𝔾𝕀ℕ𝔾𝔼ℝ 𝕃𝔸𝕍𝔼ℕ𝔻𝔼ℝ 𝕋𝔼𝔸

***

      Руку сильно сжимают, дышать сложно из-за ладони, что закрывает рот и нос, заставляя вдыхать что-то смутно напоминающее снотворный раствор.       Голова кружится, глаза вот-вот закроются и ноги дрожат из-за страха, что всё оборвётся сейчас, что его жизнь не имеет ценность, потому и распоряжаться ею он теперь не в праве.             Что будет дальше?             Он вообще останется в живых?       Тяжёлое дыхание резко сбивается и Укё грубо швыряют в кусты, из-за чего он сильно ударяется о ствол, судя по запаху, какого-то цитрусового дерева.       Или цитрус, это одна из составляющих того, чем его так нагло пытались усыпить?       Помимо этого запах мёда, морской соли и базилика. Насчёт последнего Укё не уверен, потому что соображал плохо. Конечности не слушались и даже встать на ноги было тяжелее, чем пересечь огромный остров и тёмный лес с востока на юг.       Рядом слышатся тяжёлые шаги и бренчание пряжек. Какие-то непонятные звоны металла.       Всё размыто, перед глазами только ствол и собственные руки. Звон в ушах усиливается и всё начинает рябить. Голова идёт кругом, ноги подкашиваются.       Горячие руки успевают поймать его и прижать, а голова сама откидывается на чужое плечо, горячая ладонь нащупывает пульс. Громкий, очень звонкий голос нечленоразделен и заставляет головную боль усилиться, но Сайонджи только хмуриться. Всё, на что хватает сил.       — …случилось? — разбирает Укё спустя, как ему кажется, часовой ступор. Сил хватает на короткий кивок, мол, он живой. Пока что, — …толку. Ты… отк-… Напали?       После очень громкого голоса и тёплого плеча тело расслабляется. Появляется моментное затишье, прежде чем прошибает разрядом импульс «опасность». Инстинкты чуят альфу, следовательно это защитный рефлекс после нападения и Сайонджи резво — насколько позволяют ватные ноги и руки, что так аккуратно удерживали его — отшатывается. Правда тут же шмякнувшись в лужу и глину, размякшую и, скорее всего, разодрав щёку, руки от локтей до ладошек и колени.       Боль прошибает моментально и он в силах только слабо простонать, блаженно закрыть глаза. Да, он ждал этого последние минут пятнадцать. Хочется иногда иметь мужа, чтобы мог защищать его. Вот например сейчас. Ничего бы не случилось.       Его разодранные от ногтей и земли ладони начинают щипать, когда на них попадает грязно-коричневая вода, смешанная с пылью, как и запястья в синяках, и шея, которую так сильно сжимали, и рёбра, по которым не раз прошлась чужая нога, и низ живота, по которому его били, когда он сопротивлялся, сжимали и сильно держали, оставляя свои отпечатки.       Уже чужие руки, те, что горячие, немного мозолистые, широкие, с массивными пальцами, тут же подхватывают его, и всё, что в силах он сделать, это положить голову на что-то твёрдое на плече, подумать о том, что ладони так хорошо смотрятся на его теле, а дальше его разморил уже феромон.       В неге приятно. Там от него не требуется выполнять роль посла. Не надо и рисковать жизнью в такие моменты, как сейчас. Нет вероятности, что на тебя нападут животные или упадёт ветка.       Особенно уютно в чьих-то руках. Теряется ощущение ответственность за всё и всех. Приятно иногда быть ведомым. Особенно, когда этот кто-то так трепетно что-то шепчет ему. Иногда останавливаясь, человек поправляет на Сайонджи одежду. И, видимо, психанув, во что-то кутает. Одежда тёплая, сохранившая феромон и тепло горячего тела. По его щеке скользит, а губы оглаживают. На них чувствуется соль и чужая кожа. И слышатся возгласы неизвестных.       Его тело передают из рук в руки до того момента, пока мягкие перины не поглощают его тело, а обработанные раны немного щипят после обработки и перевязки, но сквозь дрёму было это ощутимо чуть ли не на половину. Видимо усталость, как и нервозность, что сопровождали юного посла от Шишио и до Нанами, дали свои плоды.       Его ладони мягко коснулись, поглаживая и играясь с пальцами. Во сне это ощущалось, как лёгкий ветерок. Не ощущалось то, с каким трепетом человек обворачивал ладони в бинты, как мазь аккуратно растиралась на запястьях и шее.       Там в грёзах он сидел с Геном, что перебирал его волосы, уложив на колени голову и напевая какую-то неслыханную песню на одном из известных ему языках.       Странно, но Укё понимал, о чём песня. Красивая история о душах, связанных алой лентой. Богинь Фирис и Могнолики.       Запретная любовь между двумя девами, прекрасная, счастливая и очень нежная. На щёку с ладони переходят пальцы, но в этот раз Укё не может удержаться и льнёт к руке, что сначала плотнее жмётся, оглаживая, но тут же пропадает наваждение.       Он слушает монотонный разговор вне сна, но выходит плохо. Ему приходится открыть глаза. Слева какое-то синее пятно, справа контрастное жёлтое и красное. Белоснежный потолок с выгравированными фрезами. Чистые одежды и мягкие перины.       — Наконец проснулся! — слишком громко для только что проснувшегося омеги. Но голос знакомый, — Что с тобой произошло?       Это было немного неприятно. Громкий голос ещё не утратил своей юношеской звонкости и того пылкого огонька страсти, что везде следует за молодой, бушующей кровью. Такой голос был обычно у ораторов. Не было надоедливой нервозности. Уверенность лидера, за которым не просто хотят, а следуют.       Было размыто всё, изредка детали правда приобретали что-то вроде некого чёткого строения, но рябь не позволяла сосредоточить взгляд. Голова начинала болеть, пульсация в висках сильно мешала сейчас быть готовым к расспросам.       Так Укё отметил, что у его спасителя довольно широкие плечи, на нём нет красного плаща с вставками на плечах, но выразительные янтарные глаза. Он явно волнуется, ему не идёт эта эмоция. Видимо он чувствует вину за произошедшее с Укё, но тот ведь просто оказался в ненужное время, в ненужном месте. Да ведь наоборот, этот инкогнито спас его. В конце концов должен гордиться столь героическим поступком. Вокруг никто будто этого не замечал. Как и того, как трепетно его ладонь гладили, прижимая губы к запястьям, хмурясь.       Не больно было, пока Укё был без сознания. Сейчас же всё тело ныло. Хотелось плакать от тупой боли и пульсаций в местах ударов. Прижаться к чему-то и долго плакать. Прекрасная идея, только вот не было никого, кто бы просто был близок настолкьо, чтобы подпустить к себе. Ген, отец, матушка. Всё. Все остальные родственники были лицемерно лестны и лживы.       Видимо его искривлённое болью лицо явно дало понять, что сейчас не лучшее время для расспросов, потому незнакомец только крепче сжал перебинтованные ладони, поглаживая их. На пальцах чувствовались обветренные неровности и жёсткость кожи губ, а потом лоб. Укё видел теперь только расплывчатую макушку.       Сил хватает, чтобы дёрнуть пальцами, обращая внимание на себя и посмотреть прямо в янтарные глаза человека, что так любезно принёс его, скорее всего, в свой дом, обработал раны и позаботился о скорейшем их заживление. До этого он просто крем глаза отмечал детали. Теперь на него уставились, что-то говоря, но он не разобрал. Не хотел, да и сил хватало на слабое и очень хриплое: «Спасибо».

***

      — Франсуа, позаботься о нём. Я сейчас же отправлю в Шишио посла, чтобы он сказал о нападение, — размытое пятно с блондинистой шевелюрой уставилось на Сайонджи, — Кто ж разрешил омеге быть послом? Ты скрывал принадлежность? Это ведь ты Укё Сайонджи?       Вопросы так и остались без ответа. Голова омеги съехала с мягкой ткани подушек. Израненный, ослабевший от такого долгого путешествия и насильственного обращения, он выглядел слишком мёртво и слабо. Свободная рубашка до колен скрывала полоски марли, что плотно прилегали к телу с втёртой мазью.       Рюсуй теряет счёт времени, пока сидит перед кроватью и держит холодные, бледные ладошки в своих, перебирая пальцы и каждый рубец на них. Он целовал их, самозабвенно утыкаясь в шею, щёки, прижимая к себе тело и поглаживая, пытаясь забрать чужую боль, хотя и понимал, что это невозможно.       Он видел все раны: на запястьях и ладонях, на коленях, на животе, где, по анатомическим знаниям альфы, должна была располагаться матка, и выступающих рёбрах, на шее и щеке. В Нанами многие альфы были моряками и их дети, зачастую, были грубы и жестоки.       Омег они ни во что ни ставили, позволяя себе бить и унижать их, из-за чего слабые, израненные те быстро погибали. Так было до того, как Рюсуй издал приказ о наказание за любое грубое отношение к ним. Селению необходимы альфы. Чтобы оные рождались, нужны омеги. Следовательно, вторые были в явном приоритете и действия, угнетающие их, становилась перспективой для жесточайших наказаний, доходя до смертной казни или пыткам с летальным исходом.       Чуя мираж, даже не шлейф, от феромона омеги, коих было процента три от общего населения Нанами, молодой глава тут же поспешил узнать, что за человек решил вторгнуться на территорию. Тем более омега. Может заблудился и вышел в лес возле порта, выйдя на тропу?       Каков был ужас, когда в сладковатом вкусе появилась острота, горечь и соль. Таким злым он не был никогда. В прямом смысле кого-то или убивали, или жестоко пытались этого добиться.       На грани между лесом и селением запах был более острый. Возле дерева, тяжело дыша стоял человек в жёлтых одеяниях. Его Рюсуй видел возле главы соседней деревни. Посол и правая рука. Красивый, статный, неприступный и холодный, он отказал единственному представителю семьи прилюдно в сватовстве, не то, что в женитьбе.       «Прости, но я не буду тратить время на подобные глупости, как свататься с молоденькими пареньками, чтобы поиграть в живой отбор лучшего щенка в выводке. Отнюдь, мне подобное противно. Мне больше нравится идея равноценного или взаимного замужества. Ваши игры в прятки и догонялки тянет меня отлучиться, чтобы вывернуть желудок наизнанку.»       Мягкий голос говорил такие холодные, полные язвы и остроты, слова. Посол семьи Сайонджи, старший в семье, доминантный омега, красивый и стройный. Прекрасный и очень умный был бы неплохим вариантом для замужества главы.       Он всего лишь отложил разговор с старшим Сайонджи и омегой на полгода, а этого милого парня буквально истязал какой-то нахал.       Израненное тело омеги у любого альфы вызовет приступ сильнейших чувств. Да, пока не ясно каких: положительных или отрицательных. Но вот то, что было перед ним, было до ужаса уродливо.       Нет, не подумайте, Укё не был уродлив. Напротив, Рюсуй видел в нём идеал: спокойный, приземлённый, рассудительный. Такой точно бы смог удержать Нанами от риска собственной жизнью. Перспектива лишиться супруга, сломать его жизнь своим исчезновением, не позволила бы впредь идти на что-то вроде кругосветного путешествия или открытия новых земель. За свою недолгую, но очень насыщенную жизнь юноша преуспел в открытиях.       Да он хотел на самом деле, чтобы Укё встал перед ним, скрестив руки, смотря на него грустными глазами, сведя брови к переносице. Такого бы он не мог оставить, зная себя, лучше взял бы в плавание или просто остался бы.       Вообще грезить о семейной бытовухе уже вошло в привычку. Представлять сонного Сайонджи рядом, заснувшего за чтением. Гуляющего в саду, что держал его под локоть, слушая и мягко улыбаясь, смотря чистейшим изумрудом прямо в сердце. Или то, с каким усердием он перебирал книги в библиотеке, чтобы вечером прочесть вслух очередной сборник мифов. Было бы чудесно, ели бы это было правдой. Увы, но ближайшие несколько месяцев ему подобное не светит.       Как минимум, он сейчас был настроен на скорейшее выздоровление и лечение полученных травм. Да и Нанами стоит прийти в себя, после увиденного его инфантильный образ мира, что вертелся вокруг, заметно пошатнулся.       Ни раны, ни слабость, ни зажатый вид некогда гордого омеги не могли сравниться с тем, что испытал в мгновение юноша. Страх, что он внезапно мог лишиться своего единственного хорошего варианта в виде прекрасного супруга.       Когда Укё с потерянным взглядом теряет равновесие и падает, движущееся только на рефлексах тело само подхватывает другое, прижимая к плечу и пытаясь призвать к трезвости. Только получается точно обратное, слабый, но неожиданный рывок и Укё уже на земле, распластавшись. Ему явно было удобнее так, нежели стоя. Рюсуй мог понять.       Поднять прыткого парня оказывается намного проще, чем того ожидает сам парень. Прижать к своему плечу и вдыхать молочный аромат приятно. Отпускать совершенно не хочется, как и отдавать его на попечительство слуг и обработку ран врачевателями.       Франсуа, когда видит своего господина и посла, тут же распоряжается и приводит его в порядок. А Рюсуй всё время просто смотрел. Изучал тело, которое видел только иногда во снах, не подозревая, что может вот так всё обернуться. И вид тела сейчас возбуждал где-то глубоко внутри спящие инстинкты, которые просто были проигнорированы.       Да, смотреть на крепкие бёдра, на подтянутый живот с проступающие прессом, на костлявые плечи и рёбра было не столь возбуждающе, сколько завораживающе. Домены все такие. Сравнимые с бетами, стойкие и сильные, но всё равно омеги. Они носители здоровых и сильных альф. Они должны быть способными выносить хорошее и крупное потомство, но точно не на защиту от кого-то чуть крупнее по габаритам. Да и сила у них выделялась не особо. Выносливость? Как без этого? Да и перенести груз в килограмм десять они спокойно могли, но ведь потом были и последствия. Может у рецессивных омег было бы хуже, потому домен так гиперболизировали? Вот Укё, если бы не телосложение, ни капли бы не был доменой. Ни бойкого нрава, ни энергии, ни прыткости. Вынослив, тих, спокоен, молчаливо горд и непреступен.       Когда перебирая пряди, Рюсуй гладит щёку омеги тот льнёт, приоткрыв глаза и тупо смотря в потолок. На вопросы он так же не отвечает. А несколько часов просто невменяем. Его ладони холодны, лицо бледно, а шелковистые локоны растрёпаны и слиплись из-за пота. Когда он тяжело вздыхает, пытаясь лечь удобнее, то только тихо поскуливает.       Когда Франсуа маячит в зоне видимости, то блондин спешно отдаёт приказ перестелить простыни на новые и привести омегу в порядок. Слуги забирают юношу из рук, аккуратно перенося его в купальни и обмывая, снова накладывая повязки. После этого «обряда» всё более или менее тихо. Укё засыпает, зарываясь носом в ладонь Рюсуя.       Проведя перед кроватью весь день, он не может оторвать взгляд от бедного пострадавшего. Если бы не полгода, которые они могли потратить на что-то совместное этого бы не произошло. Да и маловероятно, что его бы отшили. Он бы не просил позволить быть рядом. Глава деревни не привык просить позволения, он поставил бы перед фактом: «Укё Сайонджи, теперь ты мой жених и носитель детей для рода Нанами. Я забираю тебя к себе. Выбор женихов у тебя не велик, так что я единственный твой спаситель в этом стаде гнилых животных, » — хотя сейчас, смотря на спящего и беззащитного омегу он не позволял себе назвать себя единственным.       Громко сказано, потому что слюна скапливается во рту, стоит Укё припасть к запястью и простонать из-за боли в рёбрах. И, если быть уж совершенно откровенными, то именно из-за юноши могло бы подобное не произойти, а омега дался бы к нему не потому, что чует спокойствие на подсознательном уровне, а из-за искренних чувств или чего-то такого же романтичного, что для всех омег является чистейшим счастьем. А ведь всё могло быть именно так, как рассчитывал юный глава: влюблённый омега, помолвленный с ним, помеченный и присоединённый к роду Нанами.       Но он решил, что путешествие на другой остров увлекательнее. А теперь перед ним тот самый прекрасный, миловидный домена без сознания и с ранами, что не сочеталась с его телом и на его теле. Они были чужеродны и совершенно не подходили бледной коже.       Его запах, изначально напоминающий молоко с примесью ванили и мёда для пущей сладости, приобрёл оттенок гари. До этого он почти не ощущался, но теперь только он заполнил всё помещение. Не спасали даже открытые окна и ночная прохлада с запахом бриза.       Во сне Укё сжимал его руку и дёргался. На лбу проступала испарина, а брови сдвигались, создавая морщинки, так не идущая его лицу.       Даже бессознательно он очерчивает скулы, бледные, искусанные губы, нос с едва заметными веснушками, светлые брови, дрожащие веки с длинными ресницами. А в ответ только тихое сопение и слабая хватка на рукаве и хныканье, когда прекращаются махинации. И эти пальцы, сжимающие и слабо дёргающие его одежду на себя так умиляют. Юноша не простил бы себя, если бы не лёг рядом, прижимая кокон из одеял и вдыхая запах трав с едва влажных волос.       Когда ему сообщают, что нашли виновника он даже не обращает внимания, приказывая запереть, применив наказания кипятком, кожу он будет сдирать лично. Он заслужил. Хорош, парень, что сказать. Как говорится, хороша работа, выполненная добросовестно. За неё и вознаграждение должно быть соответствующее. Всё же этот бесстыдный нахал трогал и причинил вред человеку, которого ментально уже пометили, как будущего супруга.       Да, Рюсуй жуткий собственник. Он просто в ярости, но не в силе отпустить руку, что слабо начала поглаживать его, перебирая пальцы и слабо двигая ими, изучая. Тело, прижимающееся к его и принюхивающееся к новому человеку. И похоже, что Нанами очень даже понравился ему.       На спокойном теперь лице умиротворение, но гарь всё также режет лёгкие. Через рёбра слышно биение сердца. На шее ощущается чужое размеренное дыхание.       Медленное, тихое, спокойное. Рюсуй засыпает, чувствуя, как волосы перебирают и гладят относительно здоровой рукой.

***

      На утро есть совсем ни первому, ни второму не хочется есть.       Если омега просто не может прийти в себя, то Рюсуй не может оторвать себя от воркования над телом, которое Франсуа пришлось снова обрабатывать, перебинтовывая раны и втирая мазь. На спокойном лице слуги не было удивления, когда глава сказал, что шею и торс обработает сам.       Бархатная кожа была тёплой, ей никак не шла эта красно-фиолетовая гематома с видимыми разрывами капиллярных сосудов под тонким её слоем. Немного упругий в месте удара живот был немного горячее обычной кожи, заметно пульсируя. Рюсуй искренне надеялся, что омега сможет после рожать. Но даже если не сможет, он всё равно его заберёт. Он в ответе за то, что не пришёл к семье Сайонджи раньше.       Когда Франсуа так деликатно покидает спальню, объяснив предварительно, как накладывать на тело повязки, он чувствует, как ладонь напрягается.       Едва приоткрытые, но всё равно ясные изумрудные радужки. Взор устремлён на него, но юноша продолжает, после переходя на рёбра. Марля плотно прижимает вату к ранам. Спустив рубашку и поправив подушки под головой, он чувствует на себе чужой изучающий взгляд.       — Почему тебе позволили быть послом? — решается начать первым Рюсуй. Чёрт докажет, они бы так и смотрели друг на друга, играя в молчанку, если бы не глава.       На удивление Укё слабо хрипит, прося воды, указывая на графин. Хочется прижать к себе тело и долго-долго гладить, но омега не одобрит. Может ночью ему просто нужна была защита, но сейчас он в полной трезвости рассудка.       — Где глава? — тяжёлое дыхание и очень тихий, сиплый шёпот.       — Я и есть глава, — тут же встрепенулся Рюсуй, наблюдая за слабыми пальцами, которые сжимали стакан, — Я уже отправил посла с доносом, что на тебя напали. Ты ведь Укё Сайонджи?       — Да, — парень зашипел, когда Нанами приподнимает его, удобнее укладывая на холодных новых простынях, — Сколько я спал?       — День, — аккуратно опустив тело, Нанами заботливо отдёргивает рубашку, накрывая одеялом раненого. Тот лишь кивнул, расслабляясь, — С того, как я тебя нашёл, прошёл ровно день. Если ты не пришёл в себя ещё в купальнях.       — Простите, что так вышло. Мне жаль, — шепчет он, наблюдая за главой, — Я очень скоро поправлюсь и…       — Не неси чепухи, Укё, — треплет того по волосам парень, садясь рядом и перебирая пряди, приглаживая их и приводя в божеский вид, — Ты не виноват. Мы уже нашли ту тварь, — от выражения Сайонджи поморщился, но это было проигнорировано, — и он уже отбывает наказание. Я распоряжусь и Франсуа подаст тебе еды. Лучше поправляйся. Да и я не злюсь. Я хотел встретиться намного раньше, но, — это «но» повисает в воздухе. Напряжение чувствует, по-видимому, только Нанами, потому что заинтересованный взгляд теперь устремлён прямо на него, — решил, что ничего не произойдёт за год. Я хотел тогда попросить твоей руки. Как я заметил, ты не хотел этих игрищ со сватовством. Особенно с этими, как ты выразился, «щенками».       — Вы спугнул того человека. Буквально спасли мою жизнь, — смиренно терпевший, он только прикрыл глаза, — Я перед вами в долгу, — уставший взгляд снова впивается в Рюсуя, изучая янтарные радужки, — Но с чего бы вам быть уверенным, что на ваше предложение вы не получите такой же отказ?       — Потому что у тебя не было бы выбора? Я бы нашёл способ спасти тебе жизнь и ты бы всё равно должен был бы мне что-то?       — Что? — в недоумении омега отпрянул от руки. Да, поначалу он просто зашипел из-за острой боли, но потом уставился на Рюсуя.       — А что ты удивляешься? Я и раньше думал, что подгадаю момент, чтобы ты был моим должником. Но тут такая ситуация и я спас тебя, значит твоя жизнь зависела от моей прихоти. Я спугнул того моллюска и теперь ухаживаю за раненным тобой. Чем же ты ещё можешь отплатить мне, как не собой и своим телом?       — Ясно, — сухо отозвался омега. Видимо глава подпортил его мнение о себе, но даже так он не думал останавливаться. Похоже, что нашёл фонтан храбрости.       — Не подумай, — Рюсуй вновь зарылся пальцами в локоны парня, — я не только возбуждаюсь от твоего тела. Я видел, как ты отшил того выскочку, это было восхитительно. Но мне ты так не сделаешь, мы будем помолвлены. Не волнуйся, я буду предельно аккуратен, заботлив, терпелив и буду идти на уступки, хотя и не люблю это делать. Я готов достать тебе звезду с неба, назвать острова в твою честь, заставить великих художников рисовать только твои портреты. Поверь мне, Укё, — ладонь ложится поверх чужой, забинтованной, — я готов на многое, если ты не можешь рожать после нападения, я не заберу свои слова назад. Я же не последняя гнида какая-нибудь, я глава селения Нанами, у меня порты и корабли по всему миру! У такого, как я, не может не быть такого же достойного супруга. Ты красив, образован, благороден. У тебя самая обворожительная улыбка, а глаза похожи на камни с серёжек моей матушки, точь-в-точь драгоценные изумруды. Не могу же я просто так наобещать тебе и бросить затею? Сам посуди, ты мог бы не идти сюда и на тебя бы даже не напали, если бы я пришёл просить руки и сердца. Да и по сравнению с теми парнями с твоей родной земли ,я намного лучше.       — Вы принуждаете меня выйти за вас, я должен видеть выгоду и радоваться этому? Простите конечно, господин Нанами, но вы эксцентричный, слишком громкий, эгоистичный нарцисс. Вас даже черти боятся, я уверен. Меня не интересуют ни звёзды, ни острова, названные в мою честь. Я старше вас, эти ухаживания чужды моему возрасту. Плюс ко всему, это же чистой воды самая прозрачная речь Змея, не имеющая смысла. Я наслышан о ваших похождениях. Не хочу даже связывать себя с этим.       — Я могу убить всех, с кем спал, ради тебя, — серьёзно говорит Рюсуй, отчего Укё вздрагивает, вжимаясь в подушки. Над ним нависает Нанами, тычась носом в скулу, продолжая уже на несколько тонов тише, с явной хрипотцой с непривычки, — Одно твоё слово и полягут хоть целые селения. Ты прав, я тот ещё эгоистичный нарцисс. А ещё я собственник и не позволю к тебе прикасаться кому-то постороннему. Я нашёл того подонка, его руки тотчас же ошпарили за содеянное. Я клянусь, что ни одна слеза больше не спадёт с твоих глаз. Слышишь? Клянусь, — лицо было так близко, что омега невольно поджимал губы из-за горячего дыхания на них. Чужой Феромон тяжело оседал в лёгких, заставляя голову кружиться от финтов тела, — ты поймёшь, что значит быть фарфоровой куклой. Ты больше не будешь знать ни боли, ни холода. Не отводи взгляд, Укё, я хочу видеть тебя.       — Вы уверены в том, что говорите? Потому что несёте вы полнейшую чушь, — не выдерживает Укё, вздохнув, он закрывает глаза. Тяжёлый, хриплый, тихий смех прямо над ухом. Подушка прогибается под тяжестью чужой головы.       — Когда я вижу тебя, то я хочу нести полнейшую дичь, чтобы ты вот так… да-да, именно так, закатывал глаза, — это вызвало у омеги глупую улыбку. На щеке чувствовалось чужое дыхание и смешок.              Ответа опять не последовало. На руки Сайонджи легла горячая ладонь, заставляя того посмотреть на главу селения.       — Укё, я просто никогда не встречал таких, как ты. Не говори со мной, как будто ты ниже меня по статусу или образованности. Мы на одном уровне, ты столь же умён и красив. Я не хочу, чтобы ты принуждал себя к любой моей прихоти мгновенно, я обещаю дать тебе время. Просто я не могу позволить себе упустить тебя. Таких, как ты, здесь нет.       Тяжёлый вздох, омега прикрыл глаза и кивнул, заворачиваясь в одеяла. Сейчас слова были лишними, но так казалось только Укё. Рюсуй был не похож на тех, кто реально привлекал омегу. Следовательно, чувствовал он атмосферу по-другому. Не так, как Сайонджи, на совершенно другой волне, неопознанной и явно очень странной, потому что о Рюсуе слухи ходили и не самые лучшие.       Когда на его щеку ложится ладонь, поглаживая, а задумчивый взгляд изучающе рассматривает лицо Укё, тот ёжится, переводя взгляд на тучное небо за окном.       Тёмные, тяжелые. Тучи были предвестниками чего-то поистине ужасного в сказках. И сейчас, когда весна стала дождливой, сезон сильнейших бурь и гроз обрушивался шквалом ненастий.       Пальцы медленно прошлись по скулам, оглаживая виски. Провели по бровям, разглаживая морщинки. По носу, переходя к щекам, а после и к векам, закрывая их, намекая на отдых.       — Укё, ты бы поплыл со мной в кругосветное путешествие, если бы был моим супругом или другом?       — Я не хочу умереть, попав в бурю.       — Но ты бы не умер. Я ведь был бы капитаном.       — Если бы не было бурь, то поплыл бы. Но такого не может быть, мы ведь в кругосветное отправились бы. А значит всё: и бури, и бураны будут.       — Ты боишься бурь и гроз?       — Все боятся. Я тоже.       — Почему?       — У моего близкого друга погибли оба родителя в осенний сезон. А вы? — по губам проходится чужой большой палец, — Разве не боитесь?       — Я просто слишком люблю море, чтобы бояться бурь, — тихо отзывается Рюсуй.       Это заставляя Укё посмотреть на него, чтобы понять, что не так.       Обычно громкий, немного вульгарный, не следящий за выражениями человек был тихим и спокойным? Любого удивило бы.       Лицо Рюсуя было совсем уж рядом. Он рассматривал мелкие, почти незаметные веснушки, прикрыв глаза и сосредоточившись. Он проводил пальцем от одной к другой и что-то мычал, опаляя дыханием губы и подбородок.       — Что-то не так?       — Они похожи на звёзды, когда те ночью отражаются на глади. Невероятно привлекательно, — шепчет Нанами, смотря прямо в изумрудные глаза, — Так похоже на космос.       — Это очень смелое заявление, — на щеках у него появляются красные пятна. Как и на плечах, и ключицах. Рюсуй уверен, шея тоже покраснела, но этого не видно. Руки и Укё дрожат и слабо упираются в грудь, когда он преодолевает расстояние между их губами.       Горячие, сухие и потрескавшиеся, отчего то с привкусом нектара, хотя алкоголем не пахло. Ресницы щекочут щёки, а губы наливаются кровью, когда их непрерывно кусают и сминают. Руки гладят плечи и щёки, успокаивая.       Не смотря на юный возраст у главы уже были чуть ли не пожизненные мозоли на руках из-за штурвала. Губы были солоноваты, а волосы пахли морской водой. Это, вероятнее всего, влияние как раз путешествий в море.       Губы наконец оставляют в покое, переходя ниже и целуя всё, до чего способен дотянуться в пределах ткани. Голова начинает кружится, когда Рюсуй прижимает к себе сильнее, аккуратно перебирая пряди.       Укё места себе не находит, он без малейшего понятия куда девать руки, почему его поцеловали и что в принципе за перелом был у этого человека. Сайонджи был искренне шокирован; зачем его поцеловали, если это всё не идёт к соитию. Нет, он вообще никому не давал к себе приближаться даже. А этому пубертатному выскочке просто повезло оставить омегу у себя в должниках. У Сайонджи был опыт поцелуев, но не большой. Один детский и целомудренный. Не как сейчас.       Сейчас горячо. Очень. И рука, что гладит щёку, плавит под собой. А запах заполняет лёгкие. И ему так нравится простое касание губ. Без домогательств, кои позволяли себе многие, а после платили по заслугам. Этот был приятен, грел. Доминантных альф, за исключением Цукасы, Укё не встречал. По крайней мере тех, что понимали, когда переходят границы. А Рюсуй понимал, потому просто галдил аккуратно плечи и щёки.       Когда дверь открывается и картину видит человек со смольным волосами, то он немного выпадает. Глава, нависающий над раненным раннее омегой, при чём первый активно пытается второго или уломать, или идёт к тому, чтобы пометить. Но удивления нет на лице пришедшего, только укоризненный взгляд и сведённые брови.       — Ты что, чёрт тебя дери, творишь? Сам же запретил его трогать, а сам чуть ли не метить собрался! Рюсуй, слезь с бедного парня. Немедленно. Что за поведение, ты же глава!       — Сай? Надеюсь это что-то срочное, — парень последний раз гладит омегу по волосам, нагибаясь так, чтобы шёпот дошёл только до него, — Позже я сменю повязки. Но, пожалуйста, поешь, — рука скользит с щёки к плечу, — ты совсем слаб. Я постараюсь вернуться как можно скорее.       Оба: и пришедший гость, и омега — не немного шокированы подобным поведением главы, что тот удачно игнорирует. Хорошо быть толстокожим придурком, так думает уж только Укё, нащупывая книгу на подушке.       Дверь плотно закрывается. На губах всё ещё привкус нектара и соли, а на плечах горят места, которые гадили. Голова кружится и нега поглощает Укё.

***

      Просыпался он без особого желания. По окнам снова барабанил дождь, но что-то его успокаивало. Правда только проснувшись, он не понимал, что же именно его так расслабило.       Рядом послышалось копошение и возле него возникла чёрно-белая макушка. Паренёк лет четырнадцати обеспокоено наблюдал за другом. У него были острые черты лица: прямой нос, скулы, тёмные маленькие бровки, лисий разрез глаз тёмно-серого цвета, — приятный феромон, юношеская пылкость и резвость.       — Ген? — звучало более ужасно. Как будто живой труп: скрипучий, очень сиплый. Он не узнавал себя, как будто умирал на глазах и у смертного адра стоял его ближайший приспешник.       — Ты очнулся, Укё-чан! Я пошёл с Цукасой, когда услышал о случившемся. Это ужасно. Я так испугался за тебя. Я обниму тебя? — щебетал мальчишка, держа ладонь старшего омеги в своих, пропахших цветами, корешками и выпечкой.       — Под...       — Воды? Вот, я сейчас помогу, — продолжает Асагири, но его прерывает чужой голос.       — Я сам приподниму его, не волнуйся, — а Сайонджи столбенеет, когда видит перед собой Рюсуя. Он наклоняется, придерживая за талию.       Буквально каждая клеточка тела чувствует его ладонь, что легко проскальзывает под него, приподнимая. Взгляд падает на брюнета, который прервал домогательства главы. И это было самой большой ошибкой — посмотреть в глаза этому человеку.       Инстинктивно ли, а может из-за блестящей дедукции Рюсуй оборачивается. Смотрит на Асагири и нагло оглаживает бёдра, опуская ниже рубашку. А потом его снова приподнимают, но на сей раз кутают в тяжёлое красное одеяние.       Одежда пропахла морской солью и чужим феромоном пропиталась. И это успокаивало. У Укё никогда не было любовных взаимных связей. Только взаимовыгодные: притворство, обычная вежливость, лживые эмоции. Это сильно сказывалось на восприятие других людей. Вот Рюсуй был для него глушителем на время.        А от осознания хотелось только краснеть. Вот что, но за свою недолгую жизнь он научился парочке трюков, чтобы отшивать надоедливых малолеток.       1. Быть предельно холодным, гордым и неприступным. Обычно люди очень трепетно в сохранение своей чести и непоколебимости эго. А если человек должен добиваться, значит ему необходимо подстраиваться под омегу. И это такое унижение для юнош, что им легче просто отступить.       2. Феромон был горьким. Напряжение сказывается на запахе. Когда на языке чувуется неприятно горький Феромон, никому не захочется быть с омегой. Вроде как спасало.       3. Несвойственный Укё сарказм и язвительность. Это отталкивает.       Но Рюсуй не такой. Он хоть и нарушает душевное спокойствие, но не уходит.       И то, как сейчас он слушал Гена, поглаживая волосы Укё, присев рядом, только масло в огонь подливало. Хотелось уткнуться в ключицы и уснуть, потому что тело, хоть уже и не болело, но точно было настолько вымотанным.       — Перетереть лаванду для успокоения нервов, это важно, — продолжал Ген, держа руку друга. А потом посмотрел на Сайонджи, — Сегодня не горчит, да?       Смысл доходит не сразу из-за усталости и Рюсуя. В большей степени из-за второго.       — Нет сил на это, — принимая из рук Асагири воду, он чувствует, как его ладонь на кружке придерживает Нанами.       Он аккуратно огладил пальцы, пока отдавал Гену стакан. Он пару раз сделал глубокий вдох, переводя взгляд на плащ.       — Ему стоит тогда отдохнуть. Можешь не беспокоиться, Ген, за ним присмотрят, — заверяет Нанами, смотря на брата, — Спасибо, что принял их. Отведи его в выделенную спальню. Я побуду с Укё, пока он не уснёт.       Сай видимо что-то хотел сказать, но лишь громко вздохнул о субординации и вышел, как и Ген.       За закрытой дверью не будет слышно, как громко вздыхает Укё, когда удаляется друг. Он не хотел бы пугать его. А Рюсуй не хотел бы, чтобы ему мешали.       Сайонджи, правда, очень не хотел, чтобы Ген видел, как тот буквально сполз, кутаясь в чужом плаще. Как блондинистая голова снова была напротив его.       Нет, на самом деле всё намного проще, чем кажется.       Укё завидный омега и в его шестнадцать многие уже успели приударить за ним. Но как-то быстро сливались, потому что «ну, ты же домена» или «прости, но родители настаивают».       В отличие от других, омега хотел по традиции, чтобы его нашли. Но был так унижен, когда все прилюдно отказались. Ген тогда долго слушал надрывный плачь.       Почему они отказались?       Он в чём-то плох?       Может задел где-то. Но на самом деле Укё ведь не хотел. Простите же… Он ведь исправится.       Но всем было просто всё равно.       Никому не сдалась писаная внешность, красивые глаза, румяные щёки и наивная улыбка. Они просто вытерли ноги о доброту Сайонджи, заставив отвернуться от них.       Но никто не радовался долго. Позже выяснилось, что омеги всецело на стороне домены. Хорошие и благородные просто не замечали. Омеги из других деревень не хотели свататься с ними. А Укё… Он просто стал сдержанней. Никто не видел улыбку на его губах, пока он был один.       Все снова начали свататься, но отвели послушать язвительный отказ. Но вот именно в этот момент, когда Рюсуй, путает его, ложатся рядом и зарываясь в шею носом, только смиренно слушает размеренное дыхание.       — Укё? — Рюсуй приподнимается, смотря в глаза парня, — Я говорил с твоим отцом. Он сказал, что согласен, решение за тобой.       — Отец тоже прибыл? — удивился он, ёжась из-за прохлады за окном.       — Нет, я спросил через посла. И он сказал, что ты должен был уже вернуться. У тебя со дня на день начнётся гнездование, а через неделю — течка. Ты можешь занять мои покои, я не против.       На щёку ложится чужая ладонь, оглаживая едва заметные веснушки.       — А где же обоснуетесь вы?       — Мне надоели эти «вы», Укё. Я разве не просил обращаться неформально? — ложась на место, Рюсуй тихо продолжил, — Я могу побыть с тобой. Сделаю тебе чай, присмотрю. Да и мне всё равно скоро надо будет уйти из Нанами.       Эта фраза повергла омегу в шок. И точно не лёгкий.       — Зачем?       — В Ишигами заказать тебе прекрасный костюм на свадьбу. Укё, какой цвет ты хочешь?       — Решите сами, — спокойнее отзывается Сайонджи, — Подождите, что вы делаете? — отползая, Укё пытается не обращать внимания на раздевающегося парня.       — Я ложусь спать. Двигайся ближе, погрею, — протягивая свои длинные руки, Рюсуй прижимает к себе, — Ты вкусно пахнешь в моей одежде. Мне нравится, — губы нагло касаются мочки.       — Вы меня домогаетесь.       — Я решил поспать в одной кровати со своим будущим мужем. Ну же, не злись, я чувствую остроту. Почитать тебе книгу? Может кушать хочешь?       — Нет, просто отпустите меня.       — Исключено. Ты чувствуешь страх, я должен быть с тобой, чтобы защитить. А ты лучше успокаивался и хватит мяться, — притягивая Укё к себе, парень заставляет задохнуться того в своём феромоне, прижимая к себе плотнее Сайонджи.       Около шеи приятно. И волосы не жёсткие. Хочется уже успокоиться. На щеке отпечатывается складка на чужой рубахе, а во рту скапливается слюна.       Рюсуй гладит его лицо, изучая по новой. Каждую родинку, неровность, изъян. Только бы на руках было чужое тепло.       Окно всё ещё открыто, а спокойный запах молока с мёдом и ванилью оседает где-то на периферии, погружая обоих в сон. Завтра много дел.