Потёмки чужой души

Прошло всего две недели, а Шэнь Цинцю успел сто раз пожалеть о том, что не оставил Лю Цингэ в пещерах Линси на произвол судьбы. То, что ему пришлось смиренно висеть на плече шиди, подобно мешку с зерном, было само по себе унизительно. Но Шэнь Цинцю, твёрдо решив до конца дней притворяться, что ничего такого не помнит, смог скрепя сердце принять этот позор. Но позже, когда, вопреки возражениям и угрозам, адепты всё же доставили Шэнь Цинцю на пик Цяньцао, оказалось, что пожинать кислые плоды своих трудов он пока и не начинал. Выводы Му Цинфана о том, что привело главу пика в столь плачевное состояние, быстро разошлись среди руководящего состава Цанцюн, произведя на всех глубокое впечатление. Удивлял не сам факт спасения своего шиди от верной смерти: это было как раз таки вполне ожидаемо. Поразительно было то, как Шэнь Цинцю это сделал. Хладнокровный и сдержанный глава Цинцзин отдал чуть ли не всю жизненную энергию ради товарища. И не кого-нибудь, а Лю Цингэ, которого регулярно грозился убить своими руками! Кто бы ждал от этого человека такого безрассудного и бескорыстного альтруизма! В конечном итоге, две недели постельного режима для Шэнь Цинцю обратились в вечность. Непривычно дружелюбные коллеги навещали его и приносили небольшие символические подарки. За время, проведённое на пике Цяньцао, несчастный выслушал небывалое количество лекций о важности доверия к другим и бережном отношении к себе. Каждый приходящий, начиная с Му Цинфана, считал своим долгом сообщить ему, что в пещерах Линси Шэнь Цинцю вёл себя как полный придурок, рискуя двумя жизнями без всякого повода. Правда, про придурка ему говорили в мягкой форме, ведь Шэнь Цинцю был, вроде как, герой, и его требовалось погладить по шёрстке за хорошее человеколюбивое поведение. Шэнь Цинцю огрызался в ответ как мог, но эти сволочи смотрели на него с добрыми, понимающими улыбками. Их слащавые выражения лиц словно говорили, да ладно, теперь-то мы знаем, что в душе ты славный парень. "Славным парнем" главу пика Цинцзин никто называть не смел даже мысленно. До этого момента самой положительной его характеристикой было "не такой уж плохой человек" от главы школы. И её Шэнь Цинцю считал значительным преувеличением из смутного чувства вины. Но ничего, в конце-концов, напомнить окружающим, насколько они неправы, можно было и позже. И Шэнь Цинцю милостиво всё стерпел. Кроме, разве что, главы школы. Завидев его лицо, Шэнь Цинцю тут же потребовал, чтобы он немедленно свалил и даже не думал приходить снова, не дожидаясь его высокоуровневых подношений, восхвалений и нотаций. Юэ Цинъюань со вздохом подчинился, но свой подарок всё же оставил у кровати. То был веер, причём не из коллекции Шэнь Цинцю, а новый, не виданный им раньше. Материал подарка был качественным, а роспись, в которой безошибочно узнавалась нежная рука Нин Инъин, привела её учителя в настолько хорошее расположение духа, что он даже передумал предъявлять пику Байчжань огромный счёт за все моральные, физические и финансовые убытки. И всё же целых две недели этого балагана наверняка бы довели Шэнь Цинцю до искажения ци, да только искажаться там было уже нечему. Новым ударом по хрупкому душевному равновесию главы Цинцзин стало врачебное предписание: ради собственного здоровья и успехов в дальнейшем совершенствовании ему необходимо было воздержаться от духовных практик, в течение следующих двух лет мало отличаясь от обычного человека и занимаясь исключительно восстановлением утерянного запаса сил. - Два года - пустяк, - сказала ему Ци Цинци, - Чего ты убиваешься? Тебе, бездельнику, хоть миг, хоть год, большая ли разница? Шэнь Цинцю не убивался вовсе, приняв известие со спокойным равнодушием бессмертного заклинателя. А белые пальцы, сжимавшие веер до хруста, были мелочью, недостойной упоминания в разговоре. И, наконец, стоило ему высвободиться из цепкой хватки Му Цинфана, как тут же вновь выпал случай помянуть шиди недобрым словом. Когда он, заложив руки за спину, неторопливо шествовал на свой пик, наслаждаясь вновь обретённой независимостью, дорогу ему заступили старшие тупицы с вершины Байчжань. С тех пор как Шэнь Цинцю стал главой пика, они, не питая к нему уважения и тем паче приязни, тем не менее, обычно вели себя сдержанно в его присутствии, не позволяя себе преступать границы приличий. Так что Шэнь Цинцю успел даже отвыкнуть от их навязчивого внимания, коего во времена ученичества ему перепадало с лихвой. Из нестройного ряда не слишком связных воплей вырисовывалась следующая картина. Лю Цингэ сразу после краткого посещения Цяньцао вернулся в пещеры, оставив свой пик в недоумении гадать, что же заставило главу досрочно прервать уединение, да ещё и обратиться к целителям. Узнав же, что лечиться из пещер отправился и Шэнь Цинцю, они все как один пришли к выводу, что глава Цинцзин не иначе зализывает раны после подлого нападения на учителя. А десять дней спустя предположение обратилось в уверенность. Ведь каждому очевидно, что десяти дней более чем достаточно для того, чтобы глава пика оправился от любого ранения. Значит, негодяй, исцелившись, трусливо прячется на пике Цяньцао, опасаясь справедливого возмездия разгневанных воителей с Байчжань, и совесть у него, по всей видимости, нечиста. Исходя из этих соображений, разбойники, прикрываясь справедливостью, совершили налёт на пик Цинцзин, поломали, что смогли и потрепали адептов, попавших под горячую руку. И затем, дождавшись, когда главный злодей всё же осмелился явить себя, выступили навстречу, дабы... Тут наступали трудности. Напасть на главу пика, пусть и злобного, они не решались, а потому только и могли, что поливать его бранью и обвинениями, обещая скорую расплату за все совершённые преступления. Тупая и раздражающая ситуация усугублялась тем, что наказать их мог только учитель или сам глава школы. Шэнь Цинцю мог бы наплевать на формальности и позволить себе избить ублюдков до полусмерти, но в данный момент был лишён даже такой простой возможности отвести душу. Удручённый собственной ущербностью, он неторопливо по очереди указал веером на троих особо громких. - Ты, ты и ты. Отправляйтесь к главе школы и доложите о проступке. За рекомендациями по наказанию и списком провинившихся пусть пошлёт ко мне. А ты, - выбрал он того, которого подозревал в умении читать, - Зайдёшь к Мин Фаню завтра, он расскажет, каким образом вы сможете отработать нанесённый ущерб. Если кто-то выкажет неповиновение, покинет пик Цанцюн в течение дня. И, обведя взглядом притихших воителей, добавил: - Если у главы Байчжань вдруг возникнут вопросы о вашем наказании или исключении, пусть обратится ко мне. Впрочем, насколько мне известно, шиди не слишком интересуют проблемы ничтожеств. Боюсь, даже если исключить всех вас до единого, он вряд ли это заметит. Удостоверившись, что окружившие его никчёмыши в достаточной степени раздавлены, Шэнь Цинцю неспешно продолжил путь. Ученики Цинцзин встречали его вежливыми поклонами, помня о подобающих статусу манерах. Только Нин Инъин порхнула маленькой птичкой и с ходу начала щебетать. Любимая ученица, она знала о своих привилегиях и обязанностях. Все последние события своего пика Шэнь Цинцю предпочитал узнавать сперва от неё. А добравшись до Бамбуковой хижины, он за чашкой подготовленного к его приходу чая просмотрел краткий отчёт Мин Фаня об убытках, нанесённых в последние дни его финансовой собственности. И по всему выходило, что жизнь на пике шла своим чередом. Что и неудивительно. Мин Фань, первый ученик Цинцзин, отлично умел распределять людей и средства, так что Шэнь Цинцю привык спокойно оставлять ему вопросы повседневного быта, занимаясь лишь собственным совершенствованием. Да ещё успехами учеников как на заклинательском пути, так и в сфере искусств. На пике Цинцзин классические четыре искусства были возведены в ранг культурной традиции, и то, что каждый адепт Цинцзин должен овладеть хотя бы одним из них, считалось само собой разумеющимся. А Шэнь Цинцю, как глава, был сведущ во всех, отдавая, впрочем, предпочтение игре на цине. Тем, кто ввёл бесправного Шэнь Цзю в прекрасный мир благородных искусств, был молодой господин семьи Цю. К моменту, когда ученик убил наставника, окончив тем самым обучение, вложенных в его голову знаний и приобретённых навыков хватило бы на то, чтобы в толпе богатеньких деток из хороших семей казаться не хуже иных. Однако, методы обучения господин Цю при жизни выбирал на свой вкус, не руководствуясь соображениями гуманности. Так Шэнь Цзю, даже став Шэнь Цинцю, после того как ему довелось испачкать струны циня кровью, играть в вэйци сломанными пальцами и съесть свою неудавшуюся картину, долгое время с трудом выносил саму атмосферу своего нового места обитания, известного как прибежище поэтов, художников и учёных. Но старый глава, выделив его и приблизив, мало-помалу изжил эту боль, заменив её чувством прекрасного. Наследие старика и сейчас помогало Шэнь Цинцю наставлять всех своих учеников в согласии с давними традициями пика Цинцзин. Или почти всех. Сказать по правде, среди учеников был один, которого нынешний глава не обучал даже заклинательским техникам, куда там изящным искусствам. Потому что Шэнь Цинцю его ненавидел. - Мин Фань, - сказал он в пустоту, уверенный, что будет услышан. Рядом с домиком всегда дежурил адепт, готовый сорваться с места в любой момент по просьбе учителя. Организационные таланты Мин Фаня были на высоте и в мелочах. Первый ученик предстал перед ним через три минуты. - Ты не упомянул в отчёте об успехах этого крысёныша. Почему? - Да какие там успехи, учитель? - удивился Мин Фань, - Я не давал ему нормального руководства, а с этим он не сдвинется с мёртвой точки, сколько бы ни старался. Правда, хуже ему тоже не делается, так что не знаю что и думать. Может, он на самом деле не практикуется? Притворяется только. Нет, не так всё просто. Тварёныш ни за что не станет отлынивать от занятий. Однако, если бы Ло Бинхэ ощутил негативное влияние неверного совершенствования, то и впрямь не смог бы это утаить. Но, быть может, он скрывает свой прогресс? - Мог ли он заподозрить неладное и украсть верное руководство у другого адепта? - поразмыслив, спросил Шэнь Цинцю. - Если и так, то не с нашего пика, - сказал Мин Фань, - Я бы знал. Если он украл руководство у адепта другого пика и совершенствуется втайне, это, пожалуй, могло бы объяснить происходящее. - Поставь выродка на колени перед общей спальней до вечера за недостаток усердия в учении, - сухо произнёс Шэнь Цинцю, - Пока он наказан, проверь вещи. Если уличишь в воровстве, подвесь в сарае и дай мне знать. - Да, учитель, - Мин Фань поклонился, собираясь уходить. - Постой. - Да, учитель? - Нин Инъин рассказала мне твои последние стихи, - Шэнь Цинцю чуть улыбнулся вспышке радости в глазах ученика, - Очень хорошо. Потренируйся в каллиграфии, внесу их в сборник. - Да, учитель! - Не ори, - укорил его Шэнь Цинцю, - Первый ученик должен всегда выглядеть достойно. Вместо того, чтобы устыдиться, мальчишка сверкнул зубастой улыбкой и ускакал, наскоро поклонившись. Вот ведь избалованный поганец! Шэнь Цинцю усмехнулся, затем, оставшись наедине с собой, непроизвольно нахмурился. Он знал: этот гадёныш не вор. Ло Бинхэ в своей жизни ничего не крал, при том, что провёл на улице немалую её часть. Так с чего бы ему красть сейчас? Интересно, Юэ Ци воровал в его возрасте? Шэнь Цинцю призадумался, потом вдруг вспомнил, да. Было. В ту зиму, когда какой-то длинный сукин сын мешал ему спать, загибаясь от кашля, дурацкая вонючая мерзость, которой Юэ Ци пытался его спасать, точно была ворованной. Вот, сказал он себе. Даже Юэ Ци воровал. А этот - нет. Он чист перед небом и людьми, сохранил нежное сердце и детскую невинную душу. Вдобавок обладал идеальной внешностью, обаянием и талантом, равных которому Шэнь Цинцю не встречал. По этим причинам глава Цинцзин искренне и самозабвенно ненавидел щенка. Всеми доступными ему способами он пытался уничтожить ореол неземного сияния, окружавший Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю уже несколько лет унижал его, причинял ему боль, нагружал тяжёлой работой и никогда ничему не учил. Но всё же Шэнь Цинцю не желал Ло Бинхэ смерти. Он хотел его сломать, заставить отказаться от обучения, или, по крайней мере, не позволить ему полностью раскрыть свой потенциал. Однако, тварёныш сносил все невзгоды как ни в чём не бывало. Раны его быстро заживали, унижения забывались. Это выводило Шэнь Цинцю из себя и с каждым шагом он заходил всё дальше в издевательствах над своим учеником. Но он по-прежнему не стремился с ним покончить. И даже сейчас, когда Ло Бинхэ получил книгу, тщательное следование которой со временем могло убить совершенствущегося, в то же время Шэнь Цинцю поручил присмотр за процессом Мин Фаню, который, имея чувство меры, не допустил бы гибели соученика. Но результат последнего притеснения Ло Бинхэ, ставил его учителя в тупик. Если волчонок не воровал, то получается, он продолжал усердно заниматься по фальшивому руководству. У адепта, находящегося в самом начале пути, никак не могло хватить опыта и умений, чтобы отобрать верные знания от ложных. Но если Ло Бинхэ это удавалось? Тогда, скорее всего, Мин Фань не видит его успехов, потому что они пока невелики. Тщательный разбор каждого предложения требует времени и усилий. Но, чтобы отличать верное от неверного, не имея знаний, требуется сначала испробовать всё. А если Ло Бинхэ в силах без всяких последствий пробовать неверное исполнение техник совершенствования... Кто же он такой? Ответа на этот вопрос у Шэнь Цинцю не было. В попытке подтвердить или опровергнуть свои безумные подозрения, он провёл в библиотеке бессонную ночь. А с утра его ошарашило внезапное вторжение в библиотеку самого главы пика Байчжань, Лю Цингэ собственной персоной!