Слепой волчонок

— Приходите ближе к вечеру, когда солнце скроется за деревьями, а в домах начнут гасить огни. Мой помощник вас встретит.

***

Снег мелкими хлопьями оседает на белую землю, собирающую на себе тонну крошечных снежинок, ложащихся друг на друга и увеличивающих холодные мокрые холмы. Гису сидит рядом с провожающим его на очередную охоту Вонилем, изредка помахивая пушистым хвостом, и не может оторвать печальных глаз от Сокджина, также прощающегося по всем приличиям с Ду. — Гису, — тихо зовет явно нервничающий Вониль. Только непонятно, из-за чего: из-за того, что к вечеру снегопад может усилиться, что очень сильно помешает охоте, или из-за того, что Гису даже немного не пытается скрыть своих чувств к Соджину при стольких свидетелях. При самом Ду, в конце концов. — Перестань, — просит, жалобно изламывая брови. Гису его будто не слышит. Он с присущим ему невинным видом и с такими же чистейшими намерениями любуется выглядящим невероятно измотанным Сокджином, и, единственное, чего желает — заглянуть в него поглубже и узнать, что таится под многочисленными слоями одежды в сильном теле хрупкого омеги. Что так тщательно пытается ото всех скрыть Сокджин, с трудом смотрящий на большого черного волка Ду? Когда-нибудь, но не сегодня, Гису это узнает. Когда-нибудь… Его унылый взор невольно падает на крупного и сильного волка Тэхена, не отрывающего взгляда, пропитанного неизмеримой тоской от Чонгука, и понимает, что он недостаточно уделяет времени тренировкам, и его разлет плеч пока не позволяет укрыть Сокджина от всего мира, как может сделать тот же Тэхен по отношению к Чонгуку. Гису вновь смотрит на Сокджина, а омега на него даже мимолетно глаз не поворачивает. «Что мне делать, папа?» — от безысходности и приливающего с каждым днем отчаяния. Гису так не хочет признавать то, что они с Сокджином обречены. Но Вониль ничего не отвечает. Гису, полностью поглощенного чужим омегой, не вразумить, не объяснить, что ничего тут не поделаешь. Разве что только ждать, но и ожидание может быть бесконечным. Поэтому ничего. Вониль тяжело вздыхает и закрывает собой Гису, чтобы Ду ненароком не посмотрел в их сторону и не увидел в глазах Гису распахнутые чувства. Иначе беды не избежать. Хосок трется о Юнги, особое внимание уделяя большому животу, спрятанному под толстой теплой шубой, из-за чего сильные пинки их маленького волчонка Хосок ощущает едва. Юнги гладит большого серого волка за ухом, чешет густой ворот под шеей, а Хосок охотно подставляется под ласковые руки супруга, теплотой которых Хосок не может в полной мере насладиться по той причине, что те закованы в шерстяные варежки. Хосок непроизвольно жалостливо урчит, как маленький щенок. Ему мало. Он не насыщается касаниями Юнги перед предстоящей разлукой. Вокруг длинных лап Хосока озорно прыгает Ынхек, играючи покусывая отца то за хвост, то за ухо, требуя уделить и ему внимание, в чем Хосок ни в коем случае не отказывает: бодает легонько Ынхека в бок, лижет по довольной маленькой мордочке своим большим шершавым языком, побольше своего запаха на семье оставляет, чтобы ощущение нахождения Хосока рядом не покидало их как можно дольше, дарило покой и чувство защищенности в его отсутствие. Взгляд Тэхена, до этого наполненный чуть ли не льющимся за края унынием, вдруг меняется. В настороженных зрачках теперь затаилась тревога, в янтарных радужках отражающая Чонгука, прижимающегося к Лиену, одной рукой обнимающего младшего сына, а другой гладящего Джунги по мокрому носу. Хосок эту смену настроения замечает, хлопает Тэхена пару раз хвостом по боку, заставляя повернуться к себе. «Что такое? — кивает головой Хосок. Тэхен недолго задерживается на нем и почти сразу же отворачивается к Чонгуку; Хосоку не остается другого выбора, кроме как подровняться с Тэхеном и тоже посмотреть на Чонгука. — Вы так и не сблизились за то время, что живете вместе?» «Нет.» Ни капельки. Чонгук молча сидит в их комнате, временно ставшей только его, молча покидает ее, аккуратно спускаясь со второго этажа по широким ступенькам, вырезанным специально для маленьких ног Чонгука, без шанса споткнуться и упасть. Молча уходит из их дома, если Юнги или Лиену требуется помощь, и молча возвращается. Ест в тишине, и даже слегка вяжущий запах рябины без какой-либо примеси горечи, свидетельствующей о внутреннем умиротворении Чонгука, нисколько не успокаивает Тэхена, задумывающегося, а не сделал ли он хуже, поддавшись своим инстинктам, требующим уберечь Чонгука от любой напасти. — Вам нужно как можно чаще пересекаться, чтобы Чонгук окончательно сдался своим чувствам, — неожиданно сказал одним вечером Тэхену Джунги, всегда трепетно оберегающий их с Лиеном младшего сына. — Он уже привыкает к тебе, к твоему постоянному нахождению рядом. Предстоящая охота вас на время разлучит, и тогда, может, Чонгук наконец поймет, что он хочет и что он не должен потерять. Вернее, кого. Джунги, беспокоящийся о благополучии Чонгука, говорил, что внутренние истязания Тэхена напрасны и что на Чонгука давно надо было чуть-чуть надавить. Легонечко сменить его саморазрушительный ход мыслей. Но Тэхена все равно не отпускают внутренние метания волка. «У меня дурное предчувствие, — делится с другом переживаниями Тэхен и оглядывает внимательным прищуром каждого альфу, готовящегося вот-вот отправиться на тяжелую охоту. — У тебя нет такого?» — останавливается на прислушивающемся к себе Хосоке. «Нет, — качает головой Хосок. — Может, это что-то ваше?» «Не понимаю тебя.» «Вожачье.» Тэхен озадачено хмурится и переводит напряженный взор на непринужденного Ду. В поведении брата нет ничего, что могло бы выдать его настороженность. «Не знаю, но надеюсь, что все мои опасения напрасны.» И снова глядит на отстраненного от всего внешнего мира Чонгука. Такого маленького, худого, что незаметно под теплой одеждой, и невозможно любимого. Тэхен каждый день, все свободное время хочет этого омегу обнимать и никуда от себя не отпускать, но прямо сейчас это желание настолько велико, что Тэхен сам себя не узнает. К непонятно откуда возникшему беспокойству добавляется еще и страх. Страх, что сегодня — последний раз, когда Тэхен видит Чонгука. Тэхен не может объяснить природу стремительно охватившего его ужаса, но он от него не отмахивается. Впервые за долгие и мучительные два года Тэхен не запирает своего истосковавшегося по телу Чонгука зверя за множеством засовов и дает тому волю. Подходит смело к Чонгуку и, коротко рокоча, предупреждая о своем присутствии, как в старые добрые времена, подставляется под опущенную вдоль тела руку, одетую в варежку. А Чонгук, вопреки всем опасениям, словно разделяющий все эмоции Тэхена, не отталкивает его. Гладит и смотрит своими мутными зрачками, в которых, Тэхен клянется, различает любовь. В этих, всегда безжизненных, глазах Тэхен всегда находит то, что не может больше никто. Остальные это понимают по неловким движениям, по краснеющим ушам, по сбивающейся речи, но только Тэхен стремится налаживать контакт глаза в глаза, и сейчас лицезреет молочную дымку самых искренних и глубоких чувств. К нему. К Тэхену. Они подобны пушистым облакам, готовым вот-вот рассеяться, если их обладатель сумеет быстро сориентироваться. И так подходят тонкой натуре его Чонгука, который в данный момент не прячется. Не разгоняет плотно стянувшиеся облака, обрушивающиеся на Тэхена легким туманом, забивающимся в каждую пору. Духи. Как же Тэхен хочет здесь, прямо сейчас, обратиться и прижать к своей горячей от неумещающейся в ней любви груди Чонгука. Крепко-крепко и не отпускать от себя ближайшую жизнь так точно. Втереть его под кожу, с его запахом до самой смерти ходить, им лишь дышать. Но время к ним жестоко, и им пора в очередной раз расстаться, прежде чем наступит новый этап в их, похоже, зарождающемся начале.

***

Чонгук целый день ходит так, будто на его плечах лежит неподъемная тяжесть мира, или если бы он стал свидетелем чего-то ужасающего настолько, что не может оправиться. Молчаливый больше обычного и чаще хмурящий брови, прислушивающийся к каждому звуку и отчего-то кусающий до красноты губы. Чонгуку неспокойно, и он не решился оставаться в доме Тэхена в одиночестве, поэтому попросил Юнги хотя бы на одну ночь побыть с ним, в надежде, что утром непонятно откуда зародившаяся в его душе тревога отступит, оторвет свои морозящие пальцы от шеи еле дышащего Чонгука. Юнги стоит на кухне и делает для побледневшего Чонгука успокаивающую настойку, кидая неравнодушный взгляд в сторону сидящего за столом брата, бездумно смотрящего в окно, пока в ногах болтается Ынхек. Там, за стенами теплого дома, трещащего колотыми Тэхеном дровами в разогретой печи, разразилась самая настоящая буря. Не видно ничего, кроме прилипающих к стеклу снежинок, стекающих талыми каплями. С глухим звуком на деревянный стол приземляется стакан, Чонгук ведет головой в его сторону, словно раздраженный тем, что его отвлекли от важного дела. Юнги располагается напротив и сажает на свои колени сворачивающегося клубочком Ынхека, утыкающегося мокрым носом Юнги в живот. — Выпей, Чонгук. Должно полегчать, — придвигает Юнги негорячий стакан поближе к Чонгуку. Чонгук отводит глаза от завывающего за окном ветра и теперь смотрит перед собой, прямиком на озабоченного чужим поведением Юнги. Аккуратно ползет пальцами по гладкой поверхности стола и обхватывает двумя ладонями стакан, поднося к распухшим губам. — Духи о чем-то шепчут, — морщится Чонгук от противного вкуса к тому же дурно пахнущей настойки. — О чем? — тихо спрашивает Юнги, боясь нарушить сон заурчавшего Ынхека, которому он нежно перебирает шерстку. — Не знаю, — грузно выдыхает Чонгук. — Голосов слишком много, я не могу разобрать. Но такое ощущение, что они опять пытаются что-то предотвратить, как было во время свадебного обряда вожака. Только Чонгук успевает договорить, как во входную дверь кто-то стучит, перебивая стенания метели за окном. Ынхек от неожиданности поднимает голову, настороженно шевеля большими ушами. На кухне воцаряется тяжелая тишина. Согревающая дом печь не способна успокоить своим жаром, обычно расслабляющим в родных стенах. Не в данной ситуации: Юнги и Чонгук не ждут гостей. Кого могло принести в такой час и погоду? Очередной стук, но более настойчивый, пускающий дрожь по всему телу. — Юнги, — шепчет Чонгук, медленно отставляя стакан, без лишнего шума. Как смешно. Делать вид, что никого дома нет, не получится: в каждой комнате горят лампы. — Отнеси Ынхека наверх и закрой в комнате Тэхена. Тэхена. Это дом Тэхена, и прямо сейчас в него нагло желают попасть. Юнги напряженно поджимает губы и, подхватив поскуливающего Ынхека на руки, быстро несет его на второй этаж. Нужно как можно скорее вернуться к Чонгуку. А между тем стуки сменяются ощутимыми ударами по прочной поверхности двери. Чонгук крепко сжимает пальцы в кулаки, набирается мужества и, вбирая в скованные холодным страхом легкие воздух, резко поднимается с места, твердой походкой идя к порогу. Прятаться нет смысла — все равно найдут, так Чонгук не будет трусливо поджимать хвост и встретит врага, как то подобает омеге, несущему ответственность за дом, на время оставленный хозяином. Будет охранять его так, как охранял бы свой собственный. Дверь с громким треском выламывают, и она, поддаваясь порывам мятежного ветра, звонко врезается в бревенчатую стену. Чонгук строго поджимает губы. Сломали. Они сломали то, что с таким усилием делал Тэхен. В негодующе раздувающиеся ноздри с зимней бурей проникают смешанные феромоны: одни отдаленно знакомые, а другие, два, Чонгук слышит впервые, оттого он пугается еще больше, хотя внешне этого старается не показывать. — Чего же ты не открывал дверь, Чонгук? — наигранно дружелюбно тянет Унен, увесистыми шагами проходя в дом. — Неужели надо было до такого доводить? В этот момент со второго этажа спешно спускается Юнги, и Чонгук его сразу же прикрывает своей спиной. — Что ты здесь делаешь? — злостно шипит Юнги, рыпаясь вперед, но Чонгук непреклонен, сильно сжимает Юнги за плечо, молча прося забыть о том, что Юнги старший брат. — Кого ты привел с собой? — Это волки с Севера, — откровенно забавляется Унен, как истинный хищник подступает к дрожащей совсем не от заполняющего дом холода жертве. — И они пришли забрать Чонгука. Значит, с самого утра обжившаяся в Чонгуке тревога возникла неспроста. Все к этому и вело. Ду их предал. Выбрал время, когда ни Тэхена, ни Хосока, ни Гису, почти ни одного альфы нет в стае, оставил Унена, встретившего прибывших, тем самым ликвидировал возникновение паники. Спланировал все так, чтобы никто не помешал случиться задуманному. Чтобы Чонгука беспрепятственно забрали в чужие земли. Трус. Какой же Ду трус, раз сделал все именно так, за спиной Тэхена, который просто так ничего не оставит. Месть будет. И она будет жестокой. Чонгук в этом уверен не только потому, что слишком хорошо знает Тэхена, уже в десять лет разодравшего руку Вонилю, но потому, что и сам того желает. Он, понимающий и всю жизнь всех оправдывающий, не остановит Тэхена. Чонгука прямо сейчас собираются лишить дома, его семьи. Такое не понимается и не прощается. — Забирайте меня, — выпаливает Чонгук и в его голосе столько сдерживаемой ненависти, столько обиды, сколько Юнги никогда не слышал из его уст, из-за чего на миг теряется. — Но брата моего не смейте и пальцем касаться. Чонгук не будет сопротивляться. Не сейчас. Он прекрасно понимает, что трем здоровым альфам он не ровня, а за его спиной еще и Юнги, его следует обезопасить в первую очередь. Юнги протестующе мычит, из-за сделавшей его крайне ранимым беременности едва ли не плачет и вместе с тем хочет выцарапать глаза довольно ухмыляющемуся Унену. — Хватит, Юнги, — приструняет его Чонгук, поворачиваясь к брату лицом и одними губами жалостливо просит: — Подумай о детях. А за меня не переживай. И самолично отдается в руки альфам, грубо хватающим продрогшего Чонгука без верхних одежд, да так и выводят его на страшный мороз, не закрывая за собой дверь и оставляя обессиленно оседающего на пол Юнги в разрывающем на куски одиночестве. Где-то на задворках сознания слышится надрывный лай скребущегося на втором этаже Ынхека. Юнги не верит, что это произошло. Чонгука забрали. Так просто, жестко, будто он смертельно опасный преступник, совсем нечестно, без шанса его отвоевать. Юнги упирается одной рукой в промокший от безжалостных снежинок пол, воя раненым зверем от вопиющей несправедливости, второй ладонью накрывая супружескую метку на шее и царапая ее до крови. Причиняет себе боль, но она ничто по сравнению с тем, что вытекает из него жгучими слезами по румяным щекам. Короткие ногти окрашиваются красным, под ними собираются мелкие куски кожи. Юнги зовет Хосока домой. А вместе с ним и обязательно последующего за другом Тэхена.

***

Грозно воет вьюга, заметая собой все следы, оставленные альфами, выбравшимися на охоту и остановившимися переночевать под отвесами небольшого скопления лесных скал, обросших примерзшим мхом, припорошенным снегом. Все разбились по небольшим группам и Тэхен, одним боком подпирающий холодный булыжник, а вторым грея прижимающегося к нему подрагивающего Гису, смаргивая с ресниц крупные снежинки, только сейчас замечает, что с Ду нет следующего за ним по пятам Унена. Это открытие внутри Тэхена не отзывается ничем хорошим, только подбрасывает поленьев в еще утром разожженный костер волнения. Хосок, подминающий под себя небольшую тушку косули, чтобы на нее как можно меньше попало снега, прослеживает за недобрым взглядом Тэхена и сразу понимает его мысли, от чего и в его глазах играет дикий блеск. А потом все случается как-то слишком быстро: сначала Хосок неестественно замирает в полулежащем положении, потом его хищно прищуренные веки резко распахиваются, являя в полной мере зародившийся в глубине зрачков первобытный ужас. Этот ужас невольно передается и Тэхену, спешно поднимающемуся с мокрого снега, из-за чего не успевший вовремя среагировать Гису больно ударяется головой о промозглую землю, коротко скуля от прошивающей висок боли. «Что случилось?» — нетерпеливо перетаптывается с лапы на лапу Тэхен, замечая идущего в их сторону Ду. Но вместо ответа Хосок молча срывается с места, оставляя пойманную дичь на месте, ведомый лишь неимоверно сильно горящей брачной меткой. Что-то случилось с Юнги. Хосок нужен своему омеге. Тэхен, не медля, бежит следом, понимая, что что-то с Юнги. Но если дело только в Юнги, то почему у самого сердце в бешеном ритме заходится, подобно зверю, рвущемуся остановить нечто страшное? Почему бьется неистово, словно кричит поторапливаться, словно дорога каждая зря потраченная секунда, словно Тэхен непростительно опаздывает? Словно малейшее промедление — и он лишится целого мира. Лишится своего вот-вот оторвавшегося от сосудов сердца, которому не за чем качать кровь, если не будет его. Тэхен непроизвольно рычит от съедающих его мыслей, он нагоняет разгоняющего по сторонам мертвые снежинки Хосока, как перед ними вырастает злобно гаркающий на всю лесную округу Ду, оголяющий розовые десны с острыми клыками. «Куда?» — мазутная шерсть Ду вздыбливается на позвоночнике, в безлунной ночи мятежной бури ее почти не видно. «Если ты сейчас же не уйдешь, то мне придется тебя затоптать, — предупреждающе рокочет Хосок, собирая под когтистыми лапами снег. — Прямо сейчас я нужен своему беременному омеге. Не стой у меня на пути.» «А ты, Тэхен?» — сверкая желтым янтарем в темноте, нисколько не расслабляясь. «А я нужен своему, — его радужка в ответ наливается опасным алым. — И если ты что-то ему сделал — я это так просто не оставлю.» Сделает так, что для Ду жизнь станет наказанием, а не благодатью. Тэхен его предупреждал. А он словами просто так не разбрасывается. Два звонких рыка уносятся ввысь в унисон, остаточно звеня в ушах оставшегося наедине с собой заметно нервничающего Ду, из-за страха за собственную шкуру, проглядывающего мелькнувшего в тени еще одного убегающего в сторону поселения волка.

***

Как скоро они оказываются в поселении — не знают, но к этому моменту пурга даже не думает стихать, даже наоборот — она словно набирает обороты, своей плотной снежной стеной снижая видимость. Тэхен с Хосоком разбегаются каждый к себе. Тэхен, завидев распахнутую настежь дверь, ускоряет и без того быстрый бег и с шумом влетает в дом, первым делом замечая сжимающегося на полу Юнги, обнимающего себя за ноги и упирающегося лбом в колени. Тэхен обеспокоенно обнюхивает его, тычется мокрым носом, призывая немедленно подняться. Юнги, не сразу сообразивший, что происходит, поднимает раскрасневшееся лицо и оторопело хлопает слипшимися от пролитых слез глазами, должно быть, не веря, что перед ним и правда сейчас стоит Тэхен. К этому времени поспевает пуще прежнего разнервничавшийся Хосок, не обнаруживший семью дома, а сейчас пораженно скулит, оттесняя не сопротивляющегося Тэхена в сторону и окутывая своим горячим телом не собирающегося подниматься Юнги, все еще осмысляющего нахлынувшую на его трещащую голову действительность. — Почему так долго? — только и может выдавить из саднящего горла с расцарапанной меткой. У Хосока все нутро от такого разбитого Юнги кровоточит. Долго. Они бежали слишком долго. Тэхен, тревожно оглядывающий весь первый этаж и поднимающийся на второй, тоже ухватывается за эти слова. Подцепляет лапой каждую дверь, из одной стрелой вылетает подбитым зверем скулящий Ынхек, торопящийся к родителям, нисколько не обращающий внимания на Тэхена. Тэхен крепко задумывается. Он, цепляющийся за здравый смысл и сохраняющий холодный ум, до последнего надеется найти Чонгука в какой-нибудь из комнат. Его вяжущий рот запах еще свеж. Но Чонгука нет. Его дома нет. Эта раздирающая изнутри истина настолько сильно отражается и на внешнем состоянии Тэхена, что как только альфа возвращается обратно к уже сидящему за столом, не без помощи Хосока, Юнги, омега говорит: — Его забрали, — треснуто сообщает Юнги, прижимая к груди не отлипающего от него перепуганного Ынхека и гладит укрывающего его от сурового ветра Хосока по жестковатой и мокрой шерсти. — Я ничего не смог сделать. Никак не смог защитить своего брата, — под конец голос опять проседает, поддаваясь подступающим слезам. У Тэхена белый шум в ушах и парализующий конечности страх потерять. Не успеть. Он на кажущиеся долгими мгновения прирастает к полу, смотря сквозь Хосока, утешающе потирающегося своей большой головой об Юнги. Чонгук где-то сейчас там. В этой жуткой и морозящей темноте, совсем один, и Тэхена нет рядом, чтобы он мог также приластиться к нему, прося ни о чем не беспокоиться. Тэхен чувствует, как в груди помалу вспыхивает настоящий пожар. Он сожрет всех, кто посмел ворваться в их с Чонгуком дом, выломать дверь, напугать совсем беззащитных омег с маленьким волчонком и насильно вывести отсюда Чонгука, а теперь еще ведущих его, совсем слабого и хрупкого по такому холоду. И косточки не оставит. «Я найду его», — Тэхен решительно разворачивается, намереваясь уйти, но застывает. «Я помогу», — уверенно смотрит прямо в глаза стоящий на крыльце Гису. «Нет, вы с Хосоком остаетесь здесь», — пригвождает к месту одним взглядом и обходит не собирающего так просто подчиняться Гису. «Хосок понятно: у него семья. А я почему должен остаться?» Что за мальчишка? Тэхен останавливается, смотря на подрагивающего от мощного ветра Гису через плечо. «Потому что ты должен сообщить Сокджину, что он скоро станет свободным омегой, поэтому он больше не сможет отвергать твои ухаживания, — Гису ошарашенно распахивает веки, не понимая, что имеет в виду Тэхен. — И потому что это только мой бой.» И убегает, оставляя Гису с роем мыслей в голове.

***

Гису топчется на пороге чужого дома, набираясь мужества постучать в дверь. Крупные снежинки нещадно хлещут по лицу, путаются в темных ресницах, замыливая весь обзор. Гису не хочет нервировать своим присутствием Сокджина, не хочет ухудшать их и без того натянутые отношения. Гису собирался дать Сокджину время, чтобы он чуть поостыл, может, забыл о громких и совсем не шуточных словах Гису, чтобы потом альфа вновь о них внезапно напомнил и так, постепенно, Гису уверен, Сокджин поддался бы его напору. Но с их последнего разговора прошло чуть больше семи дней, а взгляды Сокджина к Гису нисколько не смягчились: все такие же холодные, отталкивающие, молящие не подходить к нему, особенно когда рядом Ду. Но раз обстановка накаляется и Тэхен решительно настроен стеснить Ду с места вожака, то кто, как не Гису предупредит об этом Сокджина? Тем более, это просьба Тэхена. Просьба будущего вожака. Кто Гису такой, чтобы ей противиться? Да, именно так он и преподнесет все Сокджину, дабы сделать предстоящий разговор не таким сложным и никак не задевающим то, что происходит между ними. Гису кивает своим мыслям, только собирается занести руку, чтобы постучать в дверь, как она открывается, а на пороге появляется укутанный во все теплое Сокджин — одно лицо торчит. Гису, которого застали врасплох, гулко сглатывает слюну: — Как ты узнал, что я здесь? — Услышал твои усыпляющие феромоны. Совсем не умеешь себя контролировать. Почему ты не на охоте? Гису краснеет от чужих слов, коротко чешет нос, прежде чем вспоминает, что дверь все еще открыта настежь, а Сокджину очевидно холодно. И он ждет ответа. — Я могу войти? — Сокджин принимает недружелюбный вид. — Пожалуйста, надо поговорить. Тэхен попросил. Долгие мгновения Сокджин молчит, чтобы, поразмыслив, все же впустить Гису в дом и сесть с ним в отапливаемом камином зале. — Что случилось? Почему ты здесь? Кто еще вернулся с охоты? — уже не так враждебно спрашивает Сокджин, ставя на низкий столик чашки с горячим чаем. Скорее обеспокоенно. Гису со скупым «спасибо» принимает чай и, чуть помолчав, принимается отвечать на все вопросы Сокджина по порядку. И чем дальше Гису говорит, тем сильнее меняется лицо Сокджина, все больше ужасающего с каждым пройденным мгновением. — Как Чонгука забрали? — ошарашенно выпаливает Сокджин, резко поднимаясь с места и начиная ходить из стороны в сторону, прикладывая к внезапно загудевшим вискам по два пальца. — Почему я не почувствовал присутствия чужаков? Неужели духи думают, что я еще не достоин защищать нашу стаю? Так сокрушенно и разбито, тоном, источающим беспросветную вину перед всеми, кого коснулась эта ситуация. Не знает еще, что доля защитника — не его. Духам это было известно изначально, посему они были против заключения обреченного на провал брака. Не для этого предназначен Сокджин. Это понимает в болезненной гримасе изломивший брови Гису. — Вздор! — вслед подрывается Гису, так сильно желающий подойти к Сокджину, прижать его к своей груди и убедить в неправоте своих слов. Но нельзя. — В этом нет твоей вины. Эта вина Ду и только. Предназначение Сокджина — быть защищенным и любимым таким простым альфой, как Гису, за два года не сумевшего избавиться от сладких чар совсем не простого Сокджина. Он и не пытался от них избавляться. Не собирался пытаться разлюбить такого доброго, отзывчивого, беспокоящегося о благополучии их стаи Сокджина с самой обворожительной улыбкой, по которой Гису неимоверно сильно истосковался. Ду за все ответит. Пожалеет о том, что потерял такого омегу. — Что будет с Ду? И если бы Гису не знал, что у Сокджина нет никаких чувств к его супругу, то подумал бы, что тот определенно беспокоится о его будущем. А так он видит в потемневших зеленых зрачках страх за себя. Что будет с ним и со всей стаей, если что-то случится с Ду? — Я не знаю, какое решение примет Тэхен, когда займет его место. Сокджин останавливается и крепко обнимает себя за плечи, смотря в непроглядную тьму за окном. Их стаю ожидают большие перемены.

***

Они идут невозможно медленно навстречу холодящему до костей ветру, пускающему в глаза и нос колючие снежинки, но, несмотря на это, Чонгук все равно понимает, что он еще дома. Пахнет родными землями, изученными вдоль и поперек как с Тэхеном, так и с Сокджином. Чонгук обращен в слух и не обращает внимания на сопровождающих с обеих сторон чужаков. Будто маленький и слепой омега сможет им как-то воспротивиться. Умно, потому что Чонгук и правда не собирается так просто сдаваться. Весь этот долгий путь он вслушивался в шаги, их количество и окружающую обстановку, чтобы сейчас четко определить их местонахождение. А там, чуть поодаль, с западной стороны, со свистящим иначе ветром, глубокий овраг, с каждым пройденным шагом становящийся все глубже и глубже, как описывал Тэхен. Чонгук сосредотачивает все свое внимание на этом манящем в свои спасательные объятия свисте. И подчиняется ему. Иначе Чонгук не простит себя, если упустит шанс, предоставляемый самим лесом. Он не боится того, что его может ожидать внизу. Если он любимый ребенок духов, то они не позволят ему умереть. А если же Чонгук ошибается, то лучше смерть здесь, дома, рядом с Тэхеном. Либо Тэхену, либо никому. Больше никому он принадлежать не может. Чонгук делает рывок в сторону, чуть отпихивая не ожидавшего подобного выпада альфу. Омегу предсказуемо хватает за шею второй волк, больно смыкая челюсти, но Чонгук, превозмогая боль, еще раз дергается, лапами по сторонам разбрасывает снег, надеясь, что попадает в глаза, вертит головой из стороны в сторону, вырывается из чужого захвата, оставляя в окровавленных зубах клочки светлой шерсти и, оттолкнувшись от клацающих клыками альф, кубарем летит вниз, собирая телом спрятанные под снегом кочки и камни. «Дело дрянь», — смотря в засасывающую угрожающую пустоту, рычит альфа. «И что нам делать? Думаешь, он мог выжить?», — вслушивается в отсутствие признаков жизни бесшумно скатившегося тела. «Не знаю, но стоит проверить. От этого омеги зависит судьба нашей стаи.»

***

Тело ломит, свинцовая боль придавливает к промозглой земле и Чонгук, тихо скуля, кое-как поднимается на дрожащих лапах, которые словно пронзило множество игл. В нос забивается резкий запах его, Чонгука, крови. Он встряхивает тяжелой головой, чтобы отогнать его, перебивающий другие ароматы, о чем сразу же жалеет: Чонгука ведет из стороны в сторону, и он едва вновь не заваливается в холодный снег. Живот крутит, к горлу подкатывает тошнотворный ком. Чонгук, стараясь не заострять внимание на ноющих мышцах и других раздражителях, вычленяет из всей этой дурной смеси только то, что ему надо. Вынюхивает родные запахи. Но если он пойдет обратно вдоль обрыва, то велик риск наткнуться на преследователей, которые наверняка вернутся к плавному спуску и так встретят Чонгука. Чонгук недолго думает и принимает решение пройти несколько сотен шагов в сторону Запада, а потом уже свернуть по направлению домой. Долго, но так он немного, да обезопасит себя. Следов не оставит — их заметет непрекращающийся снег и скроет феромоны. Чонгук в это верит. Духи его не оставят. И так он, пробираясь через высокие сугробы, думает лишь о том, как хочет домой. К оставленному с открытой дверью Юнги. Как он там? Додумался встать с холодного пола? Что там сейчас делает? Стал ли тревожить родителей? Чонгук идет и каким-то образом за роем беспокойных мыслей слышит чужие запахи. Нет. Сколько он идет? Неужели так быстро нашли? Чонгук ускоряет шаг, задняя лапа горит огнем, расползается обжигающей болью по всей конечности, похоже, вывихнул, если не хуже, но страх быть пойманным сильнее, и он подбивает не останавливаться. Чонгук оступается, падает несколько раз и при этом ни звука не издает. Только бы не услышали. Поднимается, даже не отряхивается от облепившего со всех сторон снега, утяжелившего густую шерсть. Вперед, вперед, вперед. Подальше от них, ближе к сгустившемуся запаху хвойного леса. На лапу невозможно наступать, и Чонгук принимается прыгать на трех, дышит часто через рот, поддается нагоняющей панике, ничего, кроме собственного дыхания, не слышит, и ощутимо врезается во что-то большое и крепкое, невероятно теплое и пахнущее домом. Чонгук тихо скулит от так внезапно нагрянувшего счастья, и уставшее от беспрерывного бега тело мгновенно обмякает рядом с тем, кто обязательно защитит и не даст в обиду. Тэхен его нашел раньше. Он закрывает своим громадным телом легшего в снег измотанного Чонгука, звучно втягивает воздух и злостно рычит, замечая порванную холку и окрасившую красным серую шерсть на тяжело дышащем омеге. Тэхен звереет на глазах и впивается нечеловеческим взглядом в нагнавших добычу врагов. Только те, вместо выдохшейся жертвы, видят готового проливать кровь за кровь хищника. «Вы посмели украсть моего омегу из нашего дома и причинили ему боль, — надвигаясь непробиваемой скалой, опасно рокочет Тэхен. Он шаг вперед, а они — несколько назад. Признают в Тэхене опасного соперника и не бегут — нет смысла. — Я вас так просто не отпущу.» Останавливается, чтобы, не поворачиваясь к чужакам спиной, утешающе попросить покорно лежащего Чонгука закрыть уши, что Чонгук беспрекословно выполняет. Поднимает тяжелые лапы, закрывает ими чувствительные уши и открывает рот, дабы носом не почувствовать тошнотворный запах свежей крови. Не останавливает Тэхена. Не просит смиловаться над глупцами, выполняющими чужое поручение. Заслужили. Сколько Чонгук лежит в кромешной тишине — не знает, но за это время тревога окончательно выветривается из его ослабшего тела. Утихающая вьюга забрала все переживания с собой, даруя покой как и душе, так и телу. Тэхен подходит к Чонгуку и перед тем, как легонько боднуть его в бок, коротко стучит лапой по снегу, предупреждая о своем присутствии. Чонгук убирает лапы с головы, ведет носом в сторону Тэхена и морщит морду от резанувшего обонятельные рецепторы кровавого смрада, за что получает большим языком между глаз, как напоминание не хмуриться. Чонгук послушно расслабляется и кладет голову на лапы, не имея сил и желания куда-то идти, когда ветер перестал качать скрипучие ели, снег больше не падает с неба и не впивается колючками в шерсть, а Тэхен ложится рядом и зализывает кровоточащую рану на холке, своей слюной ускоряя процесс заживления. Чонгук осоловело хлопает глазами и вот-вот провалится в сладостный сон. Голова пуста. В ней нет ни одной мысли. Может, позже появятся, но сейчас Чонгук слишком утомлен, чтобы спросить банальное: «Что ты с ними сделал?». Какая разница? Точно не убил, а остальное и неважно. Чонгука другое волнует: «Тебя ранили?» «Нет, хороший.» Больше Чонгуку ничего и не надо знать, чтобы окончательно успокоиться. С Тэхеном все хорошо — это главное. «Сильно испугался?» А вот Тэхена, похоже, интересует гораздо больше, чем отходящего от пережитого Чонгука. Чонгук поднимает морду, из-за чего Тэхен вынужден прервать лечебную ласку. Чонгук поворачивает к нему голову и его пустые зрачки смотрят точно в глаза Тэхена, не удерживающегося и тыкающегося носом в холодный нос опешившего от столь наглого действа Чонгука. «Я думал, что умру.» Ответ хорошо знаком Тэхену, детально хранящему в памяти первую течку Чонгука. Когда омега едва на стенку не лез от скручивавшей тело боли. Тэхен смотрит на Чонгука с нескрываемым сожалением, кладет на не отталкивающего от себя омегу лапу и подкладывает голову под его шею, вверяя всего себя этому маленькому омеге, пережившему самый настоящий ужас. «Я бы не позволил», — отвечает также, как тогда, давным-давно. Чонгук, укрытый большим теплым телом, совсем немного придавливающим к земле, больше не чувствует холода и удобнее устраивает голову на крупной Тэхена. «Я знаю. Ты всегда находишь меня, когда мне плохо.» «Потому что я чувствую тебя», — не двигается Тэхен, смирно лежащий и не смеющий мешать возящемуся в поисках подходящего положения для сна омеге. «А я тебя.» «Поспи, хороший. Я посторожу твой сон, а потом мы пойдем домой.» В идеале Тэхен прямо сейчас бы взял Чонгука и пошел бы с ним домой, чтобы поскорее обработать все раны, сытно накормить и уложить спать. Но он не может так жестоко поступить с Чонгуком, который, только заслышав Тэхена, полностью расслабился и перестал бежать. Чонгук устал, и Тэхену несложно немного полежать так, в гуще еловых деревьев, слушая его мерное дыхание. Больше некуда спешить. Тэхен успел. Северные шавки ушли искалеченными до конца жизни, и если Енджэ дорожит членами своей стаи, то больше не подумает совершать ошибок и отправлять своих волков на пытки хуже смерти. В противном случае Тэхен будет вынужден наведаться к Енджэ с далеко не дружелюбными целями. Чонгук засыпает. Его голова ощущается приятным весом. Тэхен наконец выдыхает воздух, как ему кажется, задержанный с момента поисков. Чонгук здесь. Везде: под ним и над. Тэхен им дышит и еле сдерживается, чтобы не расплакаться от облегчения. Только сейчас, в момент непривычного спокойствия, Тэхен ясно осознает, что мог и правда потерять Чонгука не только духовно, но и физически. Что его Чонгук, такой чувствительный ко всем вещам, мог и правда умереть, отдав предпочтение смерти, а не жизни с не любимым в чужих краях. Тэхен жмурится изо всех сил и зарывается носом в шею посапывающего Чонгука, вдыхает и вдыхает его родной горьковатый запах зимней рябины, служащей пищей голодным птицам. Она же пища и для Тэхена, сумевшего спасти и себя от неминуемой гибели, если бы Чонгука не стало. Его сердце, полюбившее этого омегу с самого первого взгляда, просто не выдержало бы этой потери. И скупая слеза все же скатывается, скрываясь в ворохе черной шерсти.

***

Когда они приходят домой, то Хосока с Юнги и Ынхеком уже нет, а варварски выбитая дверь любезно вставлена в дверной проем, дабы больше не запускать холод. Всю нелегкую дорогу Чонгук опирался на терпеливо шедшего рядом Тэхена, коротко рычавшего, если вдруг Чонгук собирался отстраниться, ссылаясь на то, что Тэхену неудобно. Неудобно было Чонгуку, прыгающему на трех лапах, а Тэхен веса омеги на себе толком не чувствовал — настолько он маленький и вместе с тем невероятно сильный, раз ни разу не пискнул и сумел отбиться от врагов. Духи. Как же Тэхен им восхищен. Была бы его воля — преклонился бы перед Чонгуком и заставил бы его залезть на спину, чтобы быстрее добраться домой, да только Чонгук же тот еще упрямец, а на их затягивающиеся споры не было ни сил, ни желания, ни времени. Тэхен толкает дверь, и она, жалобно скрипя сломанными досками, отворяется. Первым в темный дом заходит хромой Чонгук, который сразу же идет в сторону еще теплой печи и ложится рядом с ней, свернувшись в клубок. Тэхен обращается, быстро натягивает первые попавшиеся вещи, зажигает лампы, топит печь, подкидывая как можно больше дров и аккуратно подкладывает под сжимающегося на полу Чонгука как можно больше одеял, в надежде отогреть омегу, не собирающегося принимать человеческую ипостась, после чего садится, осматривая разодранную холку. Нежно зарывается пальцами в спутанную шерсть, чешет между глаз и за прижатыми в наслаждении ушами, получая благодарный мазок по руке мокрым языком. Такого Чонгука не хочется оставлять без себя ни на миг. — Я сбегаю до Юнги за лекарствами, — но иного выхода нет. Чонгук прижимает к себе все лапы, кроме правой задней, той самой, которую сломал еще в детстве. Ей нужно как можно скорее заняться. И так грубо порванной холкой. — Я быстро, — обещает Тэхен, оставляя тягучий поцелуй между прикрытых глаз. И этот жест настолько естественен, что Тэхен даже не удивляется безудержному порыву. Все правильно. Теперь у них с Чонгуком все будет правильно, как и должно. И Чонгук, похоже, того же мнения, раз его разморенная поза никак не меняется, морда не хмурится и веки все также полуприкрыты. Слишком много времени потеряли, чтобы сейчас отказывать своим желаниям. Пережили кошмар во плоти, могли больше никогда не увидеться. Как после этого можно продолжать держать дистанцию? Все. Все заборы рухнули вместе с дверью, которую Тэхен благоразумно за собой прикрывает, на всех парах мчась к дому Хосока, благо, снегопад закончился и больше ничто не в силах замедлить альфу, спешащего к своему нуждающемуся омеге. Возвращается и правда быстро, только не один, а с упрямо увязавшимся Юнги, измаявшимся, пока Тэхена не было, и Хосоком с Ынхеком на руках, не собирающимся оставлять любимого мужа в столь уязвимом положении без себя. — Чонгук, ты как? — едва сдерживает слезы Юнги, аккуратно садясь на колени не без помощи придерживающего за локоть Хосока рядом и оглаживая каждый участок размеренно дышащего тела. Чонгук только лениво моргает глазами в ответ, более не шевелясь. Сладостный сон понемногу вновь утягивает в свои объятия потрясенного неспокойной ночью омегу. Тэхен удаляется развести еще огня в камине. Хосок отпускает рвущегося к Чонгуку Ынхека и сам приземляется у его головы, щупая мокрый нос. Выглядит омега совсем дурно и ослабленно. Ынхек это тоже понимает и не отлипает от Чонгука: осторожно вокруг походит, обнюхает, быстро оближет, то к животу прижмется, то к спине, желая поделиться своими силами. Хосок на эту детскую заботу коротко улыбается и притягивает сына к себе, чтобы не мешал Юнги, обмазывающему рану на холке вонючей и наверняка щиплющей мазью: Чонгук от противных ощущений дергается, Хосок успевает положить ладонь на волчий затылок, едва не ударившийся о печь, а Юнги принимается дуть на пострадавшее место, где, к сожалению, останется, как напоминание об этом изменившем все дне, шрам. — Не хочешь обратиться? — спрашивает Юнги, ощупывая выставленную заднюю лапу. — Так мне будет тебя удобнее осмотреть. Но Чонгук не обращается. Он настороженно водит ушами из стороны в сторону. У него зудит холка, лапу тянет и Тэхена нет рядом. Здесь небезопасно. Тэхен, отряхивая руки о льняные штаны, замирает на пороге кухни, вбирая образ отчего-то опять напряженного Чонгука, невидящими глазами смотрящего в сторону входа в дом, сквозь Тэхена. Юнги прослеживает за взглядом Чонгука и в его голове щелкает догадка: — Тебе здесь страшно? Тэхен оборачивается к держащейся на добром слове двери, не сумевшей выдержать напора чужих и сдавшей оборону под зверским натиском. Тэхен плотно смыкает губы. Крепко стиснутые в порыве злости зубы тихо скрипят, а пальцы рук сжимаются в кулаки. Их дом, который должен был быть самым безопасным и защищенным местом для Чонгука, таковым не стал. — Не волнуйся, хороший, — вопреки кипящей в жилах злобы на недоброжелателей, к Чонгуку Тэхен обращается мягко. Поворачивается к омеге, поднимающему чуть выше голову, и сразу же падает в эти умные и все-все понимающие затянутые белым глаза. — Весной я построю нам новый дом. Там тебе ничего не будет угрожать, я тебе обещаю. Чонгук от этих слов грустнеет. Он жалостливо прижимает к голове уши и несогласно ближе жмется к греющей спину печи. — Не хочешь? — удивляется Тэхен, которому Хосок уступает свое место, пересаживаясь с Ынхеком за стол. Чонгук утвердительно фыркает и для пущей уверенности придвигается ближе к Тэхену, сразу же зарывающемуся грубыми пальцами в высохшую после снега шерсть. Чонгук довольно урчит и закрывает глаза, демонстрируя полное доверие. Чонгуку здесь хорошо. Просто ему, как и десять лет назад, нужно время, чтобы внутренний зверь полностью отошел от страха и перестал бояться за слишком хрупкого человека. И Тэхен ему это время, конечно же, предоставит. Вскоре Юнги с Хосоком и уже засыпающим на отцовских руках Ынхеком уходят, желая спокойной ночи. Тэхен их провожает с измученной, но полной благодарности улыбкой на губах и возвращается обратно к Чонгуку, у которого, слава духам, простой вывих, а не перелом. Захватывает по пути массивный гребень и, устроившись так, чтобы Чонгук положил свою голову ему на колени, начинает аккуратно вычесывать спутавшиеся клоки шерсти, приводя Чонгука в здоровый вид. Иногда Чонгук недовольно порыкивает, тогда Тэхен извиняющееся чешет под подбородком и целует между глаз, не веря, что все происходит взаправду. Тэхен в их с Чонгуком доме, омега позволяет себя касаться, целовать, хоть и невинно, но это настолько громадный шаг в их отношениях, что у Тэхена на губах неосознанно проступает улыбка и он, задумавшись, дурачина, опять делает своему страдальцу больно. Больше Чонгук не терпит и убирает голову с наверняка отсиженных ног Тэхена и… отворачивается, напоследок вильнув пушистым хвостом. Тэхен изумленно распахивает веки. — Гук-а? — неуверенно зовет, проползая на коленях к морде Чонгука, демонстративно закрывшего глаза. — Ты обиделся? Слишком больно? Чонгук не шевелится. Даже хвостом не машет. Тэхен досадно вздыхает, на пробу кладет ладонь на лоснящуюся в свете ламп шерсть спины. И получает целое «ничего». — Прости меня, хороший, — виновато шепчет Тэхен, плавно ведя ладонью по направлению роста шерсти. — Просто я слишком счастлив, что ты здесь, со мной. Со стороны Чонгука слышится тяжкий вздох. Будь он в обличии человека, ответил бы что-то: «Прощаю. Не могу не». Или нечто похожее, в своем духе. Тэхен довольно улыбается, еще немного чешет Чонгука пальцами, больше не решаясь брать гребень, прежде чем ненадолго оставить Чонгука, зашуршать одеждой и лечь в облике огромного волка подле своего маленького омеги, закрывая его собой от всего мира. Но Чонгука такое не устраивает. Он копошится, провоцируя Тэхена поднять голову, и Чонгук, почувствовав это, не упускает возможность — ныряет под нее, тем самым прикрывая незащищенную шею своей. Оба защищают друг друга, готовые в случае непредвиденного принять удар со своей стороны. Тэхен делает глубокий вдох, силясь успокоить растревоженное смелым поступком сердце. Чонгук ему доверяет. Тэхен убеждается в этом который раз за вечер. Об этом говорят и ровное дыхание, и полная расслабленность тела. Он бережет, делая то, что должен был сделать еще там, в лесу, но не смог, сраженный страшной усталостью и невероятной радостью — прикрывает собой уязвимое горло. Чонгук знает, что Тэхен сильный, но он был один, а тех альф двое. От тошнотворных мыслей о том, что не случилось, Чонгук жмется сильнее к Тэхену, который не противится безобидному желанию своего омеги и, коротко лизнув его ухо, кладет голову, тут же чувствуя упирающийся в подбородок мокрый нос. Так и засыпают, не гася лампы, в тепле, переплетаясь изнеможденными телами.

***

Ветер перегоняет из стороны в сторону придавливающее к земле напряжение, не позволяющее сдвинуться с места и принуждающее наблюдать все с самого начала и до конца. Тэхен в обличии огромного черного волка стоит перед густым белым лесом, слепящим отражением солнечных лучей глаза. Дожидается прибытия одного конкретного состайника. По правое плечо не оставивший в такой трудный момент одного Хосок, а по левое, как и всегда, хвостиком следующий Гису, но имеющий на Ду и свои виды. Сегодня никто не выходит встречать своих альф с охоты. Так наказал Тэхен с донельзя серьезным лицом обойдя каждый дом. Никто не стал перечить тому, в чьем тоне просачивалось явное предупреждение. Абсолютно каждый в этой стае видит в Тэхене сильного волка, не разбрасывающегося словами просто так. Те, кто прошлую ночь спал непробудным сном, сейчас обеспокоенно выглядывают из-за дверей своих домов, молча переглядываясь так и кричащими взглядами: «Что случилось?». Вслух спросить никто не решается, и только шикают на своих непоседливых детей, так и жаждущих пробежать через преграждающие путь ноги и прыгнуть в ставшие больше сугробы. Ожидание кажется бесконечно долгим. Некоторые, не выдержав, заходят в свои теплые дома и садятся у окон, отогреваясь после морозной улицы. Лишь Тэхен с Хосоком и Гису не сдвигаются со своих мест даже тогда, когда между засыпанными снегом елями пробивается многочисленная черная шерсть. Ду останавливается первым, а позади него и все остальные, выпускающие из пастей добытую дичь с хорошо распознаваемым замешательством в глазах. Кроме одного. У Ду взгляд поразительно спокойный и смиренный. Он знал, куда шел. В таком случае Тэхен не видит смысла тратить время понапрасну. «Уходи», — только и всего. В Ду нет ни протеста, ни возмущения, ни гнева от того, что его, вожака, прогоняют. От гонора, расползающегося прошлой ночью во все стороны, не осталось и следа. Ду осознает в полной мере все то, что сделал. Он, уставший нести тяжкое бремя, готов принять наказание, но почему-то не сдвигается с места, вынуждая держащего на цепях самообладание Тэхена продолжить: «Не заставляй меня убивать тебя.» Пусть не заставляет Тэхена, не терпящего его с самого детства, опускаться до убийства родного брата. Единственного, кто у него остался из кровных родственников. В обычной ситуации Ду обязательно что-нибудь съязвил бы. Что он думал, что Тэхен только и жаждал того, чтобы убить его, но в итоге, все равно поступает благородно — не тошно ли ему от себя. Однако Ду молчит. Вместо ответа он под настороженные взгляды подходит ближе к Тэхену и остается на расстояние двух больших волчьих шагов. А потом делает то, что вызывает недоумение у всех: преклоняет голову, обнажая уязвимую шею. Добровольно ждет, когда по ней полоснут когтями, оставив позорный шрам изгнанного вожака. «Ну же, — подгоняет не смотрящий в его сторону Ду. — Сделай то, что должен.» С гордо поднятой головой Тэхен приближается к Ду. Все такому же спокойному, принимающему свою участь. Только это. Вины за совершенное Тэхен не видит. Зачем пытается разглядеть — не знает. Может, чтобы окончательно убедить себя в том, что не совершает ошибки и ни о чем не пожалеет. Предатель не собирается раскаиваться. Ду сделал все то, что посчитал нужным. И Тэхену от этого легче, когда он делает взмах лапой и проходится когтями по шее зажмурившегося от боли Ду, ставя пожизненное клеймо. Черная кровь сливается с такой же шерстью, стекает по лапам и окрашивает собой чистый снег. Ду немного пошатывается, встряхивает головой от ударившего в виски спазма. «А теперь уходи, — отходит от него Тэхен, не поворачиваясь спиной. Хосок с Гису не покидают своих мест. — И забирай с собой Унена. Я не позволю ему здесь остаться.» Ду продолжает держать свою голову низко опущенной, а Тэхен обращается теперь ко всей стае, заглядывая в глаза каждому: «Я не буду наказывать за ошибки, допущенные во имя благого дела, но предательство не прощаю. Любой, кто попытается совершить измену или причинить вред нашим состайникам — будет изгнан. Мы все равны. И мы не вечны, потому и не всесильны и живем по воле не предводителей, а тех, кто не имеет своего тела и вездесущ на нашей земле — духов. Они есть, их сила заточена в месте, которое каждому из вас известно, и вы можете ходить туда без страха быть осужденными и непонятыми. Просить благополучия у тех, кто вдохнул в нас жизнь — не преступление. Таков наказ вашего нового вожака.» По всему спящему лесу разносится оглушительный вой, сообщающий о новом начале их стаи.

***

Тэхен, крайне утомленный, заходит в дом, клацая когтями по полу. Интуитивно поворачивает голову в сторону печи, у которой небольшой тушкой прошлой ночью спал Чонгук. Но сейчас, к большому удивлению Тэхена, на месте вычесанного волка спиной к Тэхену сидит совершенно нагой юноша. Тэхен широко распахивает веки, быстро обращается, спотыкаясь, несется к дивану, где утром оставил свои вещи, натягивает их и в беге, приземляясь на колени, поднимает с пола нагретый Чонгуком же плед и укладывает на хрупкие плечи, не убирая рук. Чонгук поворачивает к Тэхену голову и его губ касается робкая улыбка, выбивающая из Тэхена все переживания о брате и о том, что будет дальше. Не важно. Важно то, что сейчас Чонгук ему улыбается и не запрещает себя трогать. Остальное Тэхену не нужно. Только Тэхен успевает об этом подумать, как Чонгук мягко накрывает его ладони и опускает их вместе со сползающим пледом, являя Тэхену молочную кожу во всей красе. Тэхен тяжело сглатывает и смотрит на Чонгука беспомощным взглядом. — Гук-а? — голос его звучит не менее жалко, но Тэхену так все равно. Его кончики пальцев подрагивают от хорошо сдерживаемого желания огладить наверняка нежную кожу, пустить дрожь по чувствительному телу и оставить на нем россыпь поцелуев. И Чонгук, словно прочитав его тайные мысли, укладывает его руки на свои обнаженные плечи. Тэхен не дышит. — Не надо меня укрывать, Хен-а, — ласково, с любовью на конце. Впервые за два года к Тэхену. Тэхен испускает рванный вдох и упирается лбом в висок Чонгука. — Просто коснись меня. Я… — втягивает воздух. — Я так соскучился, — сокровенной тайной на выдохе. Только для Тэхена. — Хороший, — как же Тэхен перед ним слаб. Перед его спутавшимися густыми волосами, перед его большими глазами, круглым носом, неприкосновенными губами, круглыми плечами, и всем тем, что ниже, на что Тэхен не позволяет себе смотреть. Перед всем Чонгуком, целиком и полностью сотканного из любви духов к своему ребенку. — Я отнесу тебя в спальню, — предупреждает, прежде чем подхватить легкое тело на руки и почувствовать обвившие за шею пальцы и прижавшуюся к груди голову. Там у Тэхена неистово бьется сходящее с ума от счастья сердце. Чонгук его слышит и невольно прижимается ближе, вслушиваясь в пульс своего самого близкого человека. Тэхен аккуратно укладывает Чонгука на широкую постель, нависая сверху и кладя ладони по обе стороны от головы Чонгука, в то время как сам омега, не стесняясь, принимается заново исследовать тело, рельефы которого успел забыть. Самыми кончиками пальцев ведет по лицу, очерчивая брови, глаза, предусмотрительно закрытые Тэхеном, нос, губы, подбородок, спускается ниже и просит о том, от чего у Тэхена пересыхают губы: — Сними одежду. Смело, без дрожи. Тэхен им восхищен. И порабощен. Беспрекословно повинуется, а после исполняет и первую просьбу Чонгука: касается его, также, как и омега его — невесомо, сжимая так, словно под ним лежит нечто хрупкое. Неверное движение — и Тэхен своими большими ручищами сломает. Желание поцеловать возрастает в разы и Тэхен ему больше не в силах противостоять: — Я хочу тебя поцеловать, — горячим дыханием на порозовевшее ухо. Тэхен осторожно заправляет за него светлую прядь. — Тебе рассказывали о поцелуях? — Да, — отвечает шепотом, смотря своими невероятными глазами. — Юнги рассказывал. — Хорошо, — сам себе кивает Тэхен, соприкасаясь лбом со лбом Чонгука, водящего по его напряженным рукам вверх-вниз. Успокаивает. — Тогда разрешишь ли ты мне коснуться губами твоих губ, а после и всего тела? — Да, — только отвечает, как почти сразу губы Тэхена мягко сминают его, вызывая бурю неизведанных ощущений. Тэхен его целует. Тэхен, который Чонгуку не может принадлежать, одним своим поцелуем перечеркивает все эти убеждения, даруя сплошное спокойствие на ближайшую вечность. Чонгук от него не откажется. Не сможет променять ни на что. Не отпустит от себя того единственного, рядом с которым никогда не бывает тревоги. Не после воздушных поцелуев, холодящих кожу своими влажными следами и так бережно оглаживающих пальцев. Тэхен прижимается губами к животу — у Чонгука глаза щипать начинает, а по вискам скатываются слезы. Как Чонгук мог себя лишить такого? Тэхен поднимается, легким касанием стирает мокрые дорожки с лица Чонгука, оставляя ладони на разрумянившихся щеках и целует подрагивающие прикрытые веки. — Я тоже скучал, хороший, и ты не представляешь, как сильно, — тихо говорит Тэхен, большими пальцами гладя нежную кожу. — Теперь я вожак и никто не посмеет тебя у меня забрать, — обещает, глядя в открывшиеся глаза. — И я создам новый закон, согласно которому тебе без мук совести можно будет стать моим супругом, — Чонгук неслышно всхлипывает, зарываясь пальцами в распущенные волосы Тэхена. Тэхен, зная, как Чонгук чтит законы их стаи, собирается сделать так, чтобы Чонгук не чувствовал себя негодяем, рискнувшим пойти против них. И как Тэхена можно не любить? Чонгук не знает. Ему это незнакомо. — Завтра же направлюсь на Юг и, поверь мне, когда я вернусь, ты больше не сможешь отвергать мои чувства из-за того, что мне уготовлен другой омега. Веришь? — Всегда.

***

— Незачем больше заключать брак. У нас долгая дружба, нерушимая годами, мы на вас никогда не подумаем напасть, — объясняет Тэхен строго сложившему руки на груди Гону, рядом с которым стоит спокойный Намджун, иногда с улыбкой поглядывающий в окно. — Это всего лишь слова, Тэхен, ничем не подкрепленные, — сурово настаивает на своей правоте Гону, звонко хлопая ладонями по обеденному столу в собственном доме, куда так внезапно нагрянул Тэхен с весьма дерзким предложением. В отличие от Гону, Тэхен сдержан и не проявляет никаких негативных эмоций. Он уверен в своей победе. Прослеживает за взглядом Намджуна и видит Чимина, заметно похорошевшего, посвежевшего и носящегося туда-сюда с активными волчатами, то и дело дергающими его за подол зимней накидки. Почему Гону нужно так много пояснений? — В вашей стае живет мой брат, — переведя взгляд обратно на Гону, плотно сомкнувшего губы, говорит Тэхен. — Возлюбленный твоего младшего сына, — ловит глаза повернувшегося Намджуна. — Будущего вожака. Я не буду нести хаос в месте, где будут расти мои будущие племянники. Намджун от этих слов испускает тихий беззлобный смешок и качает головой. Гону же крепко задумывается, вглядываясь в окно, взвешивает все «за» и «против» в конечном счете скрепя сердце соглашаясь. — Твой брат обижал Сокджина? — спрашивает Намджун на крыльце дома, провожая довольного встречей Тэхена. — Этого никто не знает, — честно отвечает Тэхен, улыбаясь бегущему к нему Чимину. — Но я бы не удивился, если бы он обижал, — договаривает и ловит в свои крепкие объятия едва не снесшего с ног Чимина. — Тэхен-а, как же я рад тебя видеть, братишка! — голосит Чимин, с удовольствием разглядывая, кажется, ставшего еще больше альфу, не замечая хмурого Намджуна за его спиной. — Я тоже очень рад тебя видеть, Чимин, — искренне говорит Тэхен, ероша распущенные темные волосы. — С этого дня можете захаживать к нам чаще, в любой день. Чонгук очень сильно по тебе скучает, а по тебе Сокджин, — оборачиваясь через плечо к угрюмому Намджуну, мол, приходи, спроси сам все у Сокджина и узнаешь. Намджун понимает. Делает глубокий вдох, прикрывая веки и выдыхает клубы пара в их теплую южную зиму.

***

— Чонгук, ты уверен? Тэхен же мне шею открутит, если с тобой что-то случится, — в который раз уточняет Гису, которого Чонгук навязчиво пытается спровадить к Сокджину. — Бред, — отмахивается Чонгук, пихая Гису к выходу из дома, при этом подпрыгивая на одной ноге. — Со мной ничего не случится, я дома. Иди к Сокджину. — Ему еще нужно время, — мямлит Гису. — Он только вчера стал свободным омегой! — Я все сказал, — все же выталкивает его за дверь Чонгук и облегченно выдыхает, скатываясь на пол. Вслушивается в шум, какое-то время Гису стоит, видимо, размышляя, стоит ли послушать Чонгука, или все же на первое место поставить просьбу самого вожака. И с очевидным страхом выбирает первое, должно быть, надеясь, что Сокджин его и на порог дома не пустит. Совсем скоро торопливых шагов не слышно. Вместо них в голову залезает громкий шелест, в ушах беспрерывный шепот. Чонгука зовут, чтобы сообщить какую-то весть. Он этому зову повинуется. Кое-как поднимается, надевает теплую шубу и, прежде чем выйти, долго прижимается ухом к двери и только когда точно убеждается, что на его пути никто не встретится, ступает на улицу, пряча мгновенно начинающие замерзать ладони в карманы. Так он, хромая на правую ногу, потихоньку добирается до места, где больше не чувствует печали. В его душе воцарился привычный покой. Вокруг никого — разве что вечный спутник белка, перепрыгивающая с ветки на ветку, тем самым сбрасывающая горсти снега с верхних ветвей могучих елей. Дороги нет, она не прочищена большими ногами Тэхена, поэтому Чонгук ступает в сугробы осторожно. Не хотелось бы, чтобы он упал, не смог бы встать, а Гису потом из-за этого получил бы от Тэхена. Расчищает голыми ладонями корень и садится на него, прижимая к груди колени и обнимая их, блаженно вслушиваясь в благоговейный шепот мягко обдувающего лицо ветра, растягивая губы в маленькой улыбке. Через какое-то время до ушей Чонгука доносится торопливый скрип тяжелого шага, а потом раздраженный запах леса. Впервые за долгое время Тэхен не смог как следует проконтролировать свои феромоны. Успел распереживаться, стоило не обнаружить Чонгука дома. А Чонгуку из-за себя же страдать. Нос щекочет плотный запах, и Чонгук чихает, не удерживает равновесие, заваливается на спину, боязливо зажмуривается, но вместо холодного сугроба падает в теплые руки успевшего поймать Тэхена. — Пойдем домой, хороший? — в самое ухо, спрятанное под шерстяной шапкой. Домой. В их дом, в котором сегодня Тэхен, наконец-то, починит дверь. Чонгук только кивает и Тэхен его удобнее перехватывает, тем самым явно давая понять, что самостоятельно идти Чонгуку он не позволит. Чонгук не сопротивляется. Ему донельзя хорошо, он чувствует настоящее умиротворение в согревающих со всех сторон руках Тэхена. Чонгук зарывается носом в ворот шубы Тэхена и прикрывает веки, не тревожась за будущее. Духи нашептали любимому ребенку о нем. Все преграды преодолены.