𝔾𝕀ℕ𝔾𝔼ℝ 𝕃𝔸𝕍𝔼ℕ𝔻𝔼ℝ 𝕋𝔼𝔸

***

      В чаще леса тихо настолько, что, кажется, слышится биение сердца. Этот запах. Чудеснейший, с невероятно правильным пряным послевкусием на языке и дрожи на кончиках пальцев. До зуда в клыках и овладевшим телом инстинктов.       «Он должен принадлежать нам, — твердит голос, — Этот конченый псих нам не помеха. Можно просто подсыпать ему яд и он навсегда перестанет прикасаться к цветочку.»       Чужой запах цитруса, кофейных зёрен и цветка с табачного дерева. Наизнанку выворачивает от одной только ноты этого чужого феромона. Он не просто его касался, он причинил ему боль. По-другому не понятно, почему тело запомнило эту дрянь.       Шея. Сонная пережатая артерия.       Перед глазами это красивое лицо. Эта непринуждённая улыбка уголками губ и прикрытые лазурные омуты. Эти губы, немного пухлые и в кровь искусанные, поалевшие от приливающей крови, манящие своей неприступной девственностью.       Так, как хочет прикасаться он, не будет никто. Желательно медленно. Аккуратно обводя сначала ступни и пальцы, массируя их, поднимаясь к щиколоткам. Сжать и поднести к лицу, целуя их, очерчивая языком косточки. Смотреть исподлобья и продолжать. Огладить икру, зацеловывая косточку голени на обеих ногах. Этих тонких, невероятно стройных ног. Притянуть поближе, перехватив под коленками, расцеловать их. Каждую выступающую косточку. Долго-долго гладить бедра, не смея касаться нежной, тонкой кожи внутренней части руками.       Этими омерзительными, шершавыми, от тяжёлой работы, грубыми, из-за твёрдых мозолей, руками это хрупкое создание. Уткнуться в грудь, слушая размеренное биение сердца и тихое дыхание. Закрыть глаза, отдаваясь неге и его запаху.       Чувствовать лавандовые нотки, смешанные с имбирём. Те, что пульсируют в висках. Те, что бьют по ушным перепонкам, требуя добавить к мелисе и корице его запах. Объединить, заявляя всем женихам, что покушаются на этот плод, кому он принадлежит.       Проводить ладонями по бёдрам, притягивая к себе на колени. Снять лиловое хаори, следя за тем, как шёлк сползает с хрупких плеч. Развязать пояс, распахивая кимоно и тоже спуская с плеч, оглаживая предплечья, оставляя одеяние болтаться на локтях. Наконец сжать пальцами эту тонкую талию. Закусив губу, слушать стон после сбитого дыхания и шепчущих губ. Смотреть с замиранием сердца, как это чудо само скидывает остатки одежды, висящие на локтях, и перебирают завязанный шнурок на жилете. Ловко стягивать его и распахивать жилет.       Ему мало. Катастрофически мало. То, что он видит, граничит с безумным грехом. Припадая к шее губами, шепча обещания забрать. Клятвы, что больше никто не посмеет указывать его человеку. Его омеге. Что больше никто не будет иметь права даже дышать в его сторону без ленивого кивка-разрешения.       Ах, эта чудесная шея! Запах и что-то темнеющее на ней. След, чёрный, будто язва или гниль. Рука чужака на его сокровище. Просто окутывает с ног до головы и глаза наливаются кровью. Укус за укусом. Поцелуй за поцелуем. Метка за меткой. Чужая ладонь с горчинкой цитруса перекрывается его мускатом и имбирём, с терпкими нотками кедра и кориандра.       Тело под губами дрожит, а эти руки держатся за плечи и шею, поднимая голову и смотря своими невозможными синими и глубокими в его, поплывшие и затуманенные пеленой возбуждения. Тихий полустон и такой спокойный, успевший стать родным, взгляд.       — Сенку-чан злится, что Хьёга-чан посмел тронуть меня? — шёпот в самые губы, оглаживая щёки и скулы, переходя на шею и удерживая положение. Будто он посмел бы сдвинуться.       — Ты же знаешь ответ на этот вопрос, не заставляй меня говорить это вслух, — рычит альфа, сжимая талию до болезненного вздоха и трепета ресниц, — Прости, сорвался. Да, я в бешенстве.       — Сенку-чан хочет что-нибудь сказать мне? — он будто читает мысли. Дёргает за ниточки и высвобождает спящего демона.       — Только то, что я хочу прикасаться в реальности тоже. Мне так надоели сны, — грустный взгляд карих глаз изучает заинтересованные напротив. Те, в чьих чертята смеются, зазывая к себе, — с тобой. Я так хочу обнять тебя. Понять, какой ты. Хотя бы за руку взять будет достаточно. Хочу оставить след на тебе, чтобы наверняка принадлежал мне.       — Ты не готов. Сенку-чан хочет этого, но вряд ли сделает что-то путное. Я же прав? — нежно улыбается парень напротив, — Что ты ещё хотел?       — Спросить, что за поцелуй Дьявола? Опять чей-то бред?       — Согласен, совсем нерационально и нелогично давать какому-либо феномену в нашем реальном настоящем такие тупые завуалированные названия, — пауза, — Ты это хочешь услышать?       — Ты ведь не такой, да? Ты выдуман мной. Я не знаю, что ответил бы мне настоящий Ген. Тот, которого я видел в полдень на границе.       — Так спроси, в чём проблема?       — В тебе, Ген. Ты не подпускаешь меня. К тебе сватаются сильные и обеспеченные альфы. У тебя хорошие связи. И ты очень красив, я не смогу тебя привлечь, понимаешь? Юдзуриха сказала, что ты часто приходишь под персик и сидишь там с детьми.       — Это так, — Ген стягивает с себя жилет полностью и тыкается своими губами в губы Сенку. И это так горячо, температура подскакивает и на вечернем пляже так жарко. Губы Асагири сминают потрескавшиеся губы учёного. Его маленькие ладони гладят шею и скулы, отстраняясь, — Но ты ведь сейчас недалеко, так спроси меня, что тебе делать дальше. Скажи мне всё, что у тебя на душе. Просто встань и пройди до того персика.       Тело этого омеги болезненно худое, холодное и кожа тонкая, бледная. На рёбрах и животе уже красовались синяки. На плечах виднелись едва заметные шрамы от ожогов из-за солнца. Поднимая взгляд на лицо, Сенку остолбенел.       — Что с твоими волосами? — шепчет Ишигами.       — То, что прозвали «поцелуем Дьявола», — вторая половина волос с удлинённой челкой была седой. Такой белой и очень тонкой. Почти светилась в сумерках. Сенку никогда этого не скажет, но он боится, что эта болезнь как-то повлияет на жизнеспособность омеги, что он не сможет прожить долго, что он не сможет родить или что-то в его обычных жизнедеятельных функциях ослабнет. Вдруг омега станет сходить с ума, а если связано с физическим состоянием и Ген станет безвольной куклой? Ишигами не перенесёт этого.       — Ген? Что это такое, Ген? Ответь, что это за болезнь?! Ген!

***

      — Тише, тише, Сенку-чан. Я тут, — доносится сверху. Лаванда бьёт в голову, и он осознает.       Возле него сидит Асагири, поджав под себя ноги, которые исцеловал и изгладил во сне. Теперь они осязаемы. Они не костлявые, как во сне. Икры у него подкаченные, хотя щиколотки все такие же тонкие, бедра кажутся мягкими, но из-за натянутых штанов отчётливо видны твёрдые мышцы. Чем этот омега может заниматься, что у него так хорошо развиты мышцы? Сенку медленно поворачивается и ложится на спину. Глаза сначала находят звёзды, а потом только опускаются ниже, на линию горизонта, где виднеется кровавый закат. Повернув голову, учёный смотрит на омегу, что скромно улыбается, сидя в полуметре от него. И приходит осознание, что Ишигами обесценил образом из сна всю красоту Гена. Всё, что было у Асагири. Начиная с аккуратно уложенных волос, заканчивая кончиками длинных пальцев. Его тело не было хрупким. Возможно, он мог бы таким казаться, но быть таким он не посмел бы.       Когда Сенку только увидел семью Асагири с маленьким мальчиком с чёрно-белыми волосами, то подумал, что это некрасиво. Дурак, теперь этот мальчик на вечно поселился в его снах. Тогда он был в лиловых одеждах, держа мать за сиреневое длинное платье с разрезами по обе стороны бёдер, скреплённое цепочками. Отец был высоким, как и мать. Это был длинноволосый мужчина с синими глазами. На нём была тогда такая же одежда, как и на Гене в первую их встречу. Фиолетовое хаори и узкие брюки. и сейчас, смутно вспоминая их лица, Ишигами осознаёт простую истину. Гену с рождения сулило быть таким. Статным, стройным, высоким и красивым омегой, которого сватают с альфами, под стать благородству крови. Жаль, что Ишигами не был благородных кровей. Бьякуя его усыновил, что значит только одно: Ген, узнав это, развернётся и уйдёт, считая Ишигами мерзким.       Рассматривая черты лица Асагири, юноша мысленно дал себе пощёчину. Как же глупо было считать, что такой, как омега, мог быть просто симпатичным. Нет, это ложь. Клевета. Тело Асагири было изящным, а лицо… оно не такое же, как во сне. Острые скулы прячутся за чёлкой, щёки, наоборот, кажутся мягкими. На одной из них есть белый шрам, почти незаметный на бледной коже. Возле линии челюсти. Губы не совсем тонкие. По крайней мере, по сравнению со сном, их смело можно назвать пухлыми, специально подкрашенными алым соком ягод. А ещё они не покусанные, как губы из грёз. Ресницы у омеги длинные и светлые на концах, глаза подведены золой, но почему-то кажется, что и без неё лисий взгляд остался бы. А ещё цвет радужки не небесно-лазурные. Такое преступление сказать о нём подобное. Это серо-голубой металл, что не пробить пафосными речами. Холодный и твёрдый в своих принципах и намерениях.       Его волосы, чёрные, как смоль, аккуратно прибраны. В чёлку вплетена заколка с лавандовым цветами и лишь маленькая прядь выбивается из этого вида. Они кажутся мягкими и тонкими. Чужая ладони покоится на книге, что читал омега до пробуждения Сенку.       Хочется так много сказать, так много спросить. Что за запах на его руках? Почему он снится ему? Что за технику использует этот паршивец? Интересен ли ему кто-нибудь из его женихов? Что же ему в этом избраннике понравилось? Пусть скажет, Сенку, непременно, воспитает в себе это или разовьёт своё тело до такого же состояния.       — Я снился тебе, Сенку-чан? — тихо спрашивает голос сверху, проводя по кардигану руками, разглаживая его.       Сенку подрывается, слыша этот тихий смех. Немного хриплый, но такой тёплый. Он не думал, что мог уснуть, пока наблюдал за тем, как омега играется с детьми. Теперь ему неловко, он следил за ним, как маленький ребенок за мамой, что готовила пирог, чтобы как только та достала его из печи, положив на подоконник, дождаться, пока отвернется и стащить кусочек.       — Что ты здесь делаешь?       — Встречный вопрос, — Асагири поднимается с травы, запахивая свой кардиган. Теперь Сенку смущённо отворачивается. Как это вообще объяснить? Прости, но я передергивал на твой феромон, а теперь чуть не поимел тебя во сне? Где буря оваций? Где стоящие и восхищающиеся люди? Это полный провал, если не хуже.

***

      В полдень жарко не было, солнце ещё не успело напечь землю вдоволь. Сейчас же была уже после обедня и все пытались охладиться, сидя в холодных домах.       Ген покинул деревню так же незаметно, как и вернулся. Прошмыгнув мимо надоевших ему альф, он наконец вошёл в прохладу леса. В отличии от земель Ишигами здесь было жарко, а зимой же наоборот: надежда, что ты не умрёшь, выглянув за дверь, отморозила себе все конечности.       В лесу уже не пели птицы. Только цикады трещали из кустов и высокой травы. Проходя по едва заметной тропе, Асагири насвистывает себе какой-то мотив народной песни. Что-то про любовь в знойный день и жар тел. Улыбаясь и краснея от своих мыслей, парень смеётся под нос.       — Какой же я испорченный, раз знаю такие песни.Видимо это конечная, — проходя дальше сквозь кусты, елейно тянет Ген.       Так хотелось пить, но тогда до леса Ишигами совсем не хватит. Проходя сквозь чащу, он долго смотрит на синеву летнего неба. Такое яркое и высокое. Улыбаясь своим мыслям, омега пошёл дальше. Не хватало ещё получить солнечный ожог.       Вздохнув, парень смотрит вдаль. На поляну, где падали солнечные лучи, а цветы колыхались на своих стеблях, пестря своей красотой.       «На заметку, что они тут есть», — про себя подумал парень, но тут же остановился. Там кто-то был. Послышалось копошение и растения зашуршали, а из них вылезла Суйка.       — Ген? Эй, Ген! — девочка с сумкой через плечо несётся к парню, обнимая его.       — Суйка-чан? Ты что делаешь на нейтрале, — удивляется Асагири, беря девочку за руку и проводя в тень крон деревьев и игольчатых ветвей.       — Сенку сказал, что ему срочно надо что-то, что скроет его истинный запах. Правда я вообще не понимаю, зачем? Он и так один без девушки ходит, хотя Кохаку намекала уже ему на себя. Вот бы вы были вместе, тогда ты мог бы забирать меня в лес и мы бы вместе искали цветы, — тараторит девочка, пока они идут к мосту. Недалеко оттуда они останавливаются.       — Передашь кое-что Сенку-чану? — Роясь в своей сумке, парень выуживает баночку и мешочек, — Это чтобы он наконец успокоился и дал тебе отдохнуть. А это — пэн-пэн - то, что он ищет. Принеси мне заодно водички и позови деток, — потрепав девочку по волосам, он проследил, как та побежала через мост в деревню. Через реку был виден двухэтажный домик на отшибе со странной круглый крышей, куда первым делом забежала девочка.       Подождав, Ген выходит из тени. Гинро восхищённо лепечет, что новый наряд Гену очень идёт, а ещё, что он, может быть, тоже будет свататься. Тогда ведь у Гена большая вероятность попасть в деревню Ишигами.       Идя к мосту со стороны персикового дерева, Сенку останавливается, всматриваясь в знакомый силуэт. На нём другая одежда, его лицо теперь накрашено, на плече кожаная небольшая сумка. Его кардиган был подвязан широким поясом, выделяя тонкую талию. Штаны, что Ген закатил со середины голени. И, посмотрев на щиколотки, учёный выпал. Тонкие и немного костлявые. Аккуратно переплетённые шнурки сандалий с висячими украшениями. Это точно были какие-то камни. Они висели, словно гроздья винограда. Контраст темно-фиолетового и бордового прекрасно сочетался с бледной кожей. На его шею был натянут ворот, но этот отличался от остальных. Ткань, закрывающая шею, была тонкой и эластичной. Контур ключиц, ямочки между ними, шеи, кадыка, выпирающий сонной артерии. У юного альфы спёрло дыхание только от вида бюста. когда омега повернулся к Суйке, что вернулась к нему, можно было разглядеть контур груди, сосков и солнечного сплетения. Резкое желание провести по коже языком и оставить метку сменилось на укутать и спрятать.       Ишигами закатил глаза. Опять эти надоедливые инстинкты. Он согласен с тем, что Ген очень привлекательный, милый и, в общем, имеет прекрасный шлейф феромонов вокруг себя. Не сладкий, не слишком пёстрый, немного сводящий с ума, заставляющий закипать кровь, но тут же размерено вдыхать лаванду, наполняющий энергией и спокойствием. Сам он был таким же. Кто-то вроде Гинро не заметил бы этого. Гордость, себялюбие, уважение к личному пространству. Грация движений рук, неторопливая походка, лёгкий смешок на алых губах и взгляд… снисходительный и изучающий.             — Гинро-чан, у меня уже есть человек, который мне интересен. Прости, но ты в про-лё-те-...       У Сенку мир рушится и его глаза застилает пелена. Неужели он опоздал, даже не признавшись в своих деяниях? Как теперь Гену вообще в глаза смотреть? Что сказать: "Ты снишься мне", - "Ты один из немногих, кого я хочу видеть всегда на своей стороне и абсолютно и безоговорочно рядом со мной", - "Я хочу, чтобы ты стал моей Луной и никогда не смог покинуть орбиту", - "Я обычно не слушаю инстинктов, но при виде тебя я чувствую, что хочу тебя укусить. Кстати, если ты не знал, укусы — высшая мера проявления любви". Тупость. Сейчас Ишигами стыдно за свою душноту, за то, что он умный. Ген явно хочет превосходить оппонента разумом, он ведь из статного рода, значит, скорее всего, он доминантный омега. А что делать теперь бедному учёному, у которого средний показатель? Похлопав себя по щекам, Сенку мысленно считает до десяти. Не стоит забивать голову навязчивыми мыслями, лучше напрямую все спросить.             — Я готов пожертвовать своим происхождением ради него, — а этого Сенку не слышит, уходя обратно, укладываясь на землю и смотря в небо. Всё то время, пока Гена не было он лежал под ивой. Хром строго запретил ему работать, пока тот не выспится. Окей, хорошо, он попробует. Такого в жизни быть не может. Он так устал и хочет просто присутствия рядом. Да даже запаха хватит. Слишком много для одного дня. Много нагрузки. Да и Гена это похоже не заботит. Он вьет свои путы и ему вроде как уже начинает нравится играть в кошки-мышки с наследником.       — А Сенку не было на месте, — лепечет Суйка, держа парня за руку. Докатились, он завидует ребёнку.       — Я так старался, делая ему отвар, а он просто пропал, — хмыкает Ген, — Неблагодарность — тоже порок, — браво, Асагири. Аплодисменты стоя. Актёрская игра достойная амфитеатров.       Но альфа слишком неопытен и юн, когда его объект, в прямом смысле, воздыхания находится на несколько шагов вперёд. Да, Ишигами-чан, грубо и греховно пускать чужие труды на ветер беги, пока не забрали, ведь это грубость — не ценить труд таких прекрасных рук. Сенку согласен. Так же, как и в момент, когда бежит в свою лабораторию и видит мешочек с листьями и баночку с отваром. Чувствует биение сердца, Когда проскакивает мимо Кинро и Гинро, залетая в лабораторию к Хрому.       — Вот ты где. Тебе от Асагири-самы передали успокаивающий сон-чай и пэн-пэн. У него и правда много чего растет, как же завидно, — бормочет парень, перетирая что-то в ступе, — Не хочется, конечно, чтобы его Магма в мужья брал, но так было бы очень даже круто.       — Магма тоже сватается с ним? — не скрывая шока и раздражения, Сенку приваливается к столу, смотря Хрому в глаза, — И Ген согласился, чтобы он стал одним из кандидатов на его руку?       — Скорее на его задницу. Вот ты, может быть, и не видел Асагири-саму, но он невероятно красив. Зачем такому, как Магма, его сердце, если он теперь будет почетным гостем в деревне Шишио? — добавляя перетёртые травы в отвар, Хром смотрит на лист, потом ищет ромашку и тоже продолжает перетирать, — Будь ты посмелее, сказал бы Цукасе о своих намерениях. Он твой должник, ты Мирай спас. Мог бы и услужить. Ну, например, чтобы он сказал, мол, да, Ген, присмотрись к молодому мальчику. Что ты ломаешься, как скорлупка?       — Ген бы сказал, что он не педофил и его не интересует возможность залететь от ребёнка или за ним присматривать.       — Ты его очень плохо знаешь. Я вообще-то, до работы с тобой, учился врачеванию в его деревне. Упросил Цукасу, чтобы вылечить Рури. Не от балды же я знал смеси. Вот, для той же Рури готовлю подавительный эликсир, чтобы ей не было так тяжело. Когда поведу Суйку в деревню Шишио, попрошу у Асагири-самы тиратару. Может со мной пойдешь?       — И что я скажу? Здравствуйте, Ген Асагири, не хотите ли отдать мне свою руку, сердце и задницу?       — Если бы ты знал Асагири лично, то понял бы, что такое он оценил бы больше, чем пламенные речи зазнавшихся самцов, — фыркает Хром, представляя задорное лицо Гена, что читал стихи о жаркой ночи двух влюбленных, но обречённых беты и омеги. Хром тогда чуть со стула не сгорел, когда из стиха имя беты-мужчины заменили на его, а прекрасной дивы-омеги, на Рури.       — Нет, я пас. Ещё больше опозорюсь, чем тогда в лесу.       — Что? В каком лесу? — Ген попался ему на глаза? он трогал Гена? мысли роем кружились в голове юного помощника, — Ты прикасался к Асагири-саме?       — Ты о том психе, да? — открывая баночку с сиреневым содержимым, Сенку делает пару глотков. Сладость нектара и пряность имбиря. Если бы учёный мог пометить Гена прямо сейчас, то именно этот вкус был бы у него на языке.       Перед глазами вырисовывается силуэт парня в кардигане. То, как пояс соскальзывает с тонкой талии, скатываясь по бёдрам, падает на пол. Как из-под кардигана, что спадает с плеч, видны теперь хрупкие плечи, а всё тело будто покрыто второй тонкой, полупрозрачной и не намного бледнее кожи самого омеги. То, как он стягивает ворот майки, обнимая Сенку за шею, сидя у него на коленях, прижимая лицо к своей шее и железам. «Ну же, Сенку-чан, присвой меня, сделай своим, ни с кем не делись, позволь мне принадлежать тебе, чтобы только твои руки касались моей кожи».       — Святой образ, я забыл свой цикл, — стонет Ишигами, ударяя себя по щеке.       — Цикл гона? у-у-у, дело ясное, — Хром тянется к верхней полке, выуживая какую-то баночку. почти пустую, с цветками, перетёртыми в пыль, — что дело тёмное. И что такое теперь происходит?        — Тупые инстинкты стали более навязчивыми, — будто издеваясь над своей природой, говорит Ишигами, забирая банку, — Я ушёл.       — Попробуй вернуться до закрытия ворот. Не хотелось бы, чтобы ты опять заболел, пока шатался по округе, — кричит в спину сына вождя Хром, цокая и уже бурча тише, — Будь тут Асагири-сама, точно бы придумал, как оставить его в деревне.

***

      Детки плели венки, слушая легенды деревень. Цыплята, как их называл Ген, уже во всю спорили, какие же истории лучше. Правда самого Асагири это не особо занимало, хотя забавляло, но интерес был устремлён в лес. Вдоль кромки земли, там, где обрыв переходил в обычный песочно-грунтовый пляж, разносился ветром запах мускатного ореха.       «И если бы сил моих хватило, чтоб оды посвящать тебе,       Чтоб эпопеи и баллады передавать из уст в уста.       Твоей красы очарование,       Прелестных глаз задорный блеск,       Твои алеющие вишней губы, целованные по вечере, » — прерывая себя, чтобы не раскраснеться от продолжения, омега улыбнулся вопросу мальчика, что сидел у него под боком.       — Ген-сан, а какие легенды вам нравятся? — шепчет он, а Суйка слушает их, положив голову на ноги парню. Если бы мальчик был немного дальше, то этот шепот и услышан бы не был.       — Ну… Все легенды прекрасны. Вот в деревне Нанами они о любви и страсти, о гордости и о свободе. В нашей деревне любовь нежна, сказания о семейных узах, о сильной дружбе. В Ишигами это пылкая и резвая любовь, о самых стойких воинах и боях, а ещё о богах. Вот моей любимой всегда была богиня лжи, прекрасная дева. Правда, не понимаю, почему с такой женщиной смог сойтись бог остроумия.       — Знаешь, Ген, — тихо говорит Суйка, — Сенку считает все это бредом, но всегда слушает, что я рассказываю о тебе. И он постоянно спрашивает, как ты себя чувствуешь.       — Искренне рад, что я ему не безразличен, — вдыхая мускат, он прикрывает глаза, — Приятно слышать об этом.       — Ген-сама, а как фенечки плести? — спрашивает самая смелая, заставляя Асагири усмехнуться.

***

      Пахнет деревом, землёй, зеленью, лавандой, мелиссой и выпечкой. Странно, что имбирь поутих.       На чужой кровати под мансардным окном.       Небо. Чистое и лазурное. Жаркое и тёплое.       Чужие ладони, холодные и мягкие. Сквозь ткань туники это так хорошо не ощущалось бы. Благо она была потеряна до этого.       Чёрные волосы, собранные заколкой. Лаванда, как непредсказуемо.       Тихое и лёгкое дыхание. Размеренное и такое глубокое. Посмотрев на свою грудь, Сенку видит его.       Отчетливо. Ощущение тяжести так тешат эго. Особенно, когда это Ген. Особенно, когда это его Ген.       Тела обнажены, накрыты тонкой тканью. Рука прижимает омегу к себе, соскальзывает на бедро. Такая упругая кожа под мозолистыми пальцами.       — Сенку-чан, это было потрясающе, но так робко. Ты так не уверен в себе, — пальчики перебираются вверх по прессу, оглаживая грудь, — Я же не кусаюсь, так в чём же проблема?       — Просто я не понимаю, ты вроде бы и проявляешь какой-то интерес, но это так странно. Что за сон-чай? что за трава? Почему ты знаешь о смеси каких-то растений? В книгах же этого нет, так откуда? И почему так внезапно в первый же день ты делаешь так много шагов мне на встречу?       — Спроси, — закидывая своё бедро на торс парня, Ген устраивается у него на плече, — Чего ты боишься? Не стыдно ночью удовлетворять себя, имея меня во всех возможных позах, а в реальности даже вдыхать феромон стыдишься. Вот же мерзавец ты, Сенку-чан.       — О да, мне так стыдно — резко переворачивается парень, улыбаясь, — Но тут ты не такой. Тут я не боюсь, что ты меня навсегда оставишь.       — Ты думаешь, что я способен сначала очаровать тебя, а потом уйти? Ты же влиятельнее всех моих женихов. Ты умнее и способнее. У тебя больше шансов. Ты мне симпатичен и я готов даже рисковать, — утыкаясь в грудь парня, он урчит. Поднимаясь невесомыми поцелуями по груди, потом шее к уху, он вздыхает, томно и возбуждённо шепча, — Ты красивый, умный, ответственный, внимательный, готовый жертвовать, самоуверенный, храбрый, волевой, харизматичный, заботливый, аккуратный, самый любимый, такой горячий и страстный. Истинный лидер и вождь деревни. А вожди обычно берут в жёны или мужья себе под стать. Я прекрасно буду смотреться рядом с тобой, как думаешь, м? Знаю ведь, что ты согласен со мной.       Ген переворачивается на спину, утягивая на себя Ишигами. Тот наблюдает за трепещущими ресницами, за дрожащими пальцами, за краснеющими скулами. Прекрасен и нетронут. Цветок сирени.       — Может ты тогда послушаешь мои речи? Тебе не интересна история богини лжи? — грустно спрашивает видение, растворяясь, как и все вокруг.

***

      Тихий, едва слышимый голос, что читает стих. О чём-то воодушевлённом и высоком. любовь, наверное.       - …и ринулся витязь в бой последний, — громко воскликнул Ген, — И пал он на поле храбрых. Фух, — тяжёлый выдох и кашель, — получилось как-то пафосно.       — Ген, а тот витязь не вернётся к Али? — голос надрывающийся, плачущий. Совсем детский, оттого более истеричный.       — Не плачь, Ру-тян, — начинает успокаивать ребёнка Ген, — Иди сюда, не бойся. Ну, и чего ты расплакалась, глупышка? — феромоны стали выделяться интенсивнее. Имбирь пропал совсем, сильнее ощущалась мелисса с лавандой, — Таре ушёл к Али. Дева ждала его там, они переродятся и будут вместе.       — Правда? — всхлипывает ребёнок, но голос уже не дрожит, а в феромоне появляется имбирь и что-то ещё. смутно знакомое, но неуловимое.       — Конечно, давайте я лучше расскажу вам историю о величественной воительнице русалке Оливии? Эта история о храбрсти вашего народа.       Вздохнув, парень откидывается обратно на теплый песок и камни. Смотрит в голубое небо с пушистыми облаками и считает птиц. Это ласточки, наверное, Сенку не разбирался в птицах.       Перед глазами появляется огромное поле с фиолетовыми цветами из окна трассы, на которой он пьет чай с имбирём и мелиссой. В чае есть что-то ещё, но Сенку не понимает, а на губах тот приторный вкус нектара лаванды, имбиря и ромашки, что передал ему омега.       На его живот прыгает что-то маленькое, что заставляет его нахмуриться и открыть слипающиеся веки. Перед ним сидит Суйка, нависая.       — Я попросила Гена дать мне немного печенья для тебя. Он сказал, что имбирное печенье прекрасно сочетается с этим чаем. А ещё с лавандовым вином. Такое разве бывает? — девочка сползает с живота Ишигами, садясь рядом.       — В теории — да, — опираясь на руку, парень закидывает в рот пряную выпечку, запивая холодным отваром, — Правда, как это получить, я не знаю. Именно в практике я не силён, у нас лаванда не растёт. А чего ты ушла оттуда? Ген пошёл в свою деревню?       Девочка смешно мотает головой и улыбается, показывая белый браслет с ромашками из нитей, говоря что-то про фенечки, добавляя:       — …остальные пошли ужинать, потом вернутся. А Ген разговаривает о чём-то с Хромом. Вот отсюда их видно.       Парень наклоняется вперёд, смотря, как Хром сидит напротив Гена, скрестив руки на груди. Омега стоял, опираясь на дерево, наблюдая за горизонтом. Река была длинной. Лицо Асагири не видно. Напрягая слух, Сенку слышит обрывки фраз о Суйке, а потом крик Хрома.       — Не соглашайся, Ген! Он покоя тебе не даст, в платки закутает. Я понимаю, что ты ненавидишь Хьёгу, но Магма ещё хуже! Он просто хочет твой статус, Ген!       — Не кричи, Хром-чан, нас могут услышать… — продолжение фразы обрывает поток ветра, — Но я не думаю, что смогу в таком стрессе жить дальше. Модзу-чан не так далеко живёт, если ты не заметил.       — Я… я готов посвататься с тобой, но подожди ещё немного. Мы что-нибудь придумаем! — злость овладевает Сенку, что вообще происходит?       — Давай я обдумаю всё и мы решим это, когда ты поведёшь Суйку ко мне. Думаю, что после десяти она сможет стать моей ученицей.       — Можно я с Сенку приду? Он надоел мне уже. Почему он просто не может подойти и… — фразу обрывает ветер.       — Тогда тебе придётся сначала прийти с ним к Цукасе-чану, — тянет Ген, — Мне так-то дела нет, нужна только Суйка-чан, но на ночь пристроить я вас смогу. Хорошо, что Хьёга-чан останется в деревне Нанами ещё на пару недель.       — Да уж, он жуть, как пугает меня. Странный тип.       — Я не должен поощрять такое обращение к своему жениху, но да. Страшно жестокий человек. Как бы его слить к другому омеге, или другой, чёрт. Меня терроризирует мой же жених, видывали ли вы такое?       — Не повезло тебе. Ладно, дети уже возвращаются, я, пожалуй, пойду. Передам за одно привет от тебя Рури. К слову, мог бы ты посильнее распускать феромоны?       — Хром-чан, что за дерзость!       — Не подумай, просто Сенку тогда не такой раздражительный. А ещё мечтательный, пугает, конечно, но приятно видеть, как он о чём-то думает, улыбаясь. Главное, чтобы что-то на руку не пролил.       — Ты уж присмотри за ним, Хром-чан, — кидает Ген, садясь на свое место и начиная работать над какой-то досточкой.       — Я тебя не подведу! — кричит Хром, у входа в деревню.

***

      — Так что, Сенку-чан? Что же ты тут делаешь? Не комендантский час, конечно. До полуночи далеко, но ведь все равно поздно, — говорит Ген, перебирая страницы. Memoria maiorum — secundo volumine — populi Ishigami.       Пальцы нежно ведут по странице вниз, он даже не смотрит на него. Он узнал что-то? Это связано с тем разговором с Хромом? Голова начинает кружиться, даже будучи Сенку в лежачем положении.       — Просто отдыхал, — бросает он, отворачиваясь. Как же теперь хочется спросить об этом.       — Понравились хоть истории? Или тебе пришёлся по душе только чай? Весь выпил. Поди, ты знатный сладкоежка. Этот напиток сравним с нектаром из нашей деревни, — молвит Ген, откладывая книгу. Ишигами тоже приходится сесть, чтобы разглядеть поближе лавандовый силуэт. Он похож на тот, что видел Ишигами во снах. Вроде и есть, но не разглядеть ни лица, ни телосложения. Только фигура и запах.       — что у тебя за запах? — сквозь зубы выдает Сенку. И ему стыдно за такой вопрос. Он вспоминает слова Хрома и краснеет. В едва заметной алой дымке этого не видно, но жар крови, прилившей к щекам, остаётся. Такое спрашивать сравнимо с тем же весом у девушек. Так же "некультурно", но Сенку не считал себя культурным и вообще не считался с правилами этикета. Он был прямой, как металлический жезл.       — Как нетактично, Сенку-чан, — вспыхивает Ген. Врёт. Сенку чувствует это на подсознательном уровне. Он научился определять по запаху эмоции этого омеги. Так странно. Будь Сенку слепым, он представлял бы Гена так же. И эмоции омеги тоже также ощущал бы. Чувствовал на подкормке сознания. Понимал бы это.       — Я понимаю, что это звучит странно, просто мне надоело, что я не могу понять, что за четвёртый компонент. Я ощущал его и в тех печеньях тоже, но в деревне его… — и он осекается, потому что наконец смог сфокусировать взгляд и смотреть в эти глаза. Они отливают сталью или небосводом над ниими. Теперь, спустя долгие минут двадцать, которые Сенку просто смотрел на омегу и говорил с ним, сам того не понимая, он ощущал, как ударился. Будто он бежал со всей скорости, ожидая, что там будет красная лента, а вместо неё была стальная стена.       — Корица, Сенку-чан, — подождав пока ступор сойдёт его оппонента, он кивает, — Имбирь, лаванда и мелисса, а корицу ты не ощущал, потому что я её не выпускаю, вот и всё.       Неловкая пауза. На него смотрят всё так же: жадно, с готовностью наброситься, присвоить. так смотрел на него Хьёга в первую их встречу, так смотрел на него Модзу, когда увидел в ряду статных омег стройного брюнета. Так жадно, так по-звериному, но что-то всё же было не так. Втягивая носом воздух с феромонами он уловил напряжение, ту самую жажду, какое-то непонятное чувство, что было на самом деле завистью и какой-то ответственностью. Не прямой эмоцией, нет. Эмоции «ответственность» не существует. Есть стресс, чувство долга, немного страха и раздражения, заботы и уверенности. Этот мальчик сможет стать вождём. Да, у него не чистый феромон, это заметно. Но даже так самоуверенности у этого ребёнка хлебай корытами, но все равно утонешь. Попытка гиблая, как и осушить океан. Эффект просто одинаковый.       — Прости, — запинается Сенку, отворачиваясь. Как мило, он смутился, Асагири хихикает и поднимается с холодной земли,.       — Высокопочтенный наследник деревни Ишигами, не соизволите ли проводить меня до моего жилища? Боюсь, что во тьме сумерек на меня нападёт нечистых намерений ведомый или зло древнее.       — Ты точно травник? — выгибает бровь Сенку, на что получает возмущенное сопение.       — Я лекарь, знахарь, может колдун, ведьмак, но точно не травник, Сенку-чан! травники, это те, кто траву жгут. А я, вообще-то, не этим промышляю. В нашей деревне это оскорбительно слышать!       — Мне откуда было знать? — Сенку осёкается, когда понимает, что наорал на омегу. Правда это нельзя было бы назвать криком, он просто повысил тон. Такое уже было. У Сенку после немного болела щека и уши. Повернув голову к Гену, он увидел руку перед своим лицом. Она пахла мукой, имбирём и деревом. Но Ген не плакал, не хмурился. Он просто спокойно ждал, когда его руку помощи примут. И Сенку принимает, аккуратно, даже робко, обхватывая аккуратную ладонь омеги, понимая, что, да, руки у Гена мягкие. Как подушечки, на кошачьих лапках, сказала бы Кохаку, — Но обидеть я тебя не хотел, — его тянут на себя. С силой. Это настораживает. На вид не скажешь, что Ген вообще имеет даже подобие мышц.       — Я знаю, тебя легко читать, когда ты забиваешь голову всяким бредом. Так что, Сенку-чан, проводишь меня, как истинный альфа, чтобы мне точно не угрожала никакая опасность? — рука всё ещё сжималась мозолистой ладонью Ишигами. Она была грубой, жёсткой, такими не проведёшь по спине, чтобы сделать массаж, а то ненароком сделаешь ещё хуже.       — А как же твои..?       — Хьёга-чан в другой деревне, не волнуйся. Я тебя не ненавижу, чтобы тянуть на верную гибель к нему в лапы, — удобнее переворачивая ладонь, Ген улыбается, пытаясь казаться дружелюбным, — Но я правда не возбуждаюсь от детей, прости, — рука легко выскальзывает, — Не дорос ты ещё, чтобы за руки меня по лесам водить. Вот перерастёшь меня, тогда хоть замуж зови, — опять врёт. Ишигами громко вдыхает. Он чувствует это и его даже повело.       Ускользая в чащу, Ген что-то говорит про холод и жестокость северной погоды. Сенку приходится догонять его, всё ещё прокручивая в голове ту фразу. Странный тёплый осадок.       Нагнал он его почти у выхода на нейтраль, следуя уже спокойнее. Мысли крутятся, и Ишигами вслушивается в размеренный говор омеги.       Чужая ладонь в кармане кардигана, что подпоясан толстой тканью. «Хьёга его душил, а ты всего лишь возьмёшь за руку. Если ему не нравится, то он просто вырвет её».       Сенку не любил слушать сердце. Свои желания он всегда расценивал рационально.       Логика и физиология. Вот и все, что им движет. Не считая гормонов, пубертатного периода и близкого гона.       — Ген, — прерывает его Сенку, когда они выходят на равнину, где самым высоким растением является кустарник дикой розы или дикого шиповника.       — Что? — его голос очень нежный, немного хриплый, но очень спокойный и размеренный. Тембр не медленный, но размеренный, а паузы между предложениями пропитаны его шармом, будто медовый пирог с морошкой пропитан нектаром.       — Могу я взять тебя за руку. Когда Хьёга вернётся, я уверен, ты не приблизишься ко мне на добрый фут, — стоять, как столб с человеком, что вообще не контролирует скорость своего шага, не лучшая идея.       Сенку это понимает, когда его тянут за запястье вслед за собой, а после их пальцы переплетаются. Становится заметно жарче, но не из-за возбуждения. Температура на западе явно выше. И ему душно, но он не обращает на это внимания.       На глаза настигает пелена и Сенку подаётся к Гену, тыкаясь тому в плечо, и шепча еле слышимое: «Спасибо». Чужая рука мягко трепет волосы, поднимая лицо со своего плеча за подбородок.       «Если всё же сумеешь быстро сориентироваться, то не возбудишься», — это сказал как-то Хром, после объятий с Рури. И это реально работает.       — Если заверить Цукасу, что ты кандидат получше той тройки, то надышишься вдоволь. А пока ещё нос не дорос, — щёлкая по лбу Ишигами, Ген заливисто смеётся, ведя юного альфу к своему дому.       — Уж поверь, Цукаса будет рад, если я это сделаю, — ухмыляется Сенку своим мыслям и кивает. Он сделает это. По крайней мере обязан хотя бы попробовать.       Рука у Гена прохладная и немного сухая, но всё равно мягче, чем у альфы. Ногти подстрижены коротко, на них видна какая-то странная субстанция, но что это в потёмках не разглядеть.       Ладони у Ишигами в шрамах, ожогах, мозолях. Они шершавые, не аккуратные и сейчас кажется, по сравнению с Геном, они просто неуклюжи. Пальцы не изящно тонкие, ладони не мягкие, а ногти у него покоцаны из-за постоянных ударов или столкновений с чем-то.       Почему-то Сенку теперь стыдно за свои руки, но Ген все равно крепко сжимает их, поглаживая почти невесомо, что-то говоря.       — Мы почти пришли, вон та хижина. Она далековато от деревни, но это потому, что мне не хочется, чтобы скот поел всю мою драгоценную траву. Не думай, я не отшельник, — открывая калитку, Асагири утягивает за собой подростка.       Сенку так и не считает, разглядывая цветочный клумбы с растущей зеленью, когда Ген помогает Сенку сесть на что-то плетёное, то Ишигами осознаёт, что он в месте, где буквально всё пропитано омегой.       На терассе зажигаются керосиновые лампы. Одна за одной — они полностью освещают весь сад и округу. Ген заходит в дом, что-то убирая по местам. Сенку пытается заглянуть в окно, но, понимая, что дело это пустое, поднимается, проходя в холл. Свет тут тоже уже зажжён, а шкаф со склянками буквально гипнотизируют учёного.       Сзади к нему тихо подходит омега, положив руки на плечи. Они непозволительно близко. невероятно кружит голову от его присутствия и дыхания в ухо.       — Сказал же, что лекарь, а не травник, — проходя носом по своей руке, Ген чихает, случайно ударяясь головой о плечо Сенку, — Прости, тут пыльно немного. Летом тут всегда так из-за открытых окон.       — Ген, ты правда уже решил, за кого выйдешь замуж?       — Кандидатов нет, не в моём вкусе, по крайней мере. А что?       — Можно ты пообещаешь подождать? С Цукасой я решу вопрос, и ответственность готов взять. Просто мне нужно время. Я, скорее всего, даже вырасти успею, — Развернувшись, Сенку впечатывает Гена в шкаф. Асагири льнет сначала к холодному стеклу, но потом подаётся вперёд, находясь непозволительно близко.       — Тогда тебе придётся играть с Дьяволом в шахматы, Сенку-чан.       — Я спец в стратегиях, — признается Сенку.       — А Хьёга-чан лучший во владении копьём. Но я правда буду голосовать за тебя, когда Цукаса спросит меня.       — Разве не поединок решит? — тыкаясь в чужие ключицы, шепчет Сенку.       — Ну, у меня привилегии. Отца у меня нет, матери тоже. Мои остальные сёстра и братья далеко отсюда. я отказался от усыновления Укё и Рюсуем. Плюс, я был нянькой для Цукасы, так что мне стоит платить, а что им ещё делать? Предложили самому выбирать жениха.       — И ты выберешь меня? — припечатывая омегу к шкафу, Сенку считает до десяти. Контролировать эрекцию будет теперь его привычкой. По крайней мере, он надеется.       — Так, не надо меня тут зажимать, — отстраняя парня, Ген хмурится, но после вздыхает, — Я не буду ничего тебе обещать. Ты сам должен будешь поразить меня своим умом.       — Обязательно, — обнимая парня, он смотрит на него ровно до того момента, пока не послышались чьи-то голоса далеко в деревне.       — Тогда-то я и соглашусь.       — Мне пора, — отстраняется Ишигами.       — Только не красней так каждый раз, когда рядом со мной находишься. Выглядит так, будто я тебя совращаю.       — То есть ты меня не совращал только что?       — Сенку-чан, это ты меня совратить пытаешься. А у меня вообще-то женихи есть. Всё, отлипни от меня. Я не интересуюсь недоростками, — отпихивая от себя юношу, он всучил ему стакан, — Встретимся на Ярмарке.       Стягивая пояс, омега ускользает наверх, пока Сенку пялится на глиняный стакан в своих руках. Он делает пару глотков, вдыхая полной грудью. Да, здесь все четыре составляющих чувствуются намного чётче. Он обязан побывать здесь второй раз. На Ярмарке. Через месяц он обязательно поговорит с Цукасой и точно перерастёт Гена. Прижимать омегу, когда тот выше тебя, так себе потеха для эго.