замороженный шоколад

      — Не любит он тебя совсем! — взвизгивает Секко, в очередной раз раздражённый этим глупым, глупым бормотанием. — С чего ты вообще это взял!       Гьяччо дёргается испуганно; он такой жалкий, такой бесполезный, Секко совсем не понимает, почему они его ещё не выкинули.       — Н-но Чокколата…       — Чокколата что? Сказал тебе что-то? Это ничего не значит, его слова ничего не значат! Он бы никогда не полюбил что-то похожее на тебя.       Секко горбится, поправляя футболку, которая ему до ужаса велика, и грубо толкает Гьяччо в грудь обеими руками.       Тот всхлипывает напугано, от прикосновения, от толчка, и прижимает руки к телу, защищаясь и отступая назад.       — Посмотри, ты даже драться не можешь! Ему с тобой наверняка неинтересно, и ты просто себе всё надумал, потому что больше делать нечего. Ты присосался к нам! Как паразит! Чокколата всегда так говорит, когда ему кто-то надоедает. Только ты надоел мне! И ему тоже, но он тебе об этом не говорит, и я не понимаю, почему!       — З-зачем ты говоришь всё это? — бормочет Гьяччо, отступая и снова всхлипывая. Даже заикается!       Гьяччо съёживается, и руки невольно тянутся так, чтобы обнять самого себя.       В комнату заходит Чокколата, такой спокойный, как всегда, и Секко уверен, что вот сейчас эту игрушку выкинут за ненадобностью, так плачевно Гьяччо выглядит.       Но Чокколата только опускается перед ним на колени, обхватывает своими руками его запястья и ласково целует.       — Что-то случилось, мой маленький? — спрашивает он едва слышно, и в Секко снова возгорается ревность и ярость.       Нечестно.       — Секко, — только и выдавливает из себя Гьяччо.       Секко скрещивает руки на груди и отворачивается, что-то рыча себе под нос.       — Нас с тобой ждёт крайне серьёзный разговор, — слышит он голос Чокколаты, теперь — грубее, и игнорирует это, как и удар, который попадает по его плечу.       Это так нечестно.       Секко устал от этой игрушки.

***

      — Ты бы ещё кружево надел.       Гьяччо отводит взгляд, стаскивая несчастный, подаренный Мелоне кроп-топ, оставаясь совершенно без одежды и усаживаясь рядом с раскинувшимся на постели, ожидавшем его Чокколатой.       — Недалеко от тебя ушёл бы.       Чокколата в голос смеётся, притягивает парня к себе и целует его, даже не используя язык. Такие сухие поцелуи давно вошли в привычку, обычно перерастая в укусы и игры языками со временем. Чокколате это нравится, конечно, как нравится и всё, что готово было ему дать это молодое тело, но ему было слишком невтерпёж долго целоваться.       — Садись на лицо, — говорит он, отпуская юношу и потягиваясь на кровати.       Гьяччо не двигается и молчит. Он смотрит на мужчину так, будто перед ним приведение, а не живой человек, и подаёт голос через минуту.       — …чё?       — Мне повторить или это риторический вопрос? — закатывает глаза Чокколата. — Давай быстрее, у меня щас член заболит.       — Не буду я!.. садиться тебе на лицо…       — Можешь встать. Лечь тоже можно, в теории, любой твой каприз, знаешь же.       Гьяччо несколько секунд возмущённо пыхтит, но смиряется — каприз-то может и любой, но если Чокколата выбрал себе занятие, то он его не оставит, пока не заставит Гьяччо кончить от этого как минимум раз. Он осторожно заползает на торс мужчины спиной к его лицу, поднимает бёдра и движется чуть назад; в это же мгновение его член ловят ладонью, а потом и тёплым ртом. Гьяччо гнётся в спине, не зная, отстраниться ли хочет или насадиться, и из горла вырывается тихий стон.       — И чего ты сидишь? — комментирует Чокколата, выпустив его из плена своих губ под разочарованный вздох. — У тебя есть работка поважнее. Буквально перед глазами.       Гьяччо опускает взгляд, снова толкается — теперь уж точно навстречу, и пытается ровно, медленно опустить голову к чужой промежности.       Гьяччо проводит по тонкой ткани языком, вызывая у Чокколаты всхлип и лёгкое дёргание со стороны его члена. Гьяччо оттягивает стринги в сторону привычным движением и послушно опускает на член голову — вот в чём в чём, а в минетах он был вынужденным мастером.       Язык медленно скользит по уздечке и Гьяччо стонет от точно такого же прикосновения к себе.       Он прикрывает глаза, чуть шевеля бёдрами и усаживаясь поудобнее.       Ладно, может, сидение на лице — это не так плохо.