"(pas)monogamie"

— Дазай... – Он определённо хотел сказать что-то ещё, но ком, застрявший в горле, сильно мешал.    Взмах руки одновременно с тихо сказанным "Дазай", режущий звук, заставляющий Федора невольно дернуться, и Николай неуверенно отшатывается назад, почти падая на пол. Достоевский уловил момент, когда его друг начинал пятиться назад и потянул его за руку на себя, позволяя упасть на свои колени. Он смотрел на вонзившийся нож и ужасно яркую кровь, стекающую по молочной коже, с силой сжимая одежду от...боли, пока Николай этой же кровью и захлебывался.    Фёдор не отрицал факт того, что является довольно хладнокровным и жестокосердным человеком, но не бесчувственным извергом во плоти он же был! Его друга прямо сейчас убьют на его глазах, да и даже если будет шанс выжить – Осаму отберёт... Это абсолютно безвыходная ситуация, в которой Фёдор точно в проигрыше. Но не из-за провала ему больно, далеко не из-за этого.    — Ты ужасен Осаму... – Брюнет говорил тихо, сквозь зубы и с заметной яростью в глазах, Достоевский поднял полный ненависти взгляд, пересекаясь с абсолютно беспристрастным.    Гоголь, удивительно, что до сих пор не умер из-за сильного болевого шока и самой боли, задёргался, до сих пор пытаясь хоть как-то защитить и спасти Федора. Происходящее так эмоционально давит на брюнета, что сдерживаться было всё труднее. Но... но он не доставит Осаму радости, показав свои эмоции. Никогда. Ему так жаль, что он не может помочь, его это сильно бесит, но и одновременно ранит факт того, что Гоголь вообще пошёл его искать и спасать.   — Ох, да завали ты, иначе пойдешь за своим драгоценным дружком, – Дазай раздраженно закатил глаза и, схватив Гоголя за воротник его рубашки, Достоевский даже не успел среагировать и потянуть друга на себя, резко скинул на пол, вытаскивая нож. По квартире раздался громкий, чуть ли не оглушающий, крик. Федор сжимает кулаки и челюсти, жмуря глаза из нежелания смотреть на этот ужас. Бинтованный сел на корточки и схватил светлые волосы на затылке, приподнимая чужую голову. По бледным щекам Николая стекали слезы, что смешивались с кровью, сам юноша уже находился на пороге смерти и закатывал бледно-голубые глаза, кашляя и противно булькая ярко-красной жидкостью, – Скажете друг другу что-нибудь на прощание, м? – Осаму не смотрит на истекающего кровью Николая, наблюдает лишь за лицом возлюбленного, что чуть ли не разрывается от внутренних страданий.    Брюнет старательно держит всё в себе, боль, грусть, отчаяние, ненависть и злобу, он не позволит себе выпустить всё сейчас, да и вообще когда-либо, не думая о том, что, вообще-то, было бы вежливо уронить хоть одну слезинку за Николая. Юноша глянул на светловолосого, когда его голову подняли, и нахмурился, не зная и не понимая, как реагировать, что в конце концов делать...    Пол, диван, кофейный столик, ковер, одежда.. Все испачкано кровью. Какая жалость. Дазай оглядел комнату, довольно спокойно дожидаясь того, что юноши что-то да скажут, и поднял карие глаза на Федора, который тихим и пустым голосом произнес одно лишь хрипловатое "прости". Бледные руки, мелко дрожа, закрыли осунувшееся лицо, будто пряча своего хозяина от этого кошмара. Достоевский не хотел продолжать смотреть на это, он был так расстроен, что не передать словами. Гоголь лишь совсем незаметно приподнял уголки губ в прощальной улыбке, не прекращая реветь.     — Какой кошмар! Ты блять так долго умираешь, такое возможно вообще?! – У Дазая глаз задёргался, и он, снова замахнувшись и приложив немало сил, засадил нож в чужую глотку. Нож застрял на половине, и Николай истошно завопил, вновь закашливаясь собственной кровью, что хлынула во все стороны. Дазая это будто не волновало, тот продолжал начатое и отрубал чужую голову буквально на весу, остервенело водя ножом по плоти. С финальным взмахом руки нож все же отрубает голову, и тело глухо падает на пол, пока Осаму держит в руке, которая, к слову, совершенно не тряслась от ненормального возбуждения и адреналина, испачканную в крови, как и почти все в комнате, голову Николая. Достоевский же, услышав противный режущий звук ножа и плоти и ужасно громкий крик друга, отдернул ладони от лица, невольно приковывая взгляд к довольно... неприятному зрелищу. В горле мгновенно пересохло, глаза бешено забегали по развернувшейся картине, а ноги начали подкашиваться не в состоянии держать Федора.    — Ты ведь мог решить проблему, не убивая его, – Сдавлено проговаривает брюнет не в состоянии нормально вздохнуть, – Почему твои мозги отключаются тогда, когда это неуместно?   Осаму ударил рукой по своему лицу, которое тоже было в крови, и угрюмо посмотрел на Достоевского. Вид бинтованного ужасно пугал. Безумные глаза с ненормально расширившимися зрачками смотрели точно на брюнета, что переводил взгляд то на обезглавленную тушку, то на отрубленную часть тела в чужих руках и самого Осаму. Дазай брезгливо кинул голову некогда хорошего друга рядом с его телом и, наклонившись, быстро отрубил палец. Достоевский мельком посмотрел на откинутую голову и обильно истекающее кровью тело, чувствуя, как что-то вновь неприятно кольнуло в сердце.   — Ну чего ты замолчал, м-м? Что-нибудь еще скажешь, милая моя сучка? Хм... А хочешь частичку своего очаровательного друга в себе? – Федор рухнул обратно на диван, когда шатен начал подходить к тому и, подмигивая, неоднозначно намекал на часть николаевского тела в руке, вертя ею в воздухе, – Интересно, как сильно тебя будет рвать после такого? – Быстро всё догнав, брюнет автоматически приоткрывает рот от шока, и Дазай, хохоча как умалишенный, запихивает в приоткрытый рот отрубленный палец, пропитанный кровью и вкусом сырого человеческого мяса, совсем немного, правда, но и пробовать никто вообще-то не собирался, – Попробуешь выплюнуть, и я выебу тебя с помощью тела этого фрика. Я все ясно говорю?    Достоевский, даже не дослушав угрозы сожителя, выплёвывает плоть с характерным звуком, чисто из-за естественного рефлекса и чрезмерной брезгливости. Он морщится от оставшегося вкуса во рту и переводит взгляд на Осаму, давая ему понять, что есть это он не будет, хоть под дулом пистолета. Нет, серьёзно. Сейчас ему легче было просто дать Дазаю себя трахнуть, будь то не Дазай, так труп. Унижение везде на одинаковом уровне, а его желудок всё равно не переварит эту гадость; гордость не позволит снова засунуть в рот.   — У... – Осаму брезгливо поморщился и выгнул брови на чужое действие. Отрубленный палец с характерным звуком шлепнулся на стеклянный стол. Федор пялился на Дазая, всем своим видом показывая нежелание жрать сырую человечину. Шатен в который раз закатывает глаза. Как же заебал он свой характер показывать, – Снотворное – выплюнул, палец – выплюнул... Ты, блять, кто? Верблюд? Тц, – Дазай швыряет нож в другой конец комнаты, трепля волосы испачканными руками, – Но я же человек слова, верно? – Осаму утыкается своим лбом в чужой, укладывает руки на тонкой шее, тут же подмечая, как дернулся кадык, – Но ты совсем так отупеешь, обидно даже... Но не переживай, я буду любить тебя любым! – Тихий хохот – последнее, что услышал Федор перед тем, как его приподняли и ударили об стену многострадальной головой.    Осаму довольно любится, смотря на личико возлюбленного, что находился без сознания. А ведь он может сейчас взять Федора и никакой Гоголь им нахер не сдался, но Достоевский сам виноват, что не послушался! Так теперь пусть и платит за свои действия. Шатен еще раз глянул на Федора и прильнул к бледным губам, на секунду пропихивая влажный язык в приоткрытый рот. Даже привкус крови и сырой плоти не особо смущал, потому что это был Федор, такой чудесный и любимый... Головная боль, член в заднице, что с трудом войдет в нерастянутый анус насухую, взгляд темно-карих глаз, что смотрят в упор. Ужас да и только! Но кровь в жилах у Осаму стынет, как только тот представляет чужое лицо, искаженное от боли. Но будут ли ожидания соответствовать действительности, Дазая это не особо волновало. Достоевский, как только открывает глаза, моментально чувствует головокружение, которое уже порядком надоело. Федор хочет облегченно выдохнуть, наивно думая о том, что сожитель, возможно, передумал 'сдерживать свое слово', но тут же замечает довольного Осаму, держащего что-то в руке, в полумраке комнаты лишь можно догадываться, что это, но уставший мозг сразу понимает, что к чему, Дазай уверен.   — И снова здравствуй, любимый! Надеюсь ты хорошо поспал, а еще мне было так скучно, что я успел прибраться в гостиной и частично избавиться от трупа, но душ принять еще не успел.. Но ты представляешь, какое приличное время ты был в отключке? Ну а теперь, солнце мое, – Юноша встает с кресла и чуть ли не подлетает к Достоевскому, что до этого молча полулежал на кровати, нараспев произнося ужасно слащавым голосом, – Пора преподать тебе урок! Уверен, будет весело! – Фёдор из интереса опустил взгляд на руку и мысленно ужаснулся, внешне же не особо заметно выдавая себя.   — Тебе правда так нравится смотреть на то, как я страдаю? – Хрипловатым шёпотом спрашивает Достоевский, обратно смотря на шатена, поймав зрительный контакт, – Разве это любовь? – Юноша, если честно, не очень нуждался в ответе, это скорее было, как 'успокоительные речи перед ужасным' для самого себя, но прямо сейчас чрезмерно эмоционально он себя не ведёт даже внутри и не реагирует, ибо понимал, что толку не будет, а свою участь придётся принять, хочет ли того или нет. Парень перекручивал у себя в голове фразы по типу: "просто нужно потерпеть" и "будет больно", что было знаком 'пассивной паники'. Любой человек запаникует от такого, даже от представления одной лишь боли, которую придётся вынести и терпеть до последнего, позволять видеть собственную жалость, потакать чужим прихотям, лить слёзы из-за физической муки, а после неизвестно сколько отходить, как морально, так и телом. Дазай не сразу понял, что Федор что-то сказал. Вид любимого, глаза которого выдавали панику и страх со всеми его потрохами, предвкушение того, что сейчас будет... Это туманило разум, срывая и без того сорванные тормоза напрочь.   — Ох.. Милый, поверь, не тебе мне говорить о любви, – Юноша проводит свободной рукой по щеке Достоевского, смотря нежно и безумно на брюнета, – Когда я не могу получить удовольствие от твоего счастливого лица, от любви ко мне в твоих глазах, я пытаюсь найти удовольствие в чем-то другом. И, как оказалось, ты так... так чудесно страдаешь, – Дазай сокращал и сокращал расстояние между собой и Достоевским, упирая колено тому в пах и горячо выдыхая в покусанные им же губы, – Я хочу, чтобы ты страдал лишь от меня, подчинялся мне, зависел от меня. И, ох... поверил бы ты мне, если бы я сказал, что уже у цели? Что сейчас сломаю тебя окончательно? – Осаму привстает, убирает колено с Федора, что смотрел на шатена сейчас широко раскрыв глаза, но лишь для того, чтобы закинуть на плечи чужие худые ноги, вынуждая пребывать брюнета в крайне неудобном положении; огромная, особенно по японским меркам шпала встает в полный рост, а вас, наполовину сидевших до этого на кровати, заставляют задрать ноги, когда закидывают их на плечи.    Осаму, казалось, совершенно не беспокоило, что и он, и его любимый в крови, а в его руке находился чужой член, уже кровью не истекающий. В темно-карих глазах была лишь похоть, что напугала бы любого. Достоевский даже отключился на пару мгновений, что было.. удивительно, но простительно: тревога постепенно утихала и росло возбуждение, болезненно растекаясь по всему телу, и пришел в себя, когда с тощих ног уже стягивали домашние штаны. И, блять, какого-то хуя Осаму делал это одной рукой слишком хорошо, чему бинтованный сам удивлялся про себя. И вот только сейчас шатен встретил сопротивление, такое ярое, что чуть не выронил свой "атрибут" и не получил стопой по виску. Взгляд темных глаз тут же стал жестче, раздраженнее, Дазай резко наклонился вперед, чуть ли не сталкиваясь лбом с чужим. Ладонь больно сжала щеки, вынуждая Федора прекратить брыкаться и посмотреть в глаза.   — Вот так, прелесть, – Взгляд вновь смягчается..в каком-то смысле, – Ты же не хочешь, чтобы я запихал в твой ротик это? – Отрицательный кивок, и Осаму выпрямляется, довольно скалясь, – Ах, чудесно... – Все же Федор не оставил попыток сопротивляться, когда с него, словно издеваясь и говоря: "ты посмотри, в каком ты положении. Я могу сделать с тобой все. Ты будешь наказан за все. И я наказываю тебя прямо сейчас", ужасно медленно начали стягивать нижнее белье, но попытки эти были столь смехотворны, что Дазай даже внимания на них не обратил. Было совершенно не до этого. Когда перед тобою валяется любовь всей твоей сознательной жизни в полуголом виде... И вовсе неважно, что чуть ли не до смерти испуганная и испачканная в засохшей крови своего друга. Фёдор слушал реплики с уст Осаму, которые были равносильны плевку в лицо, и.. всё бы ничего, если бы от осознания собственной униженной позиции брюнет не почувствовал резкий скачок шкалы с противным сейчас названием "желание и возбуждение" вверх.   — Ну, ох... – разочарованно стонет Осаму, – Совершенно нет желания растягивать тебя... Но и так его член в тебя тупо не войдет, – Юноша перебирается на кровать, разворачивая пихающегося Федора спиной к изголовью кровати, и внезапно для того пропихивает указательный палец в сильно сжавшиеся стеночки, раздвигая худые ноги. Реакция не заставляет себя долго ждать, Достоевский выгибается и хрипло стонет от боли, – У тебя такой чудесный голос... Ты сам такой чудесный, особенно сейчас.. Глаза уже на мокром месте, – И непонятно даже, из-за эмоционального давления или боли. Федор вновь слушает, будто подсознательно пытается найти ту фразу, что заставит сердце увеличить темп еще в несколько раз, а возбуждение пройтись по телу новой волной, – Ну же, давай. Еще недостаточно чувствуешь себя униженным? Мне надо трахать тебя не только одним пальцем, да? Надо пропихнуть второй... – Шатен следует своим словам, вводит второй палец, тут же начиная раздвигать их на манер ножниц, пока Достоевский, скорчившись от сильной боли, открывает рот в беззвучном стоне. Все же, второй палец – новая порция боли, неудивительно, что возлюбленный кривится. Осаму же хохочет и вновь бессовестно пользуется моментом, целуя Достоевского, мокро и пошло, громко причмокивая и получая от этого невероятный кайф, даже не сразу замечая соленый привкус на своих губах. Брюнет в свою очередь, сначала упирается ладонями в плечи, ведь в планах у него было оттолкнуть сожителя от себя, но вместо этого через несколько секунд раздумий просто напросто расслабляется, давая себя целовать.    Фёдор совершенно не понимает, почему всё ненормальное происходящее ему начинает нравиться, почему хочется, чтобы Осаму вновь 'втоптал его в грязь', как и словами, так и действиями. И.. О чёрт, неимоверное желание под землю провалиться, понимая, что у него, кажется, теперь стояк, росло с каждым мгновением. От осознания своей склонности к мазохизму лучше не стало.    Дазай освобождает одну руку, не очень аккуратно укладывая чужой орган на кровать и не отвлекаясь от поцелуя. Когда сопротивление прекратилось, шатен удивленно распахнул глаза, но не отстранился, сплетая свой язык с чужим и слегка покусывая бледные губы брюнета. Юноша еще сильнее сократил расстояние между их телами, только сейчас ощущая, как чужая возбужденная плоть трется о его испачканную рубашку. Сейчас же Осаму накрыло не простое удивление, а шок. Такой сильный. Бинтованному даже показалось, что это самое сильное и яркое проявление какой-либо эмоции за всю его жизнь.    Ох.. Блять. Это же.. охереть можно.    Дазай отстранился от чужих губ, смотря то на поплывший взгляд Федора, то на прямое доказательство того, что он возбужден. Через мгновение на смазливой мордашке расплылась ухмылка, что обнажала ровный ряд зубов.    Юноша не понимал, что он сейчас чувствует касательно из-за "небольшого" конфуза, то ли неловкость, то ли стыд, хотя ранее парню казалось, что ему чужды подобные ощущения, особенно за себя. Достоевский закрывает рот ладонью, пока Осаму что-то говорит и продолжает двигать пальцами, от чего брюнет извивается и всеми силами держится, дабы прямо сейчас не застонать, как шлюха, и не начать умолять Дазая просто выебать его. —  С ума сойти, душа моя, кто же знал, что тебе такое понравится, и ты просто до чертиков возбудишься? – Осаму продолжал двигать пальцами внутри возлюбленного, вырывая из приоткрытых уст чуть ли не скулёж, – Тебя растягивают на сухую, а ты стонешь, как сука во время течки, ай-ай-ай, как неприлично, – Дазай согнул пальцы, надавливая на чувствительные стеночки сильнее. Федор хрипло застонал, закатывая потемневшие фиолетовые глазки и позволяя тонкой ниточке слюны стекать по подбородку. Сейчас неимоверно хочется, чтобы это все не прекращалось и Осаму всё больше унижал его словами и ломал действиями, от любого прозвища у него будто всё передёргивало.      Дазай вынул пальцы из брюнета, после же добавляя третий и входя на всю длину, не особо обращая внимание на кровь Достоевского, что уже стекала по тонким пальцам шатена. Возлюбленный тут же вскрикнул, громко всхлипывая и подмахивая бедрами навстречу, явно не контролируя ни себя, ни свои желания, чем тоже немало удивил Осаму. Неужели настолько все запущенно у Федора? О Боже, тогда они просто созданы друг для друга!    Бинтованный вновь прильнул к чужим искусанным губам, проводя по ним язычком и прикусывая. Достоевский, совсем теряя связь с разумом, отвечает на поцелуй, довольно грубый, кстати, но это, если честно, только в удовольствие. Дазай прикрывает темно-карие глаза, тихо мыча от удовольствия, которое приносил один лишь поцелуй. Язык грубо толкает чужой, временами переплетаясь с ним, и проходится по зубкам, задевая островатые клычки. Губы отсраняются с характерным причмокиванием, но уже через прижимаются в новом своеобразном поцелуе. Юноша грубо кусает бледные губы партнера, буквально сгрызая их, и ерзает, потираясь о член Достоевского. Сам он был все еще одет, и ткань брюк и нижнего белья мешала сейчас как никогда в жизни. Чужой член также тёрся между животов, и оба тихо постанывали от ненормального и болезненного возбуждения, что накрывало с головой, мешая думать вообще. Боже, да.. Еще-еще... Блять, ну и какой идиот придумал такую херню, как одежду?! Одной свободной рукой Дазай спешно расстегивает испачканные брюки и ремень, после же облегченно выдыхая в губы возлюбленного. Осаму вынул окровавленные пальцы, слыша разочарованный вздох от неприятной и болезненной пустоты внутри.   — Думаю, что сейчас будет ну очень больно,  прелесть моя! – И ведь не соврал. Шатен, совершенно не церемонясь, вставил чужой орган в Федора полностью, наблюдая за гаммой проскочивших на заплаканной мордашке эмоции.    — Ты... – Брюнет уже хотел что-то сказать, как вдруг резкая пронзительная боль охватила снизу живота, из-за чего слёзы, только подступавшие ранее, начинают литься по щекам, а сам юноша вскрикивает громче прежнего. Достоевский жмурится до звездочек в глазах, корчится от ужасной боли и сжимает простынь, оставляя след от ногтей на своих ладонях даже через ткань. Парень даже пошевелиться боится, ибо это было слишком больно, а также ко всему происходящему прибавилась и головная боль.    — О да-а-а, я, – Осаму хохочет и, приблизившись в чужому лицу вплотную, проводит языком по влажной соленой дорожке, слизывая слезы. Боже... Федор плачет. Буквально ревет, хнычет и стонет из-за боли. А Дазаю хорошо, очень хорошо, а факт того, что и Достоевскому тоже, что возбуждение того еще сильнее чем у него, лишь подливал масла в огонь и больше распалял Дазая. Осаму не церемонился, грубо трахал возлюбленного отрубленным членом бывшего друга. Был ли на руку его милому извращенцу тот факт, что член у Гоголя был приличных таких размеров и каждый раз он попадал по простате, вытрахивая из Достоевского.. буквально все? Дазай просто лишает Федора разума. Движения грубые, Осаму не без удовольствия наблюдает за брюнетом. Юноша скулит имя своего мучителя, выгибается, пока суставы хрустят один за другим, цепляется руками за простыни, сжимая их, плачет. Черная челка прилипла ко лбу, и Дазай через чур уж нежно убирает ее с чужого лица.   — Ох, знал бы ты, как выглядишь сейчас убого, – Парень хихикнул, прекращая проталкивать чужой орган, и схватил Федора за слегка спутавшиеся волосы, чуть наматывая на кулак, – Как крыса. Ужасно, что я все еще без ума от тебя, – Дазай хочет сказать что-то еще, но может лишь распахнуть глаза в шоке, когда слышит просьбу, озвученную тихим и слегка хриплым голосом Достоевского. Потрясений за этот день больше чем за всю жизнь. Причем для обоих.