замороженный шоколад

      каждый раз как гьяччо в постели говорит что любит чокколату, начинается чёртов цирк.       «что?»       «люблю тебя.»       «повтори это.»       «люблю.»       «ещё раз.»       «люблю тебя.»       «о господи, ещё раз.»       «если ты ещё хоть раз попросишь меня повторить, я начну сомневаться в собственных словах. я люблю тебя, люблю, любл-» — его прерывают резким толчком и он гнётся, выстанывает последнюю букву громко, и чокколата ловит этот звук губами, прижимаясь к гьяччо плотно-плотно.       «я тоже люблю тебя», — почти беззвучно шепчет чокколата, прикусывая уже измученную нижнюю губу гьяччо и царапая ногтями его бедро. «о, чёрт возьми, как же я люблю тебя».

***

      чокколата кусается грубо и несдержанно. он следит за реакцией гьяччо, разумеется, и они следуют правилам — взяли себе самое дурацкое стоп-слово, которое только можно было придумать, но это не меняет ситуации, в которой гьяччо, абсолютно беспомощный, гнётся от боли и хнычет при каждом последующем укусе, а член его так бессовестно дёргается от того же. Капли смазки, текущие с парня, секундами спустя оказываются на пальцах чокколаты, размазываются по истерзанному телу, заставляя скулить только громче. гьяччо так стыдно признаться, что он ловит от этого кайф, так стыдно; но он всё равно иногда просит — когда прежние укусы уже давно зажили и перестали беспокоить.       «возьми меня в рот», — умоляет гьяччо, потому что касаний чужих пальцев совершенно недостаточно, и он просто изнывает от недостатка стимуляции. — «пожалуйста, возьми меня».       чокколата слушается, проводит по головке языком, ловит им очередную каплю и опускает голову ниже, усмехаясь самому себе. он пока не будет кусаться, но это лишь дело времени. по телу проходит дрожь от того, как сладко над ним стонут, и чокколата берёт в рот полностью, только теперь слегка сжимая зубы у основания.       гьяччо вертит головой — чокколата такой тесный, будто специально сглатывает, пытаясь его довести; зубы на члене ощущаются неожиданно хорошо. пока что — пока чокколата не сжал его сильнее.       «о, чёрт бы тебя подрал», — выдыхает гьяччо, сжимая пальцами ткань подушки.

***

      гьяччо делает шаг к стене, то ли напугано, то ли что. упирается в неё, даже этого не заметив.       на него смотрят сверху вниз. так странно — настолько высоких людей он видел очень редко, контактировал с ними — ещё реже, если не считать ризотто, пусть во время их разговоров он обычно сидит за работой.       гьяччо сглатывает.       — отойди от меня.       — а то что? что ты мне сделаешь, крохотный? — чокколата усмехается, практически прижимая парня к стене своим телом и вынуждая его поднять голову. — ты мне даже навредить не сможешь… такими-то кулачками.       гьяччо рычит возмущённо, пытается ступить вперёд, оттолкнуть мужчину грудью, но у него не получается сдвинуть его ни на миллиметр. он снова возвращается к стене — лучше уж быть прижатым к ней, чем утыкаться в чужую грудь подбородком. гьяччо запрокидывает голову ещё выше.       — что не так? не выходит сбежать? — чокколата проводит по голубым кудрям медленно, чуть оттягивает их и наклоняется, чтобы прикусить смуглую шею.       — сукин сын, — шепчет гьяччо, пытаясь этого избежать. — прекрати меня трогать.       — заставь меня.

***

      чокколата смотрит на него в упор. так раздражает. так отвлекает.       — перестань на меня пялиться, сука! я не могу сконцентрироваться на дороге! — рычит гьяччо, стараясь не сводить взгляда с упомянутой и крепче сжимая руль.       взгляд не прекращается, а сам чокколата, кажется, даже склоняется поближе, и гьяччо чувствует тёплое дыхание около своей щеки. его целуют; конечно, разумеется, чего он ещё мог ожидать. нет, гьяччо совсем не был против поцелуев в щёку, даже за, он и сам часто так делал, но не когда они в едущей машине!       тем более, чокколата не отстраняется.       а это очень плохой знак.       гьяччо ёжится, щурится, костяшки пальцев белеют от того, как сильно он стискивает руль. чувствуя ещё один поцелуй, но уже на скуле.       — я сказал, отъебись!       — иначе?..       — иначе я тебя вышвырну нахуй из машины, — говорит гьяччо, и тон его ясно даёт понять — он говорит абсолютно серьёзно. — и не пожалею. а дополнительно — будешь у меня ближайший месяц трахаться только со своей левой рукой.       чокколата облизывается и укладывает голову на плечо гьяччо, вдыхая запах его шампуня — кажется, мята. обнимает парня за плечи одной рукой, вторую оставляет у себя на коленях, чтобы не мешать настолько сильно. гьяччо рычит вновь, практически ему на ухо.       — ты не можешь даже притвориться, что тебя заботит сохранение целостности наших костей и моей машины, да?! — рявкает он, всё так же почти без движения — одно лишнее, и чокколата может упасть, соскользнуть, придавить собой что-нибудь важное, а терять управление гьяччо не хочет.       — я просто знаю, что мой сладкий мальчик — замечательный водитель, — чокколата смеётся, прекрасно зная, к чему приведёт такое обращение. гьяччо всегда злится, когда его так называют. да и мальчиком в принципе.       он ведь, посмотрите-ка, уже давно не ребёнок.       гьяччо давит по тормозам — дорога сейчас пустая, а он слишком взведён, чтобы спокойно вести.       — выходи из машины.       — да я же просто шучу, ты чег-       — я сказал тебе выйти из машины!       чокколата, отпрянув со слегка виноватым лицом, послушно вышел, уже ожидая, что оставшийся путь придётся идти пешком, но гьяччо выходит следом, излишне резко закрывая дверь и забираясь на капот.       он сидит молча несколько секунд, пока чокколата стоит рядом и рассматривает его — гьяччо такой порозовевший, такой красивый, когда смущается, а вечерний мрак и отблески закатного солнца в кудрях делают его ещё привлекательнее.       — ты ведь не будешь на меня обижаться, правда, сладость? — шепчет чокколата, наконец усаживаясь рядом и зарываясь в мягкие кудри носом.       — раньше надо было думать, — отвечают ему тоном, смешанным со злобой и усталостью.       чокколата осторожно целует парня в губы, не настаивая и не используя язык, и лицо гьяччо слегка смягчается.       — знаешь. сейчас я могу предложить только один способ извиниться… делом, а не словом, — чокколата вынуждает гьяччо заползти к себе на колени и укладывает его голову себе на грудь. — полежи, сладость. полежи немного. тебе нужно успокоиться, а мне…       чокколата усмехается.       гьяччо узнает эту усмешку из миллиарда.       — не буду я тебе дрочить, отстань. сам сказал лежать, так и не еби мне мозг теперь.       — да ну тебя.

***

      болезненный стон вырывается из горла, когда под кожу проникает игла.       — сиди тихо и терпи. сам говорил, негоже мафиози хныкать, когда ему раны зашивают.       — да пошёл ты!       гьяччо прикусывает губу от очередного прокола; они, конечно, намного меньше чем то, вокруг чего их оставляют, но болит-то всё равно сильно. тонкая корочка льда, покрывающая самые-самые края раны, едва держится в твёрдом состоянии; гьяччо упирается в подушку, практически лёжа, а чокколата даже не пытается его пожалеть — уселся на бёдра и шьёт себе.       давно он, конечно, не попадал в такие передряги. последний раз был даже до того, как он вступил в организацию… но легче от этого ни капли не становится.       — да хоть задницей своей на меня не дави, изверг бессердечный!       гьяччо делает глубокий вдох и выдох, чтобы хоть попытаться совладать с болью.       — тут немного осталось. ты умница, сладкий, ты хорошо держался, — шепчет чокколата, отрывая нить и завязывая небольшой узелок. — не забывай обрабатывать и будь осторожен, мгм?       гьяччо закатывает глаза и со скептицизмом осматривает руку.       — …спасибо, — улыбается он мягко, и пытается выбраться из-под мужчины. на остальные раны плевать, они могут зажить и сами, а сейчас хочется лечь на него и хотя бы немного поспать в тепле.       — гьяччоло, не забывай, что у тебя ещё целая уйма царапин, — чокколата закатывает глаза.       гьяччо устало вздыхает.

***

      — Я заморожу твоё тупое лицо и буду разбивать его на кусочки до тех пор, пока оно не превратится в горстку ледяной пыли, — прошипел Гьяччо, символическим взмахом руки облачаясь в White Album. Годы выдержки научили его ровно стоять на коньках в любом положении и состоянии, и сейчас ему это точно пригодится.       — Оу. Вау… — произнёс мужчина перед ним, усмехаясь и делая шаг вперёд, отчего Гьяччо нервно дёрнулся, но не стал отходить. — Это… Заводит.       Гьяччо скривился то ли в отвращении, то ли в удивлении, и приподнял бровь.       — Что ты…       — Расскажешь, что ещё собираешься со мной сделать, ледяной мальчик? — мужчина растянул губы ещё шире.       Гьяччо искренне не понимал, это с ним так флиртуют или пытаются вывести из морального равновесия — конечно, когда он зол, сражаться ему труднее. Но кроме этой странной пародии на похоть на лице противника Гьяччо не мог прочитать ничего, отчего ему было даже немного страшно.       Ему было трудно воспринимать чужие эмоции, а этот ублюдок их ещё и так успешно подделывает и скрывает. Отвратительно.       — Ну же, чего ты замолчал? Я задал тебе вопрос, — мужчина сделал ещё один шаг вперёд, и Гьяччо почти физически чувствовал эту давящую, удушающую атмосферу вокруг. Он сглотнул, вставая ровнее, и гордо вскинул голову, когда мужчина наклонился к уровню его глаз.       Согнувшийся, мужчина позволил ему заметить кое-что — или, скорее, кое-кого, — за спиной, и Гьяччо бросил туда быстрый взгляд, чтобы убедиться, что ему не показалось.       — Я, э…       Юноша нахмурился.       — Я засуну тебе сосульку в глотку, — выпалил он первое, что пришло в голову, почувствовав пальцы на своём подбородке. — Прокручу её до самых лёгких и вспорю их к чёртовой матери.       — Сосульку?.. Как иронично. Интересно, какая же это будет сосулька?       Гьяччо осознал, как это можно было воспринять, и его лицо залилось краской.       — Твёрдая и холодная, достаточно большая для того, чтобы тебя прикончить, — Гьяччо ткнул пальцем в грудь мужчины, пытаясь вернуть свою уверенность.       Возвращаться она не спешила.       Юноша сжал челюсти, когда его лицо приподняли, но ждал покорно, ещё немного, он уже видит фиолетовую макушку совсем рядом.       Чужая ладонь легла на его талию.       — И такая же окажется у тебя в заднице, если ты продолжишь меня лапать, — выдавил он, соблюдая условие, ему данное, но действительно угрожая. Эти прикосновения были неприятными, тем более через станд.       Хотелось отстраниться и позорно отступить, чтобы его не трогали, и вернуться к людям, чьи эмоции он умеет понимать, чтобы было легче, но ещё секунда, или две, и за спиной Чокколаты появляется массивный металлический прямоугольник, и Гьяччо машинально впивается в него взглядом как в спасение.       Чокколата разворачивается резко, прижимая Гьяччо к своей груди и подставляя под удар его голову.       Мелоне взвизгивает, понимая, что попал не по тому, пока Гьяччо соскальзывает на землю, держась за голову, но не крича — вместо этого он продолжает удерживать станд, старается заморозить кровь, текущую по волосам. В глазах мутнеет от резкого удара, и Гьяччо жмурится, падая на колени.       — Неужели вы действительно думали, что я на это поведусь?

***

      кругом вонища.       гьяччо морозит мерзкую жижу под ногами, скользит по ней, старается дышать как можно меньше; боится отравиться чем-нибудь здесь валяющимся.       — чокколата! — кричит он, едва не падая на очередной мешок пищевых отходов. — чокколата!       слышится только собственное измученное дыхание.       он скользит дальше, уворачиваясь от пластика и всякой прочей мерзости. так страшно, так противно, гьяччо ёжится и морозит очередную лужу, на которую тут же опускается лезвие его конька.       он замечает знакомый фиолетовый рукав, останавливается, и лёд под его ногами скрипит от торможения конька.       — чокколата, — выдыхает он.       мужчина дёргается от звука собственного имени и пытается приподнять голову, удерживаемую на его шее одним только Green day.       он не тратит остатки сил на то, чтобы откликнуться. лишь смотрит гьяччо в глаза, давая понять — он ещё держится, ещё в сознании, ещё не всё потеряно.       — о милосердный.       гьяччо покрывает ладони ещё более плотным слоем льда и хватается за мешок, под которым лежит чокколата… или, как минимум, его часть.       — игла. нитки, — выдавливает чокколата; гьяччо не нужно больших объяснений. он шарится по чужим карманам, достаёт названное и спешно пришивает найденные части друг к другу — он видел, как чокколата делал это с собой, чтобы срастить плесенью своё тело.       — я вытащу тебя отсюда, — шепчет гьяччо.

***

[отдельные зарисовки, посвящённые ау из одной из других работ]

      Гьяччо очень трудно выполнять даже базовые дела вроде мытья или питания, и Чокколата ему всегда с ними помогает; он будто ухаживает за питомцем или куклой, совершенно беспомощной и бесполезной.       Но ему это нравится — он видит, как Гьяччо сломлен, и ему приносит удовлетворение тот факт, что это он будет решать, поест Гьяччо сегодня или нет, он, будет решать, пойдёт ли Гьяччо на улицу или нет, он будет решать всё, что связано с этой хрупкой жизнью, которую он себе забрал.       Чокколате нравится осознавать, что это всё — его заслуга, что он сделал это сам, сформировал свою новую игрушку, разбил её вдребезги и склеил, для себя одного, что-то совершенно новое и такое хрупкое.       Одно лишнее движение — очередной скол, один лишний звук — склеенные осколки дребезжат, рискуя снова развалиться.       Чокколата проводит по трещинкам и склеенным местам пальцами, касается их губами, надавливает — чувствует, как ещё немного — и на игрушке будет ещё одна дырка.       Чокколата усаживает Гьяччо на свои колени и долго на него смотрит.       Ему интересно, сколько раз Гьяччо придётся склеивать. Ему интересно, как долго Гьяччо продержится.       И вместе с этими мыслями он продолжает ухаживать за ним — за своей самой ценной игрушкой, которую он обрёл ценой восьми жизней — и ещё одной, разбитой на куски.

***

      Секко понимает, что Гьяччо для Чокколаты всего лишь новая игрушка, и что его не променяют, но Секко ревнует и злится на то, что после появления этой игрушки ему стали уделять меньше внимания. Гьяччо шугается ото всех, кроме Чокколаты, и потому Секко даже не может побыть рядом, когда Чокколата проводит с ним время — очень долгое, потому что Чокколата увлечён игрушкой, которую так давно хотел.       Но Секко знает, что рано или поздно все игрушки Чокколаты ломаются.

      И иногда он им с этим помогает.