Станция «девятнадцать»

Нет мира, кроме тех К кому я привык И с кем не надо Нагружать язык А просто жить рядом И чувствовать, что жив (Ночные снайперы — Рубеж)

***

Год назад в отделе дизайна делали ремонт. Год назад половине сотрудников пришлось переехать в коворкинг, где обычно заседали новостники и корреспонденты. Тогда ещё толком никто не подозревал, во что это выльется. К моменту, когда Арсений работал в редакции уже второй год, текучка стала достигать максимума, и начальство приняло решение взять парочку молодых перспективных редакторов, которые должны были успешно влиться в команду и устроить так называемый «тимбилдинг». Если ребята, которые работали на обозревании новых мероприятий в городе, её выдерживали больше полугода, то новостники, через которых проходило куча информации каждый день, уже через несколько месяцев мягко намекали, что собираются уходить. Конечно, это была просто специфика подобной работы, но у директора и главного редактора не хватало сил, чтобы мириться с тем, что многие просто не справлялись. Чтобы оптимизировать процессы нужен был кто-то вроде руководителя отдела, который смог бы равномерно распределить задачи и ответственность, позвать кого-то из своих прежних коллег и облегчить ситуацию с постоянным притоком и оттоком сотрудников. Когда год назад в редакцию заявился высокий молодой человек в стареньком свитере и широченных джинсах, Анечка даже уточнила, не ошибся ли он офисом. А он не ошибся. Где того самого Антона Андреевича откопало начальство, не знал примерно никто, и о том, что в этих стенах наконец-то появится новостной редактор — тоже. Потом он говорил Арсению, что на тот момент ему, молодому и амбициозному только-только бакалавру, просто дали шанс. И связано это было с тем, что никто из более опытных журналистов просто не соглашался на подобные условия. Особенно, когда слышали, в каком состоянии находился коллектив, и сколько за его «починку» давали денег. Этот парень быстро стал просто Антоном, успел пережить бешеное количество шуток на тему того, что он курирует ребят, которые значительно старше его. За полгода он смог добиться какого-никакого уважения. Хорошее образование, достаточное количество практики, а ещё — талант и умение работать в команде и руководить ею, играли ему на руку. В двадцать один он пришёл в команду и первое время серьёзно не воспринимался, а в двадцать два его уже слушали и слышали. Да, характер у этого молодого человека был, как бы сказали его коллеги, сомнительный, но с ним и не планировали чаёвничать вечерами. В этом с Арсением они определённо были похожи. Пока коллеги находили время, чтобы куда-то вместе сходить, редактор находил время только для того, чтобы ближе познакомиться с корреспондентами, но всегда в условиях рабочего процесса. На одной из таких встреч своим отделом ему рассказали всё и про всех остальных ребят: кто где работает и чем занимается. Потом уже лично познакомили с большинством сотрудников и где-то между делом выдали все «но», о которых стоит знать в общении с конкретными людьми. Одним большим «но» был Арсений Попов, который, пускай и оказывался в своем юном возрасте ведущим дизайнером, но многие считали, что в личном общении он невыносим. Эта байка быстро разлетелась по офису. И это несмотря на то, что абсолютно со всеми он сохранял приятельские взаимоотношения. Когда дизайнеров перевели в коворкинг на время ремонта, по стечению обстоятельств им пришлось соседствовать с обычно нервными и стрессующими новостниками, которые были совсем не рады появлению чужого отдела на своей территории. А начальство, услышав недовольства, не придумало ничего лучше, как сообразить проект по верстке нового блока новостей, чтобы «все учились работать вместе». Возражения Антона, естественно, никто слушать не захотел. Так и пытались договориться ещё две недели, ныкаясь друг от друга в складских помещениях, в столовой и чужих кабинетах. Но время шло, и нужно было что-то делать с макетами, разрабатывать план по материалам, а без коммуникации это вряд ли было возможно. По какому принципу именно Арсения кинули на эту баррикаду, оставалось загадкой для него самого. Но все надеялись на то, что, если столкнуть двух снобов, может, что-то и получится. Потому что пока не получалось ничего, сколько бы сами корреспонденты между собой не пытались договориться. Познакомились эти два молодых человека тогда в переговорной. Они знали о существовании друг друга, но не то чтобы особо виделись. И с того момента много чего произошло — как минимум, стала разноситься байка об их непрекращающихся баталиях. Первое время действительно было так: много конфликтов, много неурядиц, постоянные стычки и абсолютное отсутствие понимания между двумя молодыми «руководителями» (этот статус они вообще обрели случайно, когда их кинули отвечать за процесс работы двух отделов). Каждый гнул свою линию. А потом произошел один случайный разговор за сигареткой, который был скорее вынужденным, чем запланированным. У Арсения уже сдавали нервы, и он выходил каждый час на балкон, чтобы просто побыть в тишине, а Антон мучился всё с тем же тематическим планом. Так и встретились на балконе, без слов понимая друг друга. — У тебя есть сигареты? — А ты куришь? — Кто из нас здесь не курит… — было сказано уже шёпотом, ровно в тот момент, когда ему протянули пачку. В тот вечер они делили на двоих горький кофе, усталость и тишину. Таких вечеров потом было ещё очень и очень много. И спустя время они для всех так и остались иногда конфликтующими коллегами. Но вот только эти два человека уже и не помнили, когда в последний раз серьезно конфликтовали.

***

День заканчивался так, как ему положено было закончиться. Антон просил Арсения поставить чайник, сам что-то заказывал из доставки, втыкал в торт свечки и уверенно развешивал гирлянду по своей съёмной студии. Мама на сообщение своего сына ответила простым «отдыхай, потом что-нибудь запланируем, отметим», а тот только улыбнулся в экран телефона, думая о том, что, может, всё и правильно происходило последнее время. Уж точно так, как этого требовалось. Он искал чайные пакетики и изредка поглядывал на своего коллегу, который суетился у журнального столика. Их отношения сложно было назвать отношениями: два человека были друг у друга, рядом, но время от времени порознь. Им было хорошо вместе, но неоправданная закрытость с обеих сторон за последний год так и не растворилась окончательно. Может, потому они постоянно и существовали в контексте обмена ироничными фразочками. Это всегда было легче, чем искренне поговорить. Когда у кого-то из них ломалась эта стенка, обоим становилось значительно проще. Но им было на двоих меньше сорока пяти лет, и в этом возрасте они имели полное право на то, чтобы ошибаться, путаться, стесняться и бояться открываться. Несмотря на то, что они всё равно продолжали держать ключик от своей души где-то у себя в закромах и не отдавали его друг другу, всё они понимали. И именно поэтому когда-то давно им удалось сойтись. Кажется, в молодости всё должно происходить по-другому: должна быть какая-то сумасшедшая энергия в отношениях, тусовки, ревности, интриги, какой-то «огонёк», как принято это называть. А у них всё было мягче, тяжелее, но одновременно теплее. Они друг друга понимали, учились по-человечески говорить, слышать и слушать, пусть пока это и давалось нелегко. Им не хотелось интрижек, отношений «на время», бесконечной череды партнеров. Наверное, забавно, но в этом, пускай юном возрасте, хотелось стабильности, покоя и тепла. И вот теперь, когда Арсений смотрел на Антона, носящегося по импровизированной гостиной, он думал, что свой день рождения лучше всего было отмечать именно так. Это слабо походило на праздник, но свечки пришлось задуть, поцелуй в щеку — получить, а подарок — распаковать. Парень смотрел на этот альбом фотографий, сделанный собственными руками, на несколько пар носков со смешными рисунками, на книгу, которую давно хотел, и так хорошо ему становилось от того, что кто-то однажды запомнил, чего хотел один молодой человек. — Ну как, нравится? — отозвалось где-то со стороны. Арсений поблагодарил, стал рассматривать альбом, вспоминать дни, когда эти снимки были сделаны, а после — уселся на диван, как-то подавленно выдыхая. На него удивленно уставился Антон, который не совсем понимал эту чужую смесь эмоций. — Ты сам верстал? — ему улыбнулись, но улыбка не перекрывала полупечальный взгляд. — Сейчас скажешь, что где-то фрэйм поплыл? — и пришлось улыбнуться в ответ. — Нет, не скажу, — парень внимательно листал страницы. — Даже, наоборот, это… — он поднял на него глаза, — здорово. — Ты никогда не говоришь «здорово». — У всего есть исключения. — Арсений, — он сел рядом, мягко опуская руку на чужое плечо, — у тебя — вряд ли. Тот только демонстративно закатил глаза, слыша знакомый смех. — Я просто пытаюсь сказать, что это, ну, неожиданно, что ты всё это сам продумал, сел собрал альбом, выбрал общие фотки, придумал подписи, да и в целом не забыл о моем дне рождении, — парень слегка покраснел, понимая, что слишком давно не говорил ничего искренне. — Это я веду к тому, что я благодарен. И что это действительно здорово. — Нет, ладно, забираю свои слова обратно, — редактор подсел ближе, — иногда ты меня всё же удивляешь. — Ты говорил о том, что я не делаю исключения, а не о том, что я тебя не удивляю. — Так и быть, подловил, — и вроде бы они смеялись в один голос, а глаза у Арсения не смеялись от слова совсем. Дальше они ещё минут десять вместе рассматривали альбом, Антон объяснял, что значит каждая подпись, рассказывал про то, как искал их совместные фотографии, как усиленно пытался не спалиться, когда задавал своему горе-дизайнеру всякие наводящие вопросы, чтобы сделать верстку более живой. Когда доели по куску торта, а в квартире остался гореть только торшер, оба вышли на балкон покурить, предварительно захватив с собой плед. Октябрь в Петербурге получался в этом году холодный, хотя и без того один мерзлявый молодой человек предпочитал выкручивать обогреватель на максимум, а по дому ходить в теплых носках. Но сегодня он пообещал нацепить на себя ту смешную пижаму, и обещание надо было выполнять. Пусть пижама и была смешной, но в ней был плюс — флисовая ткань очень успешно согревала. И всё же, на балконе можно было околеть за несколько минут перекура. Но Арсения прохладная осенняя погодка будто бы и не смущала. Он нацепил чужую безразмерную худичку, выудил из пачки сигарету и первым стремительно ринулся в сторону лестничной клетки. Антон опережать его не стал. Сложно было не заметить, что реакция на подарок и на само явление своего дня рождения у Попова была слегка нетипичная. И если в начале вечера ещё можно это было списать на усталость, то ближе к ночи общая нервнозность достигала какого-то пика. Они давно привыкли к друг другу, и давно чувствовали даже минимальное изменение чужого состояния. Для редактора день рождения всегда казался пусть противоречивым, но праздником, который он проводил в компании родителей, а потом друзей. И в целом, наверное, он не должен был понимать, что происходило, но понимал. И определённые догадки у него стали появляться в тот момент, когда Арсений поставил «авиарежим» на телефоне, игнорировал все сообщения и в итоге, когда Антон отошел на пару минут, сидел и молча смотрел в стену, держа в руках альбом. Подобное ему уже удавалось замечать. Той весной, когда они только выстраивали взаимоотношения, и парень долго пытался понять, почему его коллега так противится приходить к нему на праздник. Картинка в этот вечер складывалась воедино. Пока дизайнер уже несся по коридору, Антон спокойно наливал кипяток в кружку, закидывал плед на плечо, надевал теплые носки и медленно прикрывал дверь, надеясь не разбудить грохотом соседей. Он знал, что иногда его молодому человеку нужно пару минут наедине с собой. И Арсений очень ценил, что в этом его понимали. Пару минут затянулись на все пятнадцать. Чужое одиночество поломали в тот момент, когда сигарета была уже почти докурена. Редактор молча облокотился на каменную стену, несколько секунд понаблюдал за тем, что происходит, оценивая обстановку, и тут же подошел ближе. Попов смотрел на мигающие гирлянды в окнах других домов. Он слегка подрагивал от холода, но при этом совсем не отдавая себе в этом отчет. Его глаза изучали окошки, в которых продолжалась какая-то своя жизнь. Ему нравилось смотреть с высоты на мир: на голые деревья по другую сторону дороги, которые уже почти полностью потеряли листья, на детскую площадку, где сейчас царила тишина, на людей, которые спешили домой с пакетами продуктов. Он был окончательно погружён в свои мысли и совсем не заметил, как тёплый плед обнял его плечо. — Околеешь тут, — Антон протянул ему чашку и пододвинулся ближе. На него всё ещё не реагировали. Теперь приходилось подкуривать аккуратно, чтобы не прожечь маленький плед, в котором они ютились вдвоём. — А? — тот перевёл замыленный взгляд на молодого человека. — Да ничего, — дымок быстро развеивался в холодном воздухе. — Держи крепче. Арсений перехватил кружку и сделал глоток. Тёплый чай приятно обжигал горло. Они молчали. Антон в тишине выкуривал свою сигарету, думая только о том, что пора бы с этим делом завязывать, а именинник снова отвернулся и смотрел куда-то вниз, наблюдая за тем, как мигает вывеска ресторанчика под домом. — Ты долго. Какая-то совсем неожиданная, почти внезапная фраза разрезала их общее ощущение, разделённое на двоих. — Да я уже почти, — парень имел в виду, что сейчас докурит, но его в этом процессе, определённо, не торопили. — Я не об этом. Теперь они вместе изучали разноцветные гирлянды в чужих окнах, прижимаясь друг к другу всё ближе. — А, — и будто бы сейчас прошибало осознанием, — чайник грелся просто. — Каких-то исключений я всё-таки не делаю, — и тяжёлая улыбка расползлась по лицу. — Например? — Антон лишь подыгрывал, прекрасно понимая, к чему вёл Арсений. — Например, не ведусь на оправдания, что просто долго грелся чайник. — Это всё из той же серии, где ты не веришь, что ответ «всё нормально» может означать, что всё нормально? Молодой человек наконец кинул бычок в пепельницу. Его сосед сделал ещё один глоток чая. — Потому что никогда и ни у кого не бывает «всё нормально», всегда есть что-то, что волнует, а если нет, — он повернулся к редактору, — значит, состояние переходит в уровень «всё хорошо» или на крайняк «более-менее». — В тебе умирает философ. — А ты слезаешь с темы. Антон опустил ему руку на талию, одёрнул плед, который предательски спадал. Они стояли бок о бок, и кажется, дышали почти в унисон. — Просто решил дать тебе время, — и Арсений даже ужасно закатил глаза, как делал всегда. — Благородно, — он опустил голову на чужое плечо, — но бессмысленно. — Не бессмысленно. Тот только прижался сильнее. — Это ещё почему? — а сам прекрасно знал «почему». — Потому что что-то происходит, — он опустил ему руку на грудь, — вот там. И ты об этом не скажешь, пока не настроишься. — Вот там, — парень ехидно перекривлял чужую фразу, но ладонь не убрал, а даже наоборот, положил свою сверху, — всё не так уж и плохо. Просто хотелось подышать воздухом. — Но по-моему, — его сразу же перебили. Теперь Антон ощущал, как ускоренно бьется у Арсения сердце, — не так уж и сахарно. Воздухом не вылетают дышать, забывая накинуть хотя бы шарф. — Всё-то ты знаешь, — он фыркнул и отвернулся. Молодой человек отставил кружку, притянул дизайнера к себе поближе, и тот даже не собирался сопротивляться. Его мягко обнимали. Совсем аккуратно. Так обнимают, когда боятся спугнуть. — Не всё, — у виска оставили еле ощутимый поцелуй. — Не знаю, по какому принципу падают звезды, не знаю, как люди в двадцать лет зарабатывают на машину, не знаю, сколько сейчас стоит путевка на моря и не знаю, что с тобой происходит. — Замечательный список. — Лучше, чем список догадок, который мне пришлось накидать в голове. Арсений только тяжело выдохнул и уткнулся носом в чужую теплую шею, позволяя Антону его крепко сжать, обворачивая пледом. Ему сейчас просто хотелось тепла. — Даже так… — а тон сменился, и оставался только усталый шёпот. — Ёрничаешь, значит, — лёгкий смешок разошёлся по балкону. — Отвратительное выражение. Дизайнер говорил редактору в шею и, кажется, того совсем не смущал такой ход ситуации. — Я старался. Они простояли в таких незамысловатых объятиях ещё несколько минут, а дальше Антон просто дернул Арсения в сторону лестничной площадки, понимая, что тот уже начинал подрагивать от холода. Кружка с чаем так и осталась стоять на балконе.

***

Зайдя в квартиру, Антон сразу направился вглубь импровизированной гостиной, чтобы включить обогреватель. Дверь хлопнула не сразу, а значит, Попов ещё чего-то выжидал. Он очень тихо дошел до дивана, уселся на ковер, облокачиваясь спиной на подушки у подлокотников. Его ещё немного потряхивало от холода, и это сложно было не заметить. Послышался характерный шум от чайника, шуршание на кухне и гудение холодильника. Следующие десять минут один готовил кофе, понимая, что без разговора этот день не закончится, собирал бутерброды, пока другой смотрел в одну точку, ютясь в пледе и думая о чем-то своём. Обычно Антон бы просто ласково посмеялся с этой забавной привычки своего молодого человека при существующем диване валяться на мягком пушистом ковре. Может, это действительно было более удобно, но точно не в осенний период, когда по паркету проносился сквозняк. Он поставил поднос на журнальный столик, сам сел не рядом, а напротив, о чём сразу же пожалел: облокачиваться на комод теперь казалось ещё более абсурдной идеей, чем сидеть на полу. Спина начинала ныть тут же. Но сейчас это волновало не так сильно, как затуманенный взгляд голубых глаз. — Какая-то у тебя странная любовь к турецким обычаям… — парень потянулся, понимая, что шея уже начала затекать. На это на него только удивленно взглянули. — Я сейчас спрошу «что», а ты просто повторишь, что сказал, и потом выяснится, что никто ничего не понял, — Арсений пожал плечами и улыбнулся. — Ну, турки, у них же столики маленькие и они на полу сидят, ужинают там, обедают… — кажется, этим вопросом он ввёл Антона в смятение. Арсений протянул свою руку молодому человеку, аккуратно переплёл пальцы, показывая тем самым, что все нормально. — Это в Японии так делают, — и ухмылка расползлась по всему лицу. — Ладно, поверю тебе на слово. — Всегда можешь перепроверить в интернете. Повисла секундная пауза, после которой редактор отчего-то рассмеялся. — Получается, мы японцы? — Получается, мне просто так нравится. Вот и решили. Разговор плохо начинался, и эти фразы, сказанные только, чтобы сейчас разрядить обстановку, казались совсем искусственными. Антон и не знал, как правильно заговорить о том, что происходило. А он ясно ощущал, что определённо что-то происходило. Арсений взял бутерброд с колбасой и стал жевать его на каком-то автомате, даже не запивая чаем. Казалось, что он просто оттягивает время, выполняя механичные действия, чтобы его просто не вывели на «поговорить»: то на балкон вышел, то встал, открыл и закрыл окно, то пересел с одного места на другое, то утащил бутерброд, будучи совсем не голодным. В этой комнате сохранялось определённое напряжение, которое витало в воздухе целый день. За юмором и бесконечными шутками на работе дизайнер что-то скрывал в свой день рождения, и это «что-то» отчаянно пыталось себя не выдать, судя по поведению его обладателя. Ещё через несколько минут молчания, сидя вот так, переплетя пальцы, коллеги чувствовали, что дальше вряд ли можно было так продолжать. Антон сделал глоток, поставил чашку на столик, мягко улыбнулся Арсению и пошёл обратно на кухню, несмотря на то, что идти там было всего ничего. То ли он не хотел смущать молодого человека, то ли ему самому было проще чуть отойти на расстояние, сесть на барный стул и теперь смотреть в спину Попову. В этой маленькой студии произошло совсем не абстрактное разделение — очень чётко виднелась граница между кухней и гостиной, где каждый существовал в своем мире. — А знаешь, — на него заинтересованно обернулись, — наверное, я понимаю, есть в днях рождения что-то печальное. — Я не говорил, что мне, — он закатил глаза, — как ты там выразился, печально. — Да это и так понятно, можешь не озвучивать, — парень водил пальцем по белой столешнице. — Последние пару лет мне тоже часто в свой день рождения как-то не весело. — Никогда бы не… — его перебили. Они говорили каждый со своей стеной, сидя на своих «территориях». Сейчас, кажется, так было проще. — Не говори эту фразу, — он только неоднозначно фыркнул. — Не люблю её. Все говорят «никогда бы не подумал» только тогда, когда чужое представление о тебе не сходится с реальным тобой. — А зря ты оборвал на полуслове, — Арсений запрокинул голову. — Изначально мне хотелось сказать, что я никогда бы не подумал, что тут ты меня можешь понять, если бы не знал тебя. Но ты будто бы всегда можешь понять, и даже сейчас. — Но ты всё равно говоришь о том, что я просто понимаю многие вещи, и пойму твои переживания, связанные с днём рождения… — парень резко на него обернулся. — Нет у меня никаких переживаний! — он аж всплеснул руками. — И что пойму твои мысли по поводу дня рождения, — Антон повернулся, ловя чужой взгляд, — так лучше? — ему кивнули. — Но это всё просто про сопереживание. Не про то, что я и сам чувствую что-то подобное в свой праздник, поэтому понимаю, — теперь он облокотился на спинку стула и уставился в потолок. — Может, поэтому и не клеится разговор. У Арсения взлетели брови, словно он не ожидал такой резкой искренности в этой ситуации. Он подоткнул плед под себя и залез на диван, осознавая, что его ноги начинают замерзать. — Разве не клеится? — Ты серьёзно? Они скептически посмотрели друг на друга. — Ладно, не клеится, — дизайнер сделал глоток чая и пересел на подлокотник. — И я прав в причине? — Антон всё так же смотрел в потолок, чувствуя какие-то телодвижения в гостиной. Он знал, что Арсению нужно время, чтобы собраться и настроиться на диалог. И он это время ему давал. — Отчасти. И снова глоток. — Пояснишь? Так и продолжали общаться кусками фраз, выбирая тяжёлый путь по лестнице, а не быструю езду на лифте. Попов помолчал несколько минут, и только в тот момент, когда поймал взгляд молодого человека, смог сообразить, что теперь сказать. Потому что отмалчиваться уже было нельзя. — Не знаю даже, как правильно… — он снова развёл руками, будто смущаясь своих мыслей. — Просто мне кажется, что людей, которые всегда отмечают день рождения дома, с близкими людьми, эта меланхолия из-за условно «нового возраста» не так охватывает, что ли. — Арсений, — парень потёр лоб, моментально меняясь в лице, — то, о чем ты говоришь, не зависит от места и компании, где ты отмечаешь. Мы сидим тут вместе, не первые встречные друг для друга, но ты всё равно чувствуешь что-то, что ты не хочешь называть «печалью», — и оба синхронно тяжело вздохнули. — Это ощущение глубже, и оно идёт изнутри. И дело тут, мне кажется, не в «меланхолии», а в чём-то поглубже. — Куда ещё? — он усмехнулся, а молодой человек на барном стуле нисколько не изменился в лице. — Да всегда есть куда, — пальцы нервно постукивали по столешнице. — Дело ведь вообще не в том, что ты не отмечаешь с семьей или ещё с кем-то, да и вообще толком не отмечаешь. Это ведь следствие чего-то, каких-то бесконечных процессов внутри, — Антон покачивал ногой. — Несмотря на то, что я отмечаю каждый год, и дома по традиции тоже, за пару недель накатывают мысли, которые в эту «меланхолию», как ты говоришь, вводят. Тот только внимательно слушал редактора, думая над его словами. — И что говорят эти мысли? — А что говорят твои? — отбили моментально. И пришлось отвечать, потому что его испепеляли взглядом. — Что к своим девятнадцати всё идет вроде и так, как нужно, но повсюду какая-то неразбериха, — он отвернулся, чувствуя, что не готов говорить об этом глаза в глаза. — Чувствую себя хомяком в колесе, который что-то безостановочно делает, чего-то добивается, но будто и не понимает, куда бежит, хотя целей наставлено очень много. — И день рождения — просто черта, которая эти накопившиеся мысли поднимает, — они оба на пару секунд замолчали, слушая, как во дворе засигналила машина. — Это как рубеж какой-то, если честно. Каждый год. — Как у Арбениной? — раздалось с дивана. — Да, только я знаю мало людей, которые к нему готовы. Антон встал со стула и подошёл к обогревателю, чтобы покрутить колесико и добавить тепла. Им обоим сейчас хотелось добавить тепла в эту квартиру. — И правда, рубеж, — кажется, чужие мысли кричали настолько громко, что их можно было услышать через короткие фразы, которые проговаривал Арсений. — Просто в течение года идёт работа, решается куча дел, с людьми постоянно видишься и в целом делаешь всё нон-стопом. А переход в «новый возраст», просто один день, заставляет остановиться и окинуть взглядом всё то, что прошло за этот год. — Но это же не только про прошлое и про то, какие выводы будут сделаны после прошедшего года. — Да, разумеется, — Арсений перевесился через спинку дивана, — это и про будущее, — он выдохнул и закрыл глаза, — и про настоящее, судя по всему. Просто просыпаешься утром, понимаешь, что тебе стукнула новая цифра, смотришь в зеркало и вообще не понимаешь, куда идёшь. Не понимал и вчера, но тут новый возраст и вроде новый этап. Причём я не знаю, как это объяснить, учитывая, что я точно понимаю, чего я хочу, какие цели, у меня чётко выверенный план на жизнь, — Антон наконец разобрался с обогревателем и подошел к дивану. — Может, возраст такой мерзкий. Никогда не понимал, почему так любят романтизировать переход от юношества в молодость. — Просто возраст семнадцати-двадцати лет — это, по большей части, возраст беззаботности: вот тебе университет, вот пары, медленное вступление во взрослую жизнь, тусовки, молодость, всё включено, — по квартире разнесся тёплый смех. — Но если на этом пути что-то меняется, выходишь из стандартной схемы, конечно, всё будет казаться совсем не таким радужным. Потому что для кого-то это возраст весёлого студенчества, а для кого-то пахота и поиск стабильности. — Ты совершенно ужасный человек, который просто завидует молодёжи… — он цокнул языком и отвернулся. — А ты-то шибко любитель этого всего. — А я уже и не молод. — Тебе только исполнилось девятнадцать, — и Антон плюхнулся на диван. — Ну, значит, пора тебе рассказать, что всё это время я просто скрывал, что мне семьдесят два и я уже давно дед, который молодится. Они рассмеялись и наконец уселись друг напротив друга. В комнате повисла уже не такая напряжённая тишина. Она была нужна для того, чтобы сделать свои выводы. — А если серьёзно, — продолжил Арсений уже более строго, снимая весь налёт юмора, — то, действительно, я давно думаю о том, что ты сейчас озвучил. После школы путь у всех очень разный. И когда он не совсем стандартный, появляется много вопросов о том, всё ли правильно идёт или должно быть «как надо». Иногда хочется, чтобы всё было просто, и чтобы проблемы были условно простыми, — молодой человек потянул на себя плед, накрывая замерзшие ноги. — Странный круговорот мыслей: какая-никакая стабильность уже есть, а что будет дальше всё равно толком не понимаешь. — У меня эти мысли появились гораздо позже, уже к концу университета, — он пожал плечами. — По сути, это и есть те самые кризисы, которые преследуют нас, и они очень любят греметь в день рождения, когда мы подводим черту, — они пододвинулись друг к другу. — Их таких много на пути, вопрос только в том, когда именно они наступают. — Каждый год — новый кризис? — он горько усмехнулся. — Может и так. Просто сейчас, скорее всего, эта «меланхолия» из-за бесконечной нестабильности и непонимания, что будет дальше, — Арсений положил ему голову на плечо. — У меня, например, подобные мысли в дни рождения из-за того, что я пока не знаю, какие дальше ставить цели, если то, за чем я так гнался, уже получилось. — Да, может, так оно и есть. И вполне возможно, что это ощущение ещё и из-за того, что у меня так и не было этого перехода из юности в молодость, о которой мы тут говорили, сразу рутина, — они друг другу улыбнулись. — Конечно, здорово шутить на эту тему, но когда ты понимаешь, что к неопределённости добавляется усталость и вся эта ранняя взрослость, становится, как ты сказал, печально, — он теперь внимательно смотрел на Антона. — Да и ещё, вот ты говоришь, а я удивляюсь: кажется, сейчас у тебя получилось всё то, о чём я думаю, когда имею в виду «стабильность», но… — его перебили. — Но стабильности так и нет, — парень запустил пальцы в мягкие коричневые волосы — Стабильность, она во многом изнутри идет. Когда я учился на втором курсе и подрабатывал в редакции, всё было очень грустно по рамкам меня нынешнего: денег нет, пары пропускаешь, недосып, с друзьями какие-то разлады, с семьёй чёрт пойми что, а я был спокоен. Просто делал так, как чувствовал, и уверенность была какая-то, и, чёрт возьми, эта вымышленная стабильность. Арсений не понимал, то ли так успешно работал обогреватель, то ли ему действительно становилось теплее. — И искать её, получается, нет смысла? — Почему? Искать-то можно, — Антон мягко поцеловал молодого человека в лоб, — просто не знаю, найдем ли мы её когда-нибудь. Конечно хочется, чтобы всё было ладненько, чтобы всё можно было контролировать, и думать, что жизнь встала на круги своя, но… — теперь его дополнял дизайнер. — Но контролировать всё невозможно, и у жизни другие законы, — на этом моменте оба улыбнулись. — Я помню, ты это говорил очень-очень давно. — Поэтому сейчас, наверное, нужно только учиться отпускать, — парень крепко сжал его в объятиях. — Неопределённость будет возникать время от времени, и сейчас особенно непросто, но хочется, чтобы в день рождения эта черта рубежа подводилась не с позиции «стукнула новая цифра, а я не понимаю, что делать дальше, и это, конечно, полный мрак», а с позиции «я не понимаю, что делать дальше, но впереди что-то новое, и новый возраст, и в этом году я пройду тот путь, который будет верен, пусть пока и тяжело». — Это какое-то наставление из психологических книжек? — на него внимательно посмотрели голубые глаза. — Это пожелание на день рождения, и только. Антон мягко чмокнул его в губы, ласково потрепал по волосам и пошёл ставить чайник, понимая, что в кружках уже всё остыло. До середины ночи они продолжали говорить. В процессе решили, что день рождения всё-таки стоит отметить, и позвать тех людей, которые точно хотели бы быть рядом в этот день. Кто придет не потому, что «так надо» и не будет сверкать глазками и своим лицемерием, а искренне захочет поздравить и побыть в компании человека, который на самом деле мог заменить собой не одну лампочку, если бы отключили освещение. К утру решили, что Арсений ещё обязательно забронирует столик и пригласит маму в ресторанчик. Когда оба уже окончательно засыпали, понимая, что ещё немного, и уже совсем не будут соображать, быстро улеглись в кровать, укрылись одеялом и двумя пледами и лежали минут десять, просто держась за руки и грея холодные пальцы. — Спасибо тебе, — прошептал парень, нарушая гудящую тишину. — Не только мне, это — твоя работа, и твоя победа — сказать, а не молчать, — они столкнулись носами. — Знаешь, как у Тарковского в «Солярисе»? — теперь они смотрели друг другу в глаза. — «Человеку нужен человек», — Арсений на это только кивнул. — С днём рождения, с новым возрастом, — они коротко поцеловались, откидываясь на подушки. И уже окунаясь в сон, Антон думал о том, что его молодой человек был действительно удивительным. Пусть сложным, как лабиринт, но бесконечно удивительным. Который в свои девятнадцать усиленно учился жизни, хотя уже знал достаточно для своего возраста. А ещё Антон думал, что он сам несколько лет назад не был таким. И менялся в лучшую сторону только рядом с этим забавным молодым человеком с голубыми глазами. Та самая фраза о том, что человеку нужен человек означала только то, что они были нужны друг другу. Когда вода меняет вид побережья, смывая песок, она уносит частички с собой. Так происходило и здесь: помогая одному, второй уносил с собой полученный опыт. Это Антон понял в день рождения человека, который крепко обнимал его во сне. А Арсений понял, что всё у него ещё будет. Не что-то фантомное, стабильное, хотя и это тоже, а простое, живое, то, что получается посредством «отпускания и ослабления контроля». Девятнадцатый год своей жизни он начинал с новой главы.