108| Энтони
24 октября 2022 г., 15:21
— Что происходит?
Она перестала прятать лицо и начала замечать лики других. Она не подглядывала за мной, а в открытую рассматривала раны.
— Ничего.
— Не держи меня за дуру, Энтони. Что у тебя с лицом?
— Аврора, я в тюрьме. Тебе нечему удивляться.
Пять дней назад меня выписали из лазарета. Там я пролежал три дня, не приходя в себя. Авроре не нравится моё лицо? Это она ещё не видела тела под робой. Медсестра предупредила, что рёбра срастутся неправильно.
Мне вырвали четыре дальних зуба. Прощай, мудрость. Выдрали шесть ногтей на ногах. Газовой горелкой выжгли бёдра. Кстати, нетронутые пальцы на ногах обещали отрезать. Посмотрим. О рёбра мучители разбивали доски. Зачем пила? Много шума из ничего. Лезвиями троица не пользовалась, предпочитала заточки. Только недавно зажили раны от камней, но появились новые, глубокие. Режут по больному — по вискам, но, на удивление, аккуратно. Джейкоб осторожничает, не хочет меня убивать. Уже ни один заключённый не замечал новых синяков или дыр на моём лице. Все свыклись, потому что педофил заслуживает линчевания. Джейкоб на одних побоях не остановится. Он интенсивно рукоблудствовал, когда заточка протыкала мою плоть. Маньяк готовился к ужасному, к ужасному готовлюсь и я.
— Снег почти растаял, — вывел меня из мыслей голос Авроры. — Февраль, а началась весна. Как в прошлом году, помнишь? Ты уже готовился к свадьбе. Природа помнит тебя и живёт, даже когда преподобного рядом нет.
— Через два дня Великий пост.
— Да, мы будем его соблюдать. Община молится каждый день. Каждый молится по-своему.
— Ты всё также живёшь с Кейти и Камиллой?
Аврора кивнула.
— Как они?
— Растут. Обе.
— К Кейти кто-нибудь подходит?
— Что ты имеешь в виду?
— К Кейти кто-нибудь подходит?! — грубо повторил вопрос.
— Её родители… другие взрослые. Предлагают помощь, делятся продуктами, делают по хозяйству то, что не в состоянии сделать маленькая девочка.
— А ты ей на что?
— Я не разбираюсь в кладке печки, Энтони. Не могу соорудить новую лавочку. У меня нет сил срубить дерево. Я не…
— Пора взрослеть, Аврора.
Она восприняла это как выговор и упрёк. Губы задрожали, обожжённая сторона лица скрылась от моего взгляда. А я ведь сказал правду. Как бегать к мужчине за лаской и поцелуями — так взрослая, а как помочь молодой матери с ребёнком — так силы пропадают. Двуличная.
— Присцилла родила, — натянутым голосом произнесла Аврора. — Девочку назвали Офелией.
— Гелла похожа на мать. На кого похожа новая Баллер?
— И на маму, и на папу.
Девочка, которая пиналась во время суда. Девочка, которая отреагировала на мой приговор.
— Что ещё?
Аврора повернула голову и смотрела в одну точку: мне под нос. Что-то тёплое и железное потекло из левой ноздри, а потом капля крови поцеловала губы и упала на металлическую столешницу.
— Мне больше нечего тебе сказать.
Два месяца я посещал тюремную церковь. Приходил каждый день и ставил свечку. Долгое время священник не осмеливался ко мне подойти. После ежедневного ритуала со свечой я занимал последнюю скамью и сидел двадцать минут в тишине.
— Давно Вас не было видно.
В одной руке у меня крестик на шнурке, во второй — свёрнутая окровавленная салфетка. Я открыл глаза и увидел перед собой слугу Господа. Человек в чёрном костюме вполоборота.
— Нездоровилось, Святой Отец.
Он обвёл лицо глазами и понимающе кивнул:
— Я слышал, Вы — священнослужитель.
— Я слышал, что Господь помогает нуждающимся.
— Да, это так.
— Когда же он поможет мне?
— А в чём Вы нуждаетесь?
— Наверное, как и все — в справедливости.
— Меня долго волнует один вопрос. Извините моё любопытство. Только три человека в этой церкви ставят свечки: заключённый — за здоровье матери, охранник — за здоровье больной жены. Какую свечу ставите Вы?
— За упокой.
— Вы кого-то потеряли? Я могу молиться за этого человека.
— Я каждый день молюсь за него, но пока что мои молитвы Господь не слышит.
— Всевышний услышит голоса двух священников.
— Это исключительно моя молитва, Святой Отец.
— Утрату легче переносить не в одиночестве.
— Я никого не терял. Этот человек ещё не умер.
Я надел на шею шнурок и спрятал крестик под робу. И снова кто-то целовал меня в губы с левой стороны.
— У Вас кровь из носа течёт, — священник показал на мой рот.
— Это не самое страшное.
С салфеткой под носом я покинул церковь. Что-то не так с сосудами. Что-то не так с головой.
В моей камере у стены высокий человек. Он одет не как охранник, не как заключённый. Один мужчина может носить костюм в тюрьме.
— Мистер Санторе?
— Он самый.
Человек протянул руку:
— Директор Сторм. Вот мы с Вами и познакомились.
Мне позволили сесть на кровать, но лучше бы я лёг и остался один.
— Как здоровье? Слышал, Вы болели неделю.
— У меня была пневмония.
Заболевание и правда было, но медсестра сделала пару уколов и отпустила с чистой совестью. Пневмонию я подхватил перед новым годом, но Сторм говорил о побоях.
— Да, пневмония часто преследует заключённых вроде Вас.
Педофилия карается в стенах тюрем. Педофилов убивают в тюрьмах.
— Визит директора. Что за чести я удостоен?
— Я поговорил с медсестрой. Вы здоровы, мистер Санторе. Способны работать на пилораме. Ваш больничный закрыт, завтра выход на работу.
— У Вас моя жизнь расписана по дням? Лишний день — новый выговор?
— Знайте своё место, Санторе, — пригрозил он. — Завтра Вы идёте на пилораму на весь день.
Вслед уходящему Сторму я сказал:
— Как овец, заключат их в преисподнюю, смерть будет пасти их, и на утро праведники будут владычествовать над ними, сила их истощится, могила — жилище их.
Сторм обернулся и со страхом взглянул на меня:
— У Вас кровь идёт, — он коснулся верхней губы. — Вот здесь.
— Если кровь идёт, значит я живу. У мёртвого человека она свёртывается.
На следующий день я не отправился на пилораму.
