а

Триста тысяч миров на юг от ада, в перламутровом зале с резными колоннами маннерик Кроверфельда сидел за столом и говорил с юношей: — Джессиэль, пришло время завершить поиски. — Но я знаю, манускрипт Аркера, все двадцать две вырванные страницы, они там, в дворфийской кладовой Тазад-Бубур. Он лежит в сундуке вместе со старыми поножами, в которых гномен Тир Пузоносец прошёл от берега Нориэля до реки Эшамагар, что в Леремосской долине, и пахнут поножи эти, как зад осла-огра, чтоб ты знал, маннерик. — Пусть так. Однако, эльфин, стражи Серой Гвардии тебя и близко туда не пустят без разрешения от магус-мажора. Кстати, откуда тебе всё это известно? — Сарторас, Ларримель, мне нет дела до бумажек магусов. К тому же, обращаясь к уже сказанному ранее, я напоминаю тебе, что уже обмолвился о видениях, которые преследуют меня, словно демоны мщения, с тех самых пор, как я испил из вод Галаскона… О, кошмарные видения и тщетные пророчества со всеми их мельчайшими подробностями! — Теперь охлади свой пыл. Видения, о которых ты говоришь, едва ли способны пробудить интерес верховного магуса. Но давай на мгновенье предположим, будто ты говоришь правду, и манускрипт действительно там… — Тогда я смогу сам войти под свод Сиреневых Гор, где куётся железо и звон тысяч молотов оглашает чрево пещеры. Я найду способ, и для того мне не нужна стая гигантских разумных орлов и колдовство тёмных старцев. И пропуск, заверенный доброй сотней волшебных печатей, мне ни к чему. — Что же потом, Джессиэль? — Манускрипт? В нём довольно доказательств, чтоб прояснить тёмные области прошлого и открыть свершившееся злодейство. Ярмарочный купон мистера Севендейла, тульмяная краска, которой оставили надпись на зеркале в алькове… А также манускрипт Аркера, в котором перечислены все рецепты грибных пирогов и капустных запеканок, которые в тайном логове Мемас Пипир готовил ради угощения гостей этот жуткий невель Бентимор. Всё это маленькие ключики от огромных врат из лжи, злобных чар и вонючих капустных запеканок, за которыми, я имею в виду врата, спряталось чудовище! Представь себе, маннерик, как он оставил маленькую девочку связанной на ледяном отроге Таз-Момор! И я могу, мы можем его настигнуть, Ларримель! — Хххлюп. — Что это? — Ты пришёл в поздний час, Джессиэль, во всех смыслах, когда многое свершилось, а иное уж не поправить. Я пью гранатовый лаш, пью его, чтоб не заснуть, слушая тебя. — Кадма ради, никто во всём свете не пьёт эту отраву! — Послушай. Я вижу твои старания, твоё рвение и жажду истины. Я признаю, тебе удалось уже найти и явить многое. Я впечатлён тем, как глубоко ты смог раскопать тайные захоронения… И эти твои способы, хххлюп, эти твои видения… допустим, я тебе верю, но… но теперь настала пора остановиться и поразмыслить. Пока ты не выкопал слишком глубокую могилу. — Объяснись, о маннерик, почему ты готов отступить? — Причина того в Бентиморе. Никому не удавалось до сих пор с ним совладать. Мы оба знаем, что он не просто какой-то леннит на кадастровой тяге, его друзья… Говоря так, я подразумеваю то, что ни одной живой душе доподлинно неизвестно, откуда он пришёл со всем своим могуществом и грибными вечеринками… Всё, что удалось разузнать моим людям, это то, что он посещал храм богини Ату у подножья Тазад-Бубур в тот день, когда пропала дочь кожевника. — Я вижу её каждую ночь. Чёрные, словно небо Хельмфела, губы, они складываются в волчью ухмылку, и по ним стекает слюна, синяя от диких ягод. —Она говорит, дочь кожевника? — Да. Её последний голос, обращённый к миру. — Что она сказала? — а.