередной раз выходит из-под его контроля. — Это ты что творишь, — Тэхен, несмотря на кипящее негодование, контролирует свой голос, не переходящий на крики. Молчаливо все выносящего Сокджина не хочется нервировать еще больше. — Серьезно спокойно выслушал бы его и отдал Чонгука? — Выслушал бы, — цедит Ду, то сжимая, то разжимая пальцы рук. — Это был не твой разговор, ты проявил неуважение к моей семье и к нашему гостю, — Тэхен плотно сжимает губы. Его скулы напрягаются сильнее, когда Ду становится еще ближе. — И если нашей стае будет угрожать опасность, то я отдам Чонгука, — вкрадчиво и тихо. В янтарных зрачках Тэхена мелькает опасный всплеск. — Предашь своего состайника? А в ответ громкий смех, от которого по телу Тэхена проходится рябь и больше ничего. Он давно разочаровался в старшем брате, дальше некуда. — Он никогда не был нашим, Тэхен, — отсмеявшись, безумно улыбается Ду, стирая с глаз выступившие слезы. Верно. Чонгук никогда не был их. Он всегда был Тэхена. Для него и его. Но Тэхен, похоже, надеялся, что за два года в Ду что-нибудь поменяется. Напрасно. — Я не позволю его забрать, — коротко сообщает Тэхен, прежде чем развернуться и уйти. Ему нужно остыть. — А это уже не тебе решать, брат, — недобро скалится Ду, смотря в закрытую входную дверь. Обеспокоенный предстоящими событиями Сокджин косится на Ду.

***

Большой волк с иссиня-черной шерстью несется сломя голову, разгоняя вокруг себя белые снежинки, моментально тающие от соприкосновения с горячим телом. В янтарных глазах бушует разожженное чужими словами пламя и Тэхен пытается его потушить, разгоняясь и ломая крупным телом сухие ветки замерзших кустарников. Прошло два года, следующей весной Чонгуку уже исполняется двадцать, но отношения между ним и Тэхеном остались неизменные: Тэхен к нему шаг — Чонгук два назад. Тэхен ему в непрошедших с годами чувствах признается — Чонгук закрывает уши и отказывается слышать что-то подобное. Любые попытки обнять или взять за руку обрываются на корню. Чонгук мучает. Не только Тэхена — но и себя тоже, проводя одинокие болезненные течки. Лиен даже может не сообщать о них: привязавшийся к Чонгуку пуще прежнего с вынужденной разлукой внутренний зверь Тэхена теперь сразу же ведет себя неспокойно, если его потенциальной паре нехорошо, а Тэхен бросает все свои дела и мчится к страдающему Чонгуку. Не в дом — там его ноги давно не было. Предоставляет Чонгуку место, где омега сможет от него, как бы это больно не звучало, прятаться. Садится под окном комнаты Чонгука, да выпускает побольше своих феромонов, надеясь, что Чонгуку немного, да легчает. Не думает, что в такие моменты выглядит странно. Всем в стае известно, что младший брат вожака с самого детства таскается за одним слепым волчонком, к которому воспылал огромной любовью. А ее так жестоко отвергают. Иногда Тэхен собирает на себе жалостливые взгляды, на которые не обращает внимания. Жалость ему точно ни к чему. Он уверен в своих чувствах. Он уверен в чувствах просто боящегося Чонгука, глупо решившего, что, жаля Тэхена своими колкими речами, что, выстроив между ними забор и подождав какое-то время, любовь пройдет. Любовь, которой следующей весной исполнится двадцать лет. Такая из сердца не выводится. Она отпечатывается навечно, разрастается благоухающим плющом и либо нежно щекочет внутренности, либо сдавливает их, душит, убивает. Другого исхода нет. Но смерть совсем не пугает Тэхена. Ему не страшно быть нелюбимым Чонгука, как омега уверяет себя и всех вокруг. Гораздо страшнее быть для него никем. И пока Чонгук изо дня в день сопротивляется мягким нападкам Тэхена, пока каждый день обнажает свои вылезшие клычки, яро отпирается, показывает свои истинные эмоции и переживания, плохо скрываемые за язвительными словами, Тэхен будет бороться за них двоих. Иначе им не быть.

***

Сокджин тихо заходит в дом Лиена, зная, что здесь может спать один непоседливый волчонок, оставленный на попечительство дедушки, пока его родители занимаются своими делами. Сокджин уж не знает, как так вышло, но он сблизился с семьей Мин. Наверное, это следовало ожидать регулярно захаживавшему к Лиену за едой Сокджину, но, все же, он испытал приятное удивление, когда внезапно понял, что слишком хорошо знает доброго Лиена, заботливого Джунги, строгого Юнги, мягкого Хосока, задумчивого Чонгука и решительного Тэхена, который пусть и редко, но приходит к своей второй семье и помогает по хозяйству, успевая при этом что-нибудь сказать бухтящему на каждое его слово Чонгуку. Но, несмотря на тесные отношения и чужую открытость, Сокджин не может ответить тем же. Не может поделиться своей болью, с которой свыкся. Он омега лишившегося рассудка вожака, о чем догадываются немногие, но благоразумно молчат, ведь если все узнают, что в стенах дома Ду может спокойно накричать на Сокджина ни за что, ударить, если Сокджин выглядит слишком подозрительным, то эта весть может дойти и до Намджуна. А тот не побоится развязать войну за униженную честь старшего брата. Сокджин не должен этого допустить. Истерзает сам себя, но сохранит мир над головой своих земляков и восточных волков, за два года ставшими не менее родными. Вопреки всем опасениям снимающего с себя шубу Сокджина волчонок совсем не спит. Маленький, но такой активный омежка Ынхек белым комком врезается в ноги пошатнувшегося от ощутимого удара Сокджина. Сокджин распахивает веки от неожиданности, опускает на Ынхека голову и сразу же попадает в плен лучистых зеленых глаз. Этот омежка перенял все внешние качества Хосока, который, впервые взяв сына на руки, пообещал, что не позволит ни одной живой душе обидеть его крошку из-за непохожести на других, вызвав на лице измотанного после тяжелых родов Юнги счастливую улыбку. У их Ынхека будет совсем другой путь, отличный от Чонгука и Хосока. — Здравствуй, чудо, — треплет Сокджин Ынхека по невероятно пушистой шерстке, получая в ответ одобрительное тявканье. Сокджин поднимает ластящегося волчонка на руки и проходит на кухню, где за столом перебирает засушенные травы Чонгук, а Лиен копошится у печи, отгоняя от себя привязавшегося Юнги, которому следует больше отдыхать. — Здравствуйте, — улыбается столь домашней картине Сокджин, обращая на себя внимание. — А где альфья часть семьи? — Здравствуй, Сокджин, — в унисон отвечают омеги. — На улице убирают снег, — отвечает Юнги, по появившейся вновь с первой беременности привычке кладя ладони на аккуратный округлый живот, собирая ими несильные пинки их второго с Хосоком волчонка. Первый, завидев любимого папочку, начинает елозить в руках Сокджина. Юнги, поняв желания Ынхека, подходит к Сокджину и с жалостью чешет подающегося под пальцы волчонка за ушком. — Прости, ягодка, но папа не может взять тебя к себе, — звонко чмокает опечаленно поскуливающего сына в мокрый нос. — Иначе дедушка будет ругаться, а я и так от него огребаю, — шепотом поясняет, чтобы занятый Лиен не услышал. — Хорошо, что ты пришел, Сокджин, — довольно говорит Лиен, стирая тряпицей скатывающийся с лица пот. — А то Юнги тут ходит, под ногами мешается, с тобой хоть сейчас сядет поговорит. — Папа! — обиженно тянет Юнги, дуя нижнюю губу. Хорошо распознающий настроение родителей Ынхек зря не теряет время: чуть приподнимается и лижет розовым языком по румяной щеке Юнги, как бы утешая, из-за чего Юнги, любовно улыбаясь довольному волчонку, решает целиком и полностью заняться сыном, нуждающимся в нем, раз папа отказывается от помощи. — Иди ко мне, моя пушиночка, — пропевает Юнги, намереваясь забрать Ынхека из рук Сокджина, да вот только тот так просто не поддается, и теснее прижимает к себе раззадоренного омежку, забавляясь с растерянного лица Юнги, которому не хотят давать его же ребенка. — Присядь, Юнги, я посажу тебе его на колени, — успокаивает было напрягшегося Юнги, беспрекословно выполняющий чужую просьбу — садится рядом со сосредоточенно внюхивающимся, ощупывающим и избавляющимся от побуревших частей лечебных растений, проверяя их на свежесть. Сокджин аккуратно передает Ынхека точно из рук в руки. Ынхек моментально прижимается к теплому животу Юнги, сворачивается комочком на самых удобных в этом мире ногах и затихает, пригретый ласковыми руками папы. У Сокджина от столь милого единения в груди разливается приятный жар. — Сокджин, ты же пришел не просто так? — догадывается Лиен, вынимающий из печи вкусно пахнущий мясной пирог. Сокджин, встряхивая головой, промаргивается и поворачивается к отламывающему кусочек пирога Лиену, пробующему свое вкусное творение. — Ты пришел с какими-то вестями? — поддерживает разговор Юнги, как и папа, и все в их стаи, осведомленный о внезапном госте с севера. И только один Чонгук молчит, чтобы наверняка не ошибиться и не надеяться на одни нюх и пальцы, пробующий потемневшие листья на вкус. Сокджин тоже присаживается за стол и с благодарной улыбкой принимает от Лиена небольшой кусок пирога, прежде чем начать рассказ про сбежавшего Енджэ и ссору между Ду и Тэхеном. С каждым произнесенным словом Юнги ближе придвигается к Чонгуку и инстинктивно прижимает к себе, будто бы защищая и показывая, что никому своего младшего брата не отдаст. Лиен тоже обеспокоенно хмурит брови. А Чонгук ведет себя так, будто речь вообще не о нем идет. Спокойный, размеренно совершающий каждое действие. Он словно сидит в своем мире и не слышит ничего, что происходит вокруг. Так думают другие. Но лишь сам Чонгук знает, что от одного упоминания единственного имени у него незаметно дергаются пальцы, забывшие грубость чужой кожи, которой так давно не касались. От одного имени дыхание становится тише, а слух острее, дабы не пропустить ни одно слово, связанное с ним. Чонгуку все равно, что у него откуда-то появился отец, бросивший почти двадцать лет назад. Все равно, что этот так называемый отец хочет его отсюда забрать ради совершения свадебного обряда с вожаком западных земель, о которых Чонгук ни слухом ни духом. Не все равно на непредсказуемого Тэхена, неизвестно что решившего сделать после неприятного разговора. Где этот тревожащий сердце Чонгука альфа сейчас? Чонгук его не слышал с самого утра. К каким выводам Тэхен успел прийти? Хочется, чтобы он появился прямо здесь и сейчас, чтобы Чонгук сказал ему очевидное, но громкое для Тэхена: «Я никуда не уйду» и чтобы Тэхен не совершал глупости, ведь Чонгук и правда не уйдет, его дом здесь, рядом с… Сердце. Настырное и непокорное сердце ни в какую не хочет мириться с голосом разума, твердящим, что не Тэхен его дом. Хотя с каждым прожитым днем, в котором Тэхен получает от Чонгука не самые хорошие слова, ранящие и самого Чонгука, омега понимает, что не справляется. Что чувства, которым он на протяжении двух лет наступает на горло, отчаянно вырываются и с последующим днем раздуваются все больше и больше, а потом тогда, когда Чонгук не будет ожидать, взорвутся и холодным потоком обвалятся на его трещащую от самого себя голову. Какой же Чонгук наивный. Всю жизнь от этого страдает, но продолжает таковым быть: думал, что, отвергнув чувства Тэхена, и сам от них избавится, что с разлукой от них не останется и следа, и как он ошибся. Все вышло с точностью наоборот. Чонгук вырос. А вместе с ним и его поселившаяся глубоко в сердце любовь. Любовь к самому близкому по духу человеку. Она не вытравилась. Не исчезла. Сколько бы Чонгук не пытался, сколько бы сам себя не обманывал, но даже борющаяся с доверчивым сердцем голова осознает, что Тэхена, такого чуткого, внимательного, заботливого и нежного разлюбить невозможно. Чонгук ему грубость, а Тэхен с охоты приносит для него самый жирный кусок мяса. Чонгук ему жалуется, что запаха слишком много, а Тэхен весь вечер потом под окнами сидит, каким-то образом понимая, что его запаха не много, а мало для тоскующего по лесу Чонгука. Омега редко стал ходить к ели, где без Тэхена Чонгук стал ощущать непривычную пустоту в груди и никакого облегчения. Духи негодуют, их голоса изредка нашептывают любимому ребенку прийти. Зовут и зовут, зовут и зовут, а Чонгук просто не может. Ему одному не так. Только когда совсем невмоготу слушать жалобные завывания, сдается. Смельчаки, прознавшие о том, что духи разговаривают с Чонгуком и могут якобы рассказать будущее, без стеснения наведываются к Чонгуку с просьбами спросить и об их судьбе, о том, кто им предначертан. Чонгук на такое устало вздыхает, повторяя из раза в раз одно и тоже: он не знает имен, не знает времени, духи лишь ставят перед фактом, будет счастье или нет, все ли преграды преодолены, или уготовлены еще препятствия. Только о самом Чонгуке молчат. Либо наказывают так за неповиновение, либо не в их силах рассказывать служителю духов об уготовленных подношениях жизни, когда он должен жить исключительно сегодняшним днем. В этом Чонгук согрешил. И неимоверно сильно страдает. Входная дверь шумно открывается, впуская в дом морозный воздух, пахнущий хвоей. Из ослабших рук Чонгука вываливаются травы, сердце неистово бьется, но Чонгук, вместо того, чтобы приложить ладони к груди и заглушить звук своих чувств, вдруг вцепляется в обнимающего его Юнги. Потому что этот дом — крепость Чонгука, куда Тэхен долгие годы не прорывался, позволяя Чонгуку иметь то место, где Тэхен точно не сможет потревожить. Но теперь убежище Чонгука пало, а это значит, что и забору между ним и Тэхеном недолго осталось. Шаги Тэхена твердые, целеустремленные. Он знает, зачем пришел. Юнги успокаивающе гладит по плечу, а проснувшийся от прихода чуть ли не самого любимого волка Ынхек моментально оживляется, звонко тявкая. Действительно, и чего это Чонгук так распереживался? Это же Тэхен, который сам себе руку отрежет, но никогда не причинит слабым вред. А уж Чонгуку — тем более. И подтверждает это, когда останавливается напротив сидящего к нему боком Чонгука и, сев на колени, прижимается лбом к углу стола, тяжко вздыхая. Все замолкают, не издают ни звука, даже Ынхек, уловивший повисшее на кухне напряжение, перестает активничать и обратно ложится к папе, любопытно хлопая все-все понимающими глазами. — Гук-а, — нежно-нежно и так устало, что Чонгук невольно и сам ощущает эту тяжесть. Он понимает Тэхена. Он сам живет с таким грузом. Лиен собирает для поднимающегося с места Сокджина котомку, Юнги отворачивается, не в силах смотреть на такого Тэхена, но Чонгука от себя не отпускает, дарит ему необходимую поддержку. — Пойдем со мной, — тихо зовет Тэхен, невозможно влюбленными глазами смотря на низко опустившего голову Чонгука, прячущего лицо за спадающими волосами. Самые настоящие мучения: видеть Чонгука, слышать его, но не иметь возможности коснуться. От столь невинного желания у Тэхена сводит пальцы на руках. — Нет, Тэхен, — строго, уверенно, без сомнений. Тэхен уже и не вспомнит, когда в последний раз слышал от Чонгука трепетное и полное нежности «Хен-а». Весь трепет и нежность запрятаны за семью засовами. Тэхен их непременно откроет. — Это был не вопрос, Чонгук, — спокойно объясняет Тэхен. — Какое-то время я хочу, чтобы ты пожил у меня, пока вся ситуация не уладится. Иначе я себе места не найду. — Тэхен, — в очередной раз пытается Чонгук, но его прерывают, все также, мягко, без грубости: — Я переживаю, хороший. Я ни о чем больше не прошу. Это все на время, пока я не буду уверен, что тебя никто отсюда не заберет, — выжидает что-то. Чонгук сидит неподвижно, Юнги гладит Ынхека, Лиен с поджатыми губами смотрит на детей из-за спины, а Сокджин, тихо поблагодарив за еду, уходит. — Ради спокойствия всей семьи, — добавляет, никого, кроме Чонгука, не замечает. «Ради моего спокойствия.» — Хорошо, — скрепя сердце, соглашается Чонгук, слыша со стороны Тэхена облегченный выдох. Легче согласиться. Ведь если Ким Тэхен что-то решил сделать, то он этого добьется. Кому, как не Чонгуку знать? За два года дом Тэхена ничуть не изменился. Он словно замер на это время вместе с не сдвигающимися отношениями между Тэхеном и Чонгуком. Ждет второго хозяина. Здесь хорошо, тепло и пахнет Тэхеном. Чонгук не чувствует изумления от отсутствия тревоги. Так и должно быть. Рядом с Тэхеном Чонгук никогда ни о чем не беспокоился. И если Чонгук как-то легко смирился с тем, что несколько дней придется пожить с Тэхеном, и ради собственного благополучия на время принимает спокойствие своего зверя рядом с родным человеком, то Тэхен, наоборот, испытывает толику нервозности: впервые за два года Чонгук снова оказался здесь, в его доме и будет спать в его постели. На диване в зале Тэхен сам ляжет — Чонгука туда ни в коем случае не положит, как только Чонгук ни будет противиться, Тэхен его не послушает. — Кресло все в том же месте, — осторожно направляет Тэхен, стоя за спиной застывшего на пороге Чонгука. — Ты помнишь, где? Чонгук утвердительно кивает и, беспрекословно доверяя, уверенно идет туда, куда два года назад за руку вел Тэхен. Чонгук все прекрасно помнит. Но Тэхен все равно следит за каждым его шагом, и только когда Чонгук без происшествий удобно усаживается в полюбившееся мягкое кресло, Тэхен скрывается на кухне, чтобы заварить им чай. — Чонгук, — тихо зовет Тэхен, ставя на маленький столик дымящиеся стаканы. Чонгук, лениво прикрывший веки, коротко мычит. — А ты сам хочешь вернуться на Север? — спрашивает Тэхен, совсем не подумавший о том, что, может, мнение Чонгука совсем отличается от его и всей семьи. Как к этой ситуации относится сам Чонгук? — Нет, — не задумываясь, отвечает Чонгук. — Здесь моя семья, — «Здесь ты» — остается про себя. — А там никого. И Тэхена эти слова невозможно как греют. Он присаживается на диван, напротив Чонгука. — Я не позволю ему тебя забрать, — обещает Тэхен. — Я верю, — безоговорочно соглашается Чонгук, излечивая своей правдой исполосованную душу Тэхена столько же, сколько нанося новые порезы. Чонгук ему верит. — Тогда почему ты не веришь, что я не возьму в мужья омегу с Юга? — разбито спрашивает Тэхен, смотря, как Чонгук двумя замерзшими ладонями обхватывает горячий стакан с чаем. Чонгук гулко сглатывает. Ему на это нечего ответить. — Гук-а, — тянет гласную Тэхен. — Два года прошло, но я так и не пожалел о своих чувствах. Никогда не пожалею. Потому что чувства к тебе — единственное, благодаря чему я чувствую себя хорошо, а не плохо. — Не надо, Тэхен, — просит Чонгук, поджимая под себя ноги. — Это неважно. Против закона не пойдешь, как ты не понимаешь? — на грани шепота вопрошает, не представляя, что, обнажая все свои опасения, показывает и любящее сердце все-все замечающему Тэхену. — Чимин пошел против закона, и где мой брат сейчас? Ему пришлось уйти, чтобы его не прогнал Ду. — Ты же знаешь, хороший, что это не так, — ласково не соглашается Тэхен, в который раз убеждаясь, что Чонгук просто боится. Время этот страх не развеяло, значит, как Тэхен и заверял Джунги, будет делать все, чтобы его обещания не были пустыми словами. — Чимин ушел, потому что сам этого хотел. — А что, если ему пришлось соврать? Он же сказал, что не любит Намджуна. — А что, если он просто не понял, что это любовь? — Тэхен отставляет в сторону свой остывший чай. — Не думаю, что он бы ушел с альфой, если бы сам этого не хотел. Чонгук на какое-то время замолкает, отпивая немного теплого чая и довольно жмурится от любимого вкуса. Тэхен не может не улыбнуться, видя такого Чонгука. Любит его, бедового. И любить его не тягостно. Это не груз. Это ответственность, которую Тэхен давно вознес на свои выдерживающие все плечи. — Хороший, — влюбленно выдыхает Тэхен, вынуждая Чонгука покраснеть. — Подумай хоть раз в жизни о себе, о своих желаниях, а не о других. — Тэхен… — Я знаю, что для тебя самое главное — счастье других, но, Чонгук, без тебя я никогда не буду счастливым, — давит. Возможно, делает все неправильно, может, только ухудшает все между ними, но Тэхен так устал от этой каждодневной борьбы, неопределенности. Он просто хочет возвращаться в место, где его будет ждать Чонгук. Никто больше. И он знает, что Чонгук желает того же. Чонгук показал ему все свои опасения. Показал свое быстро бьющееся для Тэхена сердце. Теперь Тэхен будет совершать более решительные действия. — С тобой без толку говорить, — убежденный в одном, вздыхает Чонгук. — С тобой тоже, — убежденный в другом, вторит Тэхен. Оба упрямые, гнущие свое, ведущие бойню на протяжении двух лет, которую закончить в силах лишь третья сторона. И как жаль, что об этом им пока неизвестно.

***

Морозный ветер щиплет щеки, руки, держащие запеченную оленину с травами, мерзнут без варежек. Гису звонко шмыгает носом и перекатывается с носок на пятки у крыльца дома вожака, терпеливо дожидаясь Сокджина, чтобы вручить ему собственноручно приготовленного оленя. Долгие два года Гису не проявлял к отталкивающему его из раза в раз Сокджину знаки внимания, отчасти понимая Сокджина: Гису еще не был совершеннолетним, и такие отношения претили правильному Сокджину. Про Ду Гису не думает. Ясно, как день, что Сокджин к вожаку ничего не испытывает, поэтому, как только Гису исполнилось девятнадцать, он решил, что больше прятаться не будет. Его влюбленность с первого взгляда переросла в нечто большее, сильное, крепкое. Не выковыривающееся. Гису поднимает голову от ног, на его разрумянившееся лицо лезет расслабленная улыбка. Сокджин идет, укутанный во все теплое с головой и трогательно прижимает к груди котомку, а когда замечает чуть ли не подпрыгивающего от предстоящего разговора Гису, ускоряет свой шаг. Только вот его лицо, в отличие от Гису, не выражает никакой радости и Гису теряется. — Что ты здесь делаешь? — шипит Сокджин, тревожно оглядываясь по сторонам. Что за мальчишка! Девятнадцать лет, а головой совсем не думает. Как хватило смелости явиться сюда, на порог их с Ду дома, да еще и с подношением? Совсем страх от чувств потерял? Ду ведь если увидит… Духи! Сокджин даже не хочет думать о том, что сделает с Гису Ду. — Тебя жду, — уголки губ Гису взволнованно опускаются. — Что такое, Сокджин? — Ты должен уйти, — строго говорит Сокджин, глядя в неимоверно грустные глаза. — Прямо сейчас. — Почему ты меня гонишь? — правда не понимает, или делает вид — Сокджину непонятно. — Ты боишься Ду? — Гису, уходи, пожалуйста, — переходит на жалостливый тон, трясущийся не то от страха, что их могут увидеть, не то от холода. — Я уйду, только возьми оленину, — протягивает небольшой сверток. — Я не могу его принять, — качает головой Сокджин. — Почему? — очередное, на которое Сокджин не может дать ответа. Ведь этого юношу, к которому и сам воспылал далеко не дружескими чувствами, совсем не хочется обижать, но он вынуждает. Если не Сокджин, то кто образумит Гису? А чтобы его образумить, надо ранить. — Потому что у меня есть муж и то, что ты делаешь, неправильно, — как маленькому ребенку, с сожалением поджимая нижнюю губу. Гису просто не повезло влюбиться не в того. — Но ты ведь его не любишь! — вскрикивает Гису и Сокджин напугано распахивает веки, по новой озираясь по сторонам. — Гису… — Если бы ты его любил, то не ходил бы такой опечаленный, я не могу смотреть на тебя такого. Скажи мне, Ду тебя обижает? — спрашивает с надеждой услышать ответ, но Сокджин упрямо молчит, зажмуривая веки и молится духам, чтобы этот разговор никто не услышал. — Если да, и ты просто боишься остаться один, после того, как уйдешь от него, то не бойся. Я люблю тебя. И я сделаю все, чтобы сделать тебя счастливым, только попроси. Какой же Гису еще наивный, ничего не понимающий в их системе, мальчишка. Если бы Сокджин мог так просто взять и уйти, то давно бы это сделал, а не терпел ужасное к себе отношение. Но в этом мире ничего не бывает просто. Гису должен это понять. Любит. Этот возмужавший, раздавшийся в плечах и смотрящий на него чуть свысока альфа, его любит. И правда смельчак, раз не боится получить отказ. А иного Сокджин ему не может дать. — Уходи, Гису, — холодно проговаривает Сокджин, приоткрывая опасно блеснувшие глаза. — И больше здесь не появляйся, — внешне — сама скала, а внутри все трещит по швам. — Я так просто не сдамся, — кричит в спину закрывающего за собой дверь Сокджина, так и не принявшего остывший сверток с мясом. — Не сдамся.

***

Морские волны бьются о вековые скалы, вспенивая воду, тревожа кричащих чаек, слетающих с каменистых выступов. Здесь зима мягкая, почти без снега, но с частыми дождями, обрушивающимися из тяжелых черных туч. И все же, Чимину, лежащему кверху брюхом, слушающему шум бескрайнего моря, здесь нравится. Здесь все, абсолютно каждый исследованный участочек так и кричит о, казалось бы, непостижимой свободе. Здесь лес зеленее, воздух чище и небо, когда лишено туч, голубее. Чимин здесь дышит полной грудью, спокойно гоняет зайцев с оленями и просто живет, чувствуя себя именно таким, каким и должен быть омега. Свободным. От всего. И от чувств в том числе. Намджун, лежащий рядом, и без устали любующийся своим милым омегой, это знает. За продолжительные два года, что Чимин осваивался в новом месте не без помощи Намджуна, в его одиноком сердце так и не поселилась любовь к Намджуну, всегда находящемуся рядом, не оставляющему в трудные минуты. Намджун Чимина за это не осуждает, не напоминает о своих чувствах. В конце концов, он знал, какого омегу забирает домой, и целью его было совсем не забрать в ответ чужое сердце. Намджун изначально привел сюда Чимина, чтобы сделать счастливым и видеть каждый день на милом и обросшем от вкусной южной еды щеками лице улыбку. И он это сделал. Чимин, довольно сощурив глаза, поворачивает голову к Намджуну и радостно вываливает язык. С его темной шерстью резво играет прибрежный мощный теплый ветер, который принял его на южных землях. Чимин был рожден для этого места. Был рожден стать свободным. И ничьим.