"(pas)monogamie"

– Трахни меня сам, – Произносит тот хриплым и чуть дрожащим голосом. – Ты ведь тоже этого хочешь, – Фёдор, дабы подразнить Осаму, пахом прижимается к чужому и трётся об него. Шатен координально меняется в лице. На лице уже не сияет улыбка ебаного маньяка, юноша выглядит серьезным и даже.. угрюмым. Но стоит русскому потереться обнаженной плотью о дазаевскую, тот рвано выдыхает, прикусывает губу и смотрит на такого жалкого сейчас, но не менее желанного Достоевского. Недавно распинался перед ним, что не может увидеть ни желания, ни любви в темно-фиалковых глазах, а тут... Ладно, любви в них как не было, так и нет, но вот желание... О боги, Осаму сейчас плохо станет, насколько же прекрасно изнывает Федор, просит больше и плачет, пока с покусанных уст срывается имя кареглазого мучителя. До этого момента шатен лишь мечтал о таком в своих влажных фантазиях и дрочил тихонько в душе, жмуря глаза до ярких пятен перед ними во время непозволительно яркого и сильного оргазма. Достоевский и сам не понимал, что на него нашло, хотя как в такой ситуации, с такими наклонностями, с таким сожителем можно вообще хоть что-то понимать?! Не вините его, блять, за то, что он выбивается из своей колеи. Брюнет только что узнал, что самый настоящий мазохист до мозга костей, и, о Боже, с ахренеть какой запущенной степенью! У кого-то ещё действительно остаются вопросы или недопонимания?! Сейчас его контролируют эмоции и возбуждение, так как адекватно мыслить не получалось, а разум, кажется, уже давно затуманен, что позволяло другим аспектам брать вверх над Фёдором. Юноша..просто хочет и всё на этом. Конкретики не будет. Его мало кто сможет понять. Парень медленно тянется рукой к чужому лицу и, хватаясь за бинтованную шею, наклоняет к себе, Дазай тут же охает и выплывает из своих мыслей. Брюнет, приближаясь к уху и вновь хриплым шёпотом произносит, – Пожалуйста..– Его затуманенный взгляд так и кричит об этом. – Я хочу, блять, тебя, Дазай. Убери эту хрень и по имей меня уже, – Последние слова звучали уже громче, буквально жалобный скулёж, который наверняка ласкал слух Осаму. Такой вид Достоевского, тон того... Боже, Дазаю хочется визжать! Он не перестанет сходить с ума по своему ненаглядному и находить что-то божественное даже в моменты его убогости. Безусловно Достоевский знает и понимает всю ненормальность и противоречивость его просьбы, особенно после того, как изначально воротил нос от любого малейшего прикосновения, а сейчас даёт на сухую трахать себя, так ещё и просит о нечто большем. Он почему-то был уверен, что Осаму будет подкалывать его после данного инцидента, либо в нужный момент тыкать в это носом, мол 'хули выёбываешься? забыл, как просил меня себя трахнуть?' А Дазаю это возможно даже на руку. Осаму повинуется чужой мольбе и достает чужой орган из ануса Достоевского, приставляет головку своего члена ко входу, смотрит на заплаканное лицо любимого и... вдруг садится на кровати, широко и похабно скалясь. Парень разочарованно вздыхает, когда Осаму передумывает и куда-то отдаляется. Он смотрит, интересуясь, что сожитель собрался делать и с первых же секунд чужих действий понял, что к чему, по улыбке шатена нельзя было не догадаться даже в таком состоянии. — Ты так просишь...просто мх.. думаю, сосать ты будешь также чудесно, – Шатен спустил ноги на пол и раздвинул их. Чуть повернув голову на брюнета, поманил того указательным пальцем, заметив это, юноша еле как привстаёт, на четвереньках ползя а тому, ибо держать себя при ране, которая образовалась внутри из-за любезного наказания кареглазого – было крайне проблематично. Дазай затянул того в очередной поцелуй, тут же углубляя его. Ему никогда не надоест целовать губы Федора. Их так классно покусывать по время поцелуев, что просто дрожь берет!Фёдор же без особого энтузиазма отвечает на поцелуй, давая кусать губы и углублять его. Господи, если бы он ранее узнал, что произойдет, ещё со времён первого подката Осаму – утопился бы. Брюнет прекрасно понимает, что не оставит данный инцидент без раздумий и анализа, такова уж привычка вашего любимого героя, но...но сейчас это не имеет абсолютно никакого значения. Когда человек, являющийся реальным садистом, готов отыграться своими не нормальными наклонностями на ему же подобному мазохисту, то невозможно сопротивляться. Дазай прошелся язычком по ровному ряду зубов и отстранился, – Думаю, мне не особо нужно тебя направлять, но я могу. Вставай с кровати, садись на пол и бери в рот, прелесть, – Уловив чужую команду, парень, молча игнорируя неприятные ощущения снизу и дрожание ног, спускается на пол, его окончательно повело после поцелуя, устраиваясь между раздвинутых уже чужих ног. Достоевскому даже и повторять дважды не надо. Дазай вплел пальцы в темные пряди; повязку шатен снял, пока брюнет валялся без сознания; и приблизил чужую мордашку к изнывающему члену, – Посмеешь коснуться себя и получишь в живот, – Не то угроза, не то предупреждение, расценивайте как хотите, – Вперед, шлюха. Не теряя времени, Фёдор берёт в рот орган Дазая, слыша, как тот рвано вздыхает, и начинает совершать какие-то махинации : языком вылизывает головку и по бокам, то прибавляет темп, то убавляет, точно играясь. У Достоевского нет опыта от слова вообще, он даже жёлтый сайт не посещал лет с 13 точно, и то чисто из подросткового любопытства, поэтому делает и старается, как может. Активничает языком, а после быстро двигает головой чувствуя, как Осаму сам добавляет нужной скорости. Федор совершенно неумело обводил головку языком, время от времени всасывая ее, и шатен держался на волоске от того, чтобы не заставить Достоевского взять по самые яйца. Осаму опустил карие глаза вниз, смотря точно на возлюбленного, и  тот, словно почувствовав помутневший взгляд на себе, придвинулся, беря больше. Дазай чуть ли не мученически замычал, откидывая голову и направляя Федора, чуть сильнее сжимая руку в темных прядях. Охуенно, даже тут он быстро все схватывает. Уже увереннее двигает головой, помогает телом и заглатывает больше чем на половину. Дазай так давно ни с кем не трахался или дело именно в Достоевском? Ну... Одно другому точно не мешает, но все-таки шатен склонялся ко второму варианту. Федор ускорялся сам, заглатывал больше и проводил язычком по выступающим венкам, надавливал на уретру, вызывая табун мурашек на чужом теле и рваные вздохи, изредка переходившие на тихие постанывания. Осаму рыкнул, почувствовав, как головка уперлась во влажное горло, когда брюнет, привыкший к длине, которую уже заглотил, решил на пробу взять до основания, и резко отстранил возлюбленного, что тут же непонимающе уставился на бинтованного. Дазай рывком поднял Федора и не особо аккуратно уложил того на кровать, что, кстати, для второго было довольно неожиданно, он также резко издаёт болезненный и очень уж сдержанный стон. Секундная пауза – шатен осматривает своего пленника, всего покрасневшего, возбужденного и до жути помятого, все-таки синяки под глазами никуда не исчезнут, а произошедшее за эти два дня оставят ну просто огромный след на бедном юноше! А Достоевский чувствует этот взгляд на себе, будто разъярённого зверя, хотя для него различий между Дазаем и зверем – не было. Парень и сам со стороны себя увидеть желает, не смотря на то, что имеет прекрасные представления. 'Секундная пауза' словно вечность длилась для Фёдора. Попробуйте сами чёрт знает сколько отсасывать своему насильнику будучи неимоверно возбуждённым. Охуеете, без вариантов. Плюс к этому быть нереально послушным и даже не допускать мысли о том, чтобы прикоснуться к себе, правда тут Достоевский попал мимо, ибо всё это время только и думал, как бы подрочить себе и снять весь этот груз со своих плеч. Осаму стягивает чужую испачканную футболку и откидывает ее на пол, оголяется тело, которое для темноволосого юноши было до жути не привлекательным, собственная болезненная худоба его самого и отталкивала. Бледная кожа, на которой легко остаются синяки, особенно после сильной хватки сожителя, выпирающие рёбра и заметные кости. Труп, да и только. Он уже забыл, когда в последний раз смотрел на своё тело. Бинтованный забирается на кровать с ногами, сжав чужие запястья, приставляет головку к анусу, что ранее был растянут не самым аккуратным образом, и входит на половину, чувствуя сжимающиеся вокруг члена повреждённые стенки. Не будет слов о том, что все хорошо, новые и даже неприятные ощущения пропадут и уступят место настоящему удовольствию. Дазай может лишь по-садистски ухмыляться и начинать толкаться в чужую задницу, не обращая никакого внимания на состояние возлюбленного. Вновь почувствовав эту столь желанную острую боль, что со скоростью света будто пронзает насквозь, Достоевский по естественному рефлексу сжимается, вскрикивает и жмурится до искр в глазах, откуда вот-вот польются слёзы, и плевать, что глаза уже жжёт. Он получил то, чего сам хотел, о чём сам просил, не это ли прекрасно? А ещё Фёдор приобрёл заядлую привычку затыкать себе рот, из-за чего постоянно дёргает руками, но, так как Дазай их сжал, ничего не выходит. Очень смехотворно для парня колеблется между двумя крайностями : ужасно больно = охуеть как приятно. Юноша выгибается, стоны граничат с криками, из глаз уже идут слёзы, а рана, благодаря последствиям стала только хуже. Не удивляйся, Дазай, если на следующее утро твой возлюбленный и пошевелиться не сможет, а про встать и нормально ходить можно вообще промолчать. Осаму громко выдыхает слыша громкий вскрик и закатывает глаза, когда, вновь войдя до конца, попадает по простате и чувствует непозволительно сильно сжавшиеся стенки. — Ах... – Слишком хорошо, но хочется еще больше. Дазай выходит и, все как по классике, слышит разочарованный вздох. Закидывает чужие ноги на свои плечи, худые и бледные. Правда создавалось впечатление, что ебёт он саму Смерть, что, сука такая, не позволяла шатену покинуть этот грешный мир долгие годы. Бинты слегка растрепались и казалось, что они вот-вот сползут с тела, делая его абсолютно уязвимым. Однако те держались. Осаму крепко держал чужие бедра – наверняка остануться синяки... но ведь Федору же не впервой получать увечия от друга детства, хах, – и вдалбливался в чужую задницу. Каждый пошло хлюпающий толчок отдавался вибрацией по всему телу, а смазкой будто служила кровь Федора. В нем горячо и узко, даже не смотря на то, что Дазай как-никак, но растянул того. Поврежденные стенки сжимали еще сильнее, стоило шатену входить мучительно медленно, но не менее грубо. Ах... Чудесно, Осаму закатывает глаза, сжимает пальцы сильнее и ускоряется вновь, мыча и чуть постанывая. Не то, чтобы бинтованный был в себе, но.. животная похоть совершенно сносила крышу, накрывая темно-коньячные глаза мутной пеленой и пуская дрожь по рукам, да и всему телу. Головка в который раз попадает по простате, и шатен, больше не в силах терпеть, кончает в своего пленника, но не выходит. Медленно поднимает взгляд на Федора, сбито дышит и ухмыляется, видя, в каком состоянии находится Достоевский. Да, сравнение с дешевой шлюхой ему подойдет больше, чем сравнение со Смертью. Вечно собранный и демонически чудесный возлюбленный сейчас лежал весь помятый, растрепанный, с собственной спермой на животе, засохшей кровью практически по всему телу и своей свежей, что стекала тонкими струйками на простыни. — Чудесно выглядишь, любовь моя, – Чуть хрипло мурлычет Дазай, наклоняется к Федору и целует того в уголок губ, ухмыляясь краешками губ. У Достоевского не остаётся сил, чтобы что-то ответить или сделать, поэтому он лежит, еле дыша и пытаясь нормализовать дыхание. Фёдор болезненно и тихо простонал, когда Осаму вышел и расслабился, слыша, как Дазай сказал что-то вроде : "я схожу быстро в ванную, а потом приду за тобой". Брюнет на удивление не чувствовал боли, которая, по логике, должна ощущаться на максимальном уровне, но, видимо, эта самая боль появится завтра, когда тело успокоится от всего ужаса и придёт в себя. Юноша даже не представлял, как будет выглядеть на следующее утро. Дазаю особо много времени не понадобилось на то, чтобы принять ванну. Хотя, конечно, хотелось постоять под сильными струями, что обжигали бы спину. Однако возлюбленный, лежавший на кровати, заставлял поторапливаться и не обращать внимания на приятную усталость. Да... Осаму было точно хорошо. Юноша вышел из ванны, будучи уже в чистой одежде, потянулся, широко зевая, и направился в комнату Достоевского. Тот и правда валялся на кровати, бездумно, как казалось на первый взгляд, пялясь на потолок. Дазай довольно трепетно поднял брюнета на руки, накидывая на того простынь, дабы не испачкаться самому, и прижал темноволосую макушку к своему плечу. Федор был ужасно худой и легкий, что Осаму отмечает уже не в первый раз. Надо будет его откормить. Нормальной едой, а не человеческими частями тела... В заранее наполненную теплой водой ванну шатен опускает возлюбленного, – от чего тот моментально шипит, но молча терпит,– и откидывает простыню в корзину для грязного белья. Пальцы подхватывают мочалку и кладут ее на бортик, а другой рукой парень хватает шампунь. Федор сейчас вряд ли способен на какие-либо действия вообще, а Дазаю только в удовольствие помочь. Аккуратными движениями Осаму начинает наносить шампунь на грязные волосы, задумываясь о том, что уже второй раз за день им пришлось помыть головы, ах, какие растраты... Бедная и худощавая жертва выглядела довольно...уставшей(wow, why?) и из-за этого еле как соображала. Достоевский будто находился в другом мире, недолго поразмышляв, брюнет решил, что не хочет частого повторения подобных событий, какое бы удовольствие это не приносило, а потому с этого же момента становится хорошим, послушным и любящим мальчиком. Думается ему, что после всего произошедшего будет не трудно внушить Дазаю, что его любимый мазохист влюбился в него, а будь он более слабым человеком, так бы и произошло на самом деле. Федор сидит спокойно, не брыкается, лишь изредка шипит, Дазай также аккуратно приподнимает чужой подбородок и смывает шампунь. Что-то говорит время от времени, уже намыливая тело свой фарфоровой куколки и что-то напевая. Если исключить все, что было до этого... то это даже мило. Но Осаму и видит лишь это "мило", все в порядке вещей, пока Достоевский с ним. – Дазай.. – Тихо, внезапно зовёт бинтованного брюнет и поднимает на него взгляд. Парень молчит, лишь улыбнувшись краешками губ и беря в руку его ладонь, приставляя к своей щеке и слегка потираясь об неё. Для Осаму это удивительный, явный и многозначительный намёк, который он должен понять. — М? – Дазай чуть дергается и переводит взгляд на фиалковые глаза, еле слышно сглатывая и поглаживая большим пальцем впалую щеку. Тонкие губы напротив растягиваются в кроткой улыбке, и шатен подается вперед, целуя Федора. До жути любовно и приторно. Достоевский расслабляется, позволяя себя целовать и прикрывая глаза от удовольствия, ответ на поцелуй был практически не заметным, едва ли ощутимым. Колени на автомате прижимаются к телу, что уж поделать, такова людская природа : скрывать свои недостатки или комплексы, и Фёдор не исключение. Нет, серьёзно. Столько раз он слышал от матери, у которой явно отсутствовало чувство такта, какой он худой и что на него без одежды просто невозможно смотреть без отвращения. Жаль только, что ничего сделать с этим брюнет не мог. Нелегко было заставлять себя есть тогда, когда нет желания, а желание появлялось ох как редко. У Достоевского даже появилась мысль насчёт отношения Осаму к этому: будет ли его злить подобное со стороны его любимого, последует ли и за этим наказание? Однако негоже так поступать. Проталкивая язык, Дазай вплетает пальцы в мокрые волосы, совсем чуть-чуть оттягивая их, будто в его руках и правда была фарфоровая статуэтка. Лениво обводит ряд зубов и ненадолго переплетается с чужим. Шатен отстраняется, напоследок чмокнув влажные от поцелуя губы. Если бы у людей могли отражаться сердечки в глазах от одного вида на свою любовь, то у Дазая бы отражались анатомические сердца, истекающие кровью. Тот, уже успев намылить чужую тушку, смывает пену под горячими струями, проводя ладонями по худощавому телу, и сливает воду, в которой сидел брюнет. Вновь не стоит труда приподнять еле стоявшего на ногах и шипевшего Федора и завернуть в полотенце. Должно быть, оптимист в Дазае всё ещё живёт, как и надежда на то, что завтра будет лучше. Дазай, отнеся того в спальню, посадил на мягкую кровать, дабы помочь тому одеться, а потом уже лечь спать. Бинтованный достаёт нижнее белье и пижамные штаны с футболкой, такой заботливый, у Фёдора аж дух захватывает. Повесив мокрое полотенце на дверь, Осаму одевает Достоевского, пока второй сжимает губы от боли, морщится, но молчит. Вдруг брюнет кладёт свои ладони на щёки Дазая, заставляя смотреть на себя: пока тот опомниться не успел, юноша притягивает к себе и нежно целует, почти сразу отстраняясь. – Ты помог мне, спасибо, – Тихо проговаривает носитель аметистовых глаз и обвивает руками шею, обнимая. Его, честно говоря, не волновала реакция Осаму на такой прилив нежности от такой холодной глыбы, как Фёдор. Достоевский продолжит цепляться и любить, не смотря ни на что, он видит цель, не видит преград.