Распознание

      День за днём воспоминания той ночи возвращались к нему, снова и снова напоминая о цене ошибок и вместе с этим о том, как чужое тело сняло с него на время оковы и тяготы.       В конечном итоге, Питер принял решение, верным оно было или нет, даже не собираясь думать о последствиях. Будь что будет или пропади всё пропадом.       Так он попал в эту ситуацию, упал в этот омут пота и похоти.       Его соски, покрасневшие, будто от воспаления, горят, жгут, ноют от недавних посасываний и сжиманий пальцами, но он ощущает огромный поток облегчения, скручивающегося где-то внизу живота вместе с возбуждением. Боль перемешивается с тоской и вытесняет ощущение пустоты в грудной клетке, острое жжение заставляет чувствовать хоть что-то, помимо того, с чем он вынужден сталкиваться ночами в одиночестве. Сейчас он, по крайней мере, не один.       И, даже если парень мог выглядеть со стороны мерзким, он хотя бы чувствовал себя живым.       — Хорошо потрудился, малыш, — хрипит мужчина сбоку и Питер поворачивается лицом к нему, чтобы беззубо улыбнуться одними губами, чуть зажмурившись. Смотреть на это лицо противно, чувствовать это тело рядом тошнотворно, но ради душевного спокойствия пойдешь на многое. Ради этого и, конечно, денег, которые, конечно, как и всегда, уже ждут его на карте.       Уильям хороший. Питер судит не по своему отношению, а в принципе; этот мужчина ничего плохого ему не сделал, Питер сам пришел, сам лег под него, сам взял его член в свою руку и в рот, чувствуя на себе исследующий взгляд.       Спать с парнями за деньги в мире, где мужья бьют своих жен и детей — сущий пустяк, меньший из возможных грехов.       Если после смерти Бог будет осуждающе смотреть на историю жизни Питера, тот лишь фыркнет. Он отнял у Питера всё, что делало его живым. Разве можно либо бы сказать маленькому мальчику, что в будущем он настолько потеряет себя, что будет отдаваться другим за деньги, чтобы ощущать что-то, кроме горя? Питер не мог дать ответ, думая об этом, но он оправдывает себя мыслью, что иначе давно убил себя. Питер имеет право на сотню грехов, но он просто пытается забыться.       Раз за разом, клиент за клиентом, мужчина за мужчиной, женщина за женщиной. Питер не помнит имён, возрастов, считает лишь полученную сумму и бессонные ночи. Секс с ними позволяет ему закрыть глаза, забыть о Тони, вычеркнуть из головы Мишель, хоть на пол часа, если повезет — целых два. Разве это не прекрасно?       Переплетение тел, горячее дыхание, разнообразный аромат парфюма и смазки, вкус и запах человеческих тел, их кожи. Люди, такие многогранные в своем разнообразии и все сходящиеся в желании один-два раза провести ночь с Питером, чтобы так же, как и он, почувствовать себя лучше.       Клуб заблудших между жизнью и смертью потерянных душ.       Всё это заставляло Питера ощущать жизнь в полном проявлении. Вместе с оргазмами мир наполнялся красками на короткий миг и тень наставника пропадала со стен и зеркал.       Только вот, с каждым разом и с каждой ночью, которую Питер проводил с членом в себе или на одинокой богатой женщине, эффект, которого парень так долго хотел добиться, пропадал и выветривался у него из крови, теряясь навсегда.       Спустя много недель, когда он выходил от очередного женатика, его ноги подкашивались; не от полученного удовольствия или разрядки — всю ночь он думал о Тони и погибших родственниках, об ошибке, которую он совершил по отношению к Мишель.       Старое чуть забытое, но совсем не потерянное горе и сожаления о потере наставника будто заново накрывали его. Будто весь тот путь, пройденный до этого, чтобы ему стало хотя бы немного легче или проще — был пустышкой, легким фарсом. Посмешище.       Чужие зубы оставляли следы на его шее, пока он сам думал о карих глазах и аккуратной «козлиной» бородке. Тони не оценил бы.       Тони бы кричал, злился, рычал, всплескивал руками, возмущенно причитал и, наверное, обнял бы Паркера.       Тони был нужен Питеру, даже если его давно не было на свете, даже если Питер своими глазами видел, как потухают глаза и опускаются веки. Мужчина был необходим ему, как рыбам вода или людям воздух, Питер сгорал без остатка и осыпался пеплом, теряя себя целиком и полностью.       Питер знает, как минимум, троих своих родственников, которые абсолютно спокойно переносят смерть, куда лучше, чем он мог бы хотя бы мечтать справляться с чем-то подобным. Возможно, им было просто плевать на погибших, но они были стойкими, когда гроб с его родителями опускали под землю или когда начиналась церемония похорон Энтони Старка. Они были куда прочнее Питера, который захлебывался эмоциями каждый раз.       Мир похоронил Тони Старка и погрузился в траур, но не остановится — жизнь кипела в городах и деревнях, люди продолжали жить, но Питер, один единственный в своем удушающем горе, не мог справиться, не один, не сейчас.       Смерть — это всегда шок. Все умирают. Это единственный факт, который нельзя подвергнуть сомнению. Однако он всегда застаёт людей врасплох.       Смерть всегда несла отпечаток таинственности и мистичности. Непредсказуемость, неизбежность, неожиданность и незначительность причин, приводящих к смерти, выводили само понятие смерти за пределы человеческого восприятия. Многие религии превращали смерть в божественную кару за греховное существование либо в божественный дар, после которого человеческую душу ожидает счастливая и вечная жизнь. Вечная жизнь где-то там, у звезд, либо же глубоко-глубоко под землей, рядом с чертями и магмой.       Бессмысленно в любом возможном проявлении.       В своих попытках заглушить мысли, Питер не справлялся с самим собой. Он терял тормоза, и, будь у него настоящий автомобиль и права, он не справился бы с тормозами буквально — разбиться не было плохой идеей в сравнении с тем, чем он занимался сейчас. Люди резали себя, выпивали десятки литров алкоголя в попытках справиться, Питер же уничтожал себя мощнее, изощреннее, изнутри втаптывая себя в грязь, в могильную рыхлую яму.       Он уже не различал реальность с игрой. Боль, от которой он убегал, стараясь не оглядываться, наступала ему на пятки, опустошение давило и поражало всё, словно раковая опухоль.       Парень хотел поговорить хоть с кем-нибудь, но ощущал, что не заслуживает этого. Он не заслуживает вообще знать Тони Старка, не заслуживает быть героем, ведь Питер — никто. Другие тоже потеряли кого-то близкого и родного. Кого-то, от чьего ухода болезненно сжимается сердце и ком сдавливает горло. Другие могли справиться с этим, а Питер ощущал себя до отвращения жалким и ничтожным в своих попытках спрятаться от боли.       Питер потерял всех, на кого мог положиться. Его отец, его дядя, Старк. Отцовские фигуры млекли и гибли, улыбаясь ему, щадя его. Винили ли они его в своей смерти? Что бы они сказали, увидев Питера сейчас, таким, какой он есть, во что он превратился без их помощи?       Время шло.       В какой-то момент, незаметный для Питера, он заигрался. Наркотики расслабляли и распутывали на время миллион узлов в его голове, позволяя выдохнуть и вздохнуть полной грудью. Питер ощущал себя в своей тарелке, ощущал, что он дома, чувствовал, как мысли отступают, а боль спотыкается и не может его догнать. Питер слишком быстрый, слишком вдохновленный новым чувством. Секс с людьми приносил удовольствие и расслабление, наркотик тек по венам, замораживая разум и расслабляя мышцы. Питер был собой настолько, насколько мог быть и он старался закрывать глаза на то, что не может больше ощущать что-то хотя бы приблизительно похожее без дополнительных стимуляций извне.       Несмотря ни на что, идиотом Питер не был. Он никогда не переходил на тяжелые наркотики, всегда цепляясь за простые легкие расслабляющие вещества.       Но, в какой-то момент, как ему кажется, чертовски долгий мучительный момент, что-то произошло. Питер был уверен, готов был поклясться, что дело было не в ошибке самого Питера, а в хитрости или невнимательности продавца. Тот отдал ему что-то более серьезное, что-то более тяжелое и настолько расслабляющее, что срывало крышу. Питер подумать не мог, что можно ощущать мир вот так.       Чувство ответственности за себя давно покинуло его тело, Питер и сам еле держался, чтобы не потерять ещё и дух. Его душа горела в агонии и мысли преследовали, вторяя, что он в своем личном аду.       Был бы Питер смелее, он ушел бы вслед за Старком. Слишком большой груз прошедших лет навалился на Питера одним огромным валуном, придавив парня, как жука и в этом была своя доля иронии.       Он мог бы даже посмеяться над этим, насмехаться над самим собой, если мог хотя бы попытаться поднять камень со своих плеч. Трахею и глаза на постоянной основе жгло.       Вопреки идее о том, что самоубийство — это проявление слабости, его всегда смущала сила и стойкость, которые необходимы людям, страдающим депрессией. Преодолеть периоды в своей жизни, когда они не могут делать элементарные вещи, такие как вставать с постели, принимать душ, купаться или есть. Точно так же его всегда вдохновляет стойкость, демонстрируемая людьми, пережившими травму, но достигшими момента, когда они могут возразить разуму, который когда-то безжалостно говорил им, что они бесполезны и отвратны, и что их друзьям и семье было бы лучше, если бы они были мертвы.       Питер не был таким, как они. Питер просто не мог перебороть себя и единственное, на что он мог потратить силы — поехать в гости к какому-нибудь толстячку или одинокой даме. Питер сгорал, его тело всё сильнее оплетал страх и тревога, словно бы что-то очень плохое обязательно должно произойти.       Питер ощущал бесконечный дискомфорт и с трудом вспоминал, как он жил до того, как стал рабом своих мыслей.       Конечно, чувство страха в ожидании плохого исхода и физические ощущения, такие как нервозность и учащенное сердцебиение, которые были постоянными его спутниками, и предназначены для дискомфорта. Обычная физиология, заложенная природой в целях безопасности.       Тревога предназначена для того, чтобы привлечь внимание и побудить внести необходимые изменения. Чтобы защитить то, что было небезразлично.       Периодические приступы беспокойства естественны и даже могут быть продуктивными. Беспокойство можно считать ценой, которую мы, люди, платим за способность представлять будущее.       Но это ломало.       Питер был дымом. Сгорающий, заставляющий задыхаться. Есть только он, он — это дым. Ветер нес его в разные стороны, и Питер не в силах остановить движение поезда, несущегося прямо в пропасть — тормоза давно пришли в негодность, глаза закатывались, руки тряслись, а к горлу подступала тошнота, но Питер не шевелился, близкий к отключке. Он видел свет, на который без раздумий пошел, уверенно ступая по воображаемому мосту, не держась за поручни, почти переходя на бег.       Его мокрое тело с иглой в сжатой ладони, в испачканной рвотными массами рубашке нашли те, кого Питер в здравом уме не подпустил бы даже близко.       Мстители.

***

      Питер был близок к концу, открывая ворота в преисподнюю, когда шум реальности ворвался в его сознание, сметая все на своем невероятно быстром пути. Звуки наполнили черепную коробку, запах свежего белья ударил в нос, ощущение мягкой хлопковой ткани под руками заставляло цепляться за новые ощущения.       Очнулся уже Питер не прислонившись к, кажется, ледяному мусорному баку, а на мягких шелковых простынях, у большого панорамного окна. Секунда потребовалась ему на размышления, прежде чем он громко застонал в ладони, забившись в припадке на простынях.       Чёрт. Чёрт, чёрт-чёрт-чёрт.       Не так, не здесь, не сейчас, не он, не они. Слишком много «не», которые становятся явью: Мстители увидели его «таким». Ванда, с которой он каламбурил, Стив, являющийся самим гребаным Капитаном Америкой, наверняка и Хэппи, бухтящий постоянно о его непоседливости и остальные. Человек Паук в их глазах был для Питера тем нерушимым, что давало ему дышать. Он герой в их памяти. Был.       Он всхлипнул, мысленно загоняя себя, как барана, в амбар. Возможно, они и не считают его таковым, точно не после того, как он сбежал с поля боя, пока Тони, его Тони терял дух героя, ну конечно же нет.       Пальцы щипали брови, слёзы щипали глаза. Всё закономерно.       Он собрался духом, если у него ещё осталось хоть что-то и слез с кровати, босыми ногами наступая на холодную плитку. Он знал это место и понимал, что, скорее всего, за дверью его ждет тяжелый разговор.       Был ли он готов?       Белый хлопковый ночной халат в синий горошек прикрывал его тело. Одежда лежала рядом с кроватью на тумбе, кем-то аккуратно заботливо сложенная в стопку и Питер немедля оделся и обулся.       Руки скользили по талии, цеплялись за края одежды, ощупывали дорогую ткань.       Никто не видел того, как аккуратно могли двигаться эти изящные, тонкие руки и какой силой они владели.       Человеческое тело само по себе поражало своей функциональностью и удобством воспроизведения мыслей и команд. Идеальная машина с бесконечным потенциалом.       Было холодно, но терпимо и Питер размял плечи и пошел к выходу из больничной палаты, задерживая дыхание и открывая дверь.       У входа, на мягких креслах для ожидания сидели люди, которых Питер видеть действительно не хотел. Не из-за неприязни или злости, а из-за собственного стыда и боли, которую он выражал один своим существованием, видом. Питер уверен, что выглядит сейчас ужасно и показываться в подобном состоянии, особенно перед мировыми героями, не хотелось вовсе, но вряд ли у него была хоть какая-нибудь иллюзия выбора в данный момент. Тут либо они его, либо он их.       Тишина не помогала. Признаться в собственной боли не было страшным, было пугающим признать имеющуюся проблему самому себе. Если это было так сложно, каким ощущалось, то Питер действительно не хотел открываться другим людям и показывать им, через что он вынужден проходить.       Они не были друзьями. Где были Мстители, и на каком уровне в отличии от них находился Питер, особенно сейчас, потерявший запустивший себя настолько, что не мог уже даже узнавать своё отражение в зеркале. Помощь от них была так близко, то самое чудо, которое, наверное, могло бы помочь Питеру, но пальцы рук онемели от ужаса и позора, скопившегося в его груди. У него не было причин просить их помочь.       Их уровень оказания кому-то помощи — это инопланетные вторжения, сражения федерального уровня, ловля опасных для благополучия всего штата личностей. Вот, каков был уровень их помощи, и в него не входил он, подросток со спутанными мыслями и потерянным взглядом, направленным в никуда, за их спины. Признаваться им во всём, говорить, что он, якобы «герой» не может справиться даже с самим собой — даже в теории такое было представлять просто невозможно, страшно и стыдно одновременно, настолько потерянным Питер себя ещё не ощущал.       Вот она, помощь, которую он жаждал. В шаговой доступности. Что же ему сказать сейчас, когда он уже стоит прямо перед ними, когда они нашли его в настолько запущенном виде, что хотелось исчезнуть от их внимательных взглядов, направленных на него, прямо под землю.       О чем они сейчас думали? Чего ждут, пока он сам дрожит, пытаясь подобрать слова? Что они теперь думают о Питере, увидев в полных красках то, во что он себя превратил?       Он не может себя оправдать и сказать, что ему жаль. Ему не жаль, он сам себя довел до этого, так зачем же ему сейчас просить их о чем-либо, тем более о помощи, такой невесомой и такой значимой.       Разве мог бы он признаться им, что вся причина заключается в одной обыкновенной утрате, в человеке, которого даже нет?       Они стоят перед ним, целые и здоровые, выжившие и более того — справившиеся с тем, что им пришлось пережить. Выжить всегда мало, умереть или жить может каждый, но достойно оправиться и зализать свои раны Питер не смог, в отличии от них.       Сейчас, на фоне героев, он казался ещё меньше, чем был на самом деле. Тощий и измятый с исколотыми венами, потерянный и одинокий, но всё ещё хранящий веру о том, что он может быть сильным, может показать им, что он сможет выжить.       Никто не произносил и слова, все смотрели на него.       Клинт прочистил горло, и Питер интуитивно прищурился, ожидая удара под дых от его слов.       — Питер, — начал Клинт, аккуратно подбирая слова и стараясь не смотреть в глаза парню. Сейчас он выглядит просто как избитый дворовой шпаной котёнок, а не тот яркий луч солнца, каким они его видели в последний раз. — если тебе нужна наша помощь…       Питер сжал ладони в кулаки и натянул на лицо улыбку.       — Мне не нужна помощь, ребята. Я знаю, как это может выглядеть, я понимаю, что вы думаете, но я справлюсь, правда. Мне просто нужно время.       — Питер, если ты боишься… — Питер болезненно хихикнул, заставив собеседника замолкнуть и недоуменного на него посмотреть.       Его глаза метнулись к выходу, но грудь наполнилась воздухом. Лучшая защита — нападение.       Если ты уже испорчен, держи осанку прямо, не будь жалким, Питер.       — Боюсь? Я хотел этого, — выдохнул он, внимательно изучая эмоции собеседников. Формально он рушит всё, что строил годами.       — Ты, что, эм, что, Питер?       — Я хотел этого, — вздохнул Питер, произнося слова тоном, каким учат непослушных, глупых детей. — Хотел быть трахнутым и хотел ощутить наркотик. Мне не 14 лет, я знаю, что делаю, я знаю, как избежать изнасилования и если вы правда думаете, что Человека-Паука можно было трахнуть без его согласия, то ваш ум сильно переоценен.       — Но, Питер, почему… ты…       — Почему что? Почему я хотел, хотел, чтобы меня трахнули, нагнули, вжали лицом в стенку? А почему люди в принципе занимаются сексом?       Лицо Сэма побледнело. Стив рядом схватился за сердце. Боже, если Питер будет причиной смерти Капитана Америки, нужно будет бежать из страны, в одиночку переплывая океан. Притвориться евреем, натянуть полосатую пижаму, состричь волосы. Как в фильме про концлагеря. И умереть так же.       — Я не нуждаюсь в помощи, — «вашей» застыло в воздухе.       Он развернулся и ушел, не оборачиваясь.       Питер устал, так устал, что не хотелось спать, как и жить в принципе. Не было смысла ни в едином его действии, но он продолжал двигаться, потому что даже не знал, стоит ли ему умирать вот так, когда он находится на самом пике своего морального разложения.       Питер никакой не герой и не заслуживает помощи, да и к тому же, для чего она ему?       Он в порядке. Подождите просто, пока он справится с приступами паники или с секс-клиентами или с новой зависимостью, и Питер будет в порядке, нужно просто подождать.       Неужели его просьба настолько велика?       Пропасть между парнем и реальным миром увеличивалась, и Питер предпочитал отворачиваться спиной к краю и делать шаги назад, надеясь, что он не оступится, но любой посторонний зритель при виде этой картины точно подумал бы, что Питер очередной самоубийца.       Питер не собирался умирать.       Он просто пытался увидеть, как далеко он сможет пасть и где его личный предел. Где та черта, переступив которую, он почувствует себя свободным, или же черта уже давно была им достигнута и пройдена?       Что, если он уже был за гранью?