СОБОР. КНИГА III. ☨ СОТВОРИ ГОСПОДА НА КОСТЯХ ☨

Рафаил жил в доме. Морская мина засыпана снегом. Белокурые деревья смотрелись красиво на заднем дворе. Он выбрал отличное место для жилья: возле церкви, вдали от леса и кладбища. Летом здесь прохладно и много тени из-за деревьев, а зимой — волшебная сказка. Ты сделал это для дочери? Ты подарил своей дочери сказку? Кейти вышла на двор и зачерпнула тазик снега. Она посмотрела по сторонам и увидела меня, курящего на крыльце. Вот-вот ей — шестнадцать. Вот-вот мне — семнадцать. — Жарко дома? — спросил я. — А тебе холодно, раз куришь? Ты так согреваешь лёгкие? — Нет, мне нравится это состояние, когда куришь — приятное ощущение в горле. — Не думала, что ты будешь курить. — Калеб научит и не такому. Нас разделяли три дома: Ренны, Тауншенды и Шиме, но я прекрасно её слышал из-за тишины. — Зачем тебе снег дома? Вода закончилась? — Силы. Кейти опустила тазик и грустно улыбнулась. Я затушил сигарету и пошёл к ней огородами. — Куда же ты их растратила? — Знаешь, зимой тяжеловато жить, нежели летом. — Сидишь дома, занимаешься делами, откладываешь жир, чтобы сбросить его летом. Обожаю зиму! — Потому что солнце не поджаривает твою кожу и веснушки. Я впервые подошёл к ней так близко — на расстояние двух метров. Я впервые за долгие годы заговорил с ней. Почувствовал, что моя обида прошла. Почувствовал что-то горячее внутри груди. Кейти выросла, а я её так и не разлюбил. — Так зачем тебе снег? Не скажешь? — Рафаил болеет. У него нет сил выйти на улицу подышать воздухом, а у меня нет сил вынести его из дома. Я заметил, что её ладони покрыты белой коркой. Она брала снег голыми руками. Держу пари — это не первый поход с тазиком. — Дома жарко, — продолжила Кейти, — Рафаил лежит в сенцах, окошки открыты, но легче ему не становится. — Почему не попросишь Ларри или Оскара? — Община и так для меня много сделала. Овчарка — моя собака и моя забота, — Кейти отошла. — Прости, мне нужно идти. Она ступила на крыльцо, но я не готов её отпустить. — Я могу вынести Рафаила на улицу, если ты, конечно, разрешишь мне. Хьюитт обернулась и задумалась. Хьюитт. Она для мне всегда будет Хьюитт. Перед входом я снял куртку и положил на лавочку. Рафаил лежал на полу и тяжело дышал. Нетронутая миска воды стояла рядом. Маленькая девочка со светлыми волнистыми волосами гладила пса по холке. Я впервые увидел дочь Хьюитт настолько близко. — Привет, — поздоровался я с Камиллой. — Привет, — два голубых глаза с грустью взглянули на меня. Я присел на корточки и потрогал нос Рафаила — сухой и горячий. — Как дела у твоего друга? — Он… не встаёт. — Сейчас я ему помогу. Камилла отошла, и я поднял на руки Рафаила. Хьюитт открыла входную дверь. Как только пёс оказался на улице, сильнее задышал. Да, Рафаилу не хватало воздуха. Я забрал куртку и положил поседевшую овчарку на неё под дерево, обсыпал снегом и прикрыл рукавами. — Сейчас будет получше, приятель. Всё это время Камилла мне помогала. Хьюитт наблюдала издалека. Рафаил жевал снег. — Он хочет пить, — Камилла загребла руками снег и поднесла псу. — Пускай полежит минут пятнадцать. Вечером его тоже можно будет вынести, если не начнётся снегопад. Я старался не смотреть на Камиллу, но она меня разглядывала. — Что у тебя здесь, — она показала на свой нос, — за пятнышки? Ты испачкался? — Это веснушки, — я засмеялся. — Они у меня всегда были. — Камилла, иди в дом, а то замёрзнешь. — Я останусь с Рафаилом и Джеромом, — перечила матери дочь. Она знала моё имя. Как странно. Думаю, она знала его не от мамы. Хьюитт посмотрела на меня, ища объяснение. — Несколько минут. Я его вынес на улицу, я же и занесу обратно. Рафаил тяжёлый из-за шерсти. Мышц и жира я не почувствовал, когда нёс. — Вы так и будете сидеть на снегу? — Дай тазик, — попросил я. Хьюитт забрала из дома тазик с уже растаявшим снегом. Я вылил воду и сел в него. Камилла забралась ко мне. — Вот. Мы с Рафаилом, но не сидим на снегу. Хьюитт посмотрела с настороженностью. Мне нельзя общаться с Камиллой. — Что означает имя твоей собаки? Сау… Саф… Камилла очень похожа на маму. Я помнил Хьюитт в таком возрасте. Приходил к ней на каждый день рождения с цветочком в руке. — Сауфанг. Мне очень нравятся колокола. В детстве я был звонарём в церкви твоего папы. Сауфанг — это немецкое название, оно переводится как «свиная добыча». Однажды очень давно в Германии свиньи откопали колокол в грязи. Его очистили и повесили на колокольню, но он не звонил. Тогда епископ его освятил, и колокол заработал. У Сауфанга не открывались глаза в щенячьем возрасте. Мне пришлось пальцами раскрыть веки, и только тогда он увидел своего хозяина. — Ты знаешь моего папу? Я не знаю, что ответить тебе. Не знаю, что тебе самой известно об отце. — Посмотри за Рафаилом, попои его, а я пока… Хьюитт сняла куртку и надела на дочь. Камилла осталась сторожить Рафаила в тазике. — Она очень любознательная, прости её. Мы сидели на лавочке. Мне так захотелось курить, но я вспомнил, что сигареты в куртке, и, наверное, уже отсырели. Да и неприлично курить рядом с ребёнком. — Любознательность — не порок. И мы с тобой были в её возрасте. Что с Рафаилом? Леона с Георгом смотрели его? — У него опухоль. Возможно, он переживёт зиму, но лето не сможет. — Камилла знает? — Она не знает, что скоро он умрёт. — Подарить ей щенка? Сауфангу очень нравится Богема. Когда у неё течка, Лана прячет непослушного питбуля от моего, — я покосился на Хьюитт. — У Богемы скоро течка, и я могу украсть собаку Безу. — Видела я, какие щенки получаются у Сауфанга. Спасибо, не стоит! Чёрного Дьявола мой участок не вынесет! Я засмеялся в кулак: — Кейти, кто ж знал, что у серых питбулей родится чёрный, как каменноугольная смола, щенок? Я не знаю, как он таким получился. — Ты смеёшься над его цветом, а я не выпускаю Камиллу из дома, когда этот монстр бегает по общине. Посмотришь на него — и сердце от страха остановится. — Он красивый, с этим не поспоришь, но и злой, с этим тоже не поспоришь. Чёрный питбуль с жёлтыми глазами — само совершенство. Ни одного белого пятна, ни одной лишней детали. Ему всего месяц, а выглядел он, как полугодовалая собака. Это самый крупный, самый красивый и злой пёс, которого я когда-либо видел. Аврора не говорила, как назвала щенка. Он слушался только её, Аврора — его хозяйка. — После Рафаила мы никого не заведём. Мне и так хватает домашнего скота. — Камилле будет скучно с курами и свиньями. — Ей не будет скучно с матерью и отцом. Три года. Осталось каких-то три года. — Когда церковь отстроится, ты вновь будешь звонарём? Не думаю, что он нуждается в моей помощи. Звон колокола навряд ли зазвучит в Соборе. — Посмотрим через три года. Я встал с лавочки и почувствовал что-то на запястье. Рука Хьюитт накрыла браслет из разноцветных бусинок. — Спасибо, Джером, что заговорил со мной. Она не колебалась перед тем, как коснуться меня, а я даже не смел задумываться о таком. — Всё? Подышал? — я нагнулся над Рафаилом. — Пора домой, приятель. Вечером ещё погуляем. — Ты придёшь? — спросила Камилла. — Может быть. Я отнёс пса в дом и положил на коврик, чтобы ворс впитал воду. — Спасибо тебе ещё раз, Джером. — Без проблем, Хьюитт. Кожа на лбу натянулась, уголки губ поднялись. Она поняла, что всегда будет для меня Хьюитт. — Чем-то ещё тебе помочь? — Ты умеешь пользоваться молотком? — Я же говорил, что Калеб научил меня не только курить. Вообще-то, я помогал ему строить Собор так-то. — Крыша подтекает. Я замучалась подставлять миски. Калеб забил дыру, но вода всё равно продолжает протекать. У Калеба толстые пальцы, а дырка маленькая. Не хочется в четвёртый раз просить его об одном и том же. — Я тебя понял, — растопырил перед ней пальцы. — У меня тонкие пальцы. Сейчас схожу домой за инструментами и вернусь. В беде не останешься, Хьюитт. Я вышел на улицу и достал из скомканной пачки мокрую сигарету. У меня есть три года, чтобы вновь влюбить в себя Кейти Хьюитт.