О разном

Радио третий час орет что-то военное. Саша и не думает выключать. Саша всматривается в стену дождя, заливающего дяди-Лешины грядки. — Маш, — задумчиво вертит в руках огурец. — Ты мне скажи, мы зачем вскочили в пять утра поливать? — Мы ненадолго же, — Маша выплескивает ведро. Туда вода натекает с крыши, потому что не доходят у дяди Леши руки веранду чинить. А Сашу не пускает, потому что «руки, Манька, у Бурга твоего, вестимо, из задницы». Дядь Леша вообще не очень Сашу любит, если так подумать. — Нет, ну свинство полнейшее, — лениво-заторможенно как-то. — Одни огурцы остались, и те собирать пора, нахрена… — Ну не ругайся, — рядом садится. — Нам послезавтра уезжать, потерпи уж. Послезавтра, как говорится, в обратный зад. Из деревни под Смоленском обратно по столицам. Сначала, конечно, в Москву на общеквартальное — поглядеть хоть надо, что за лето сделали. Точнее, сделали ли, и хватило ли денег. И точно ли не хватило «на непредвиденное». А потом Саша в Питер. И опять месяца полтора только по выходным встречи короткие. Вот это свинство так свинство, лучше уж в пять утра поливать. — …Ты как думаешь? — что-то между делом болтает. Будет ли на следующий год картошка, сколько мешков детям, когда грибы, раз такие дожди… Саша не слушает. Или слушает, но не ее. Радио в доме не затыкается — что за станцию дядь Леша врубил, неясно, а переключать эту древность он один и умеет. То ли в счет военных песен, то ли по заявкам раздается на всю дачу: В далеком, тревожном военном году, Под гром батарей, у страны на виду Стояли со взрослыми ря-а-а-а-адом Мальчишки у стен Ленинграа-а-а-ада… — Стояли со взрослыми рядом мальчишки у стен Ленинграда… — думает, что Маше не слышно. Маша и не вслушивается, только подходит сзади. Обнимает тихонько за плечи, наклонившись к спинке стула. Саша сцепляет их руки. Дальше подпевают они на два голоса. Даром, что Маша петь не умеет толком. Но Саше без разницы — он ее голос слышит, большего не нужно. Девятьсот дней не слышал. Девятьсот страшных, пустых, холодных дней. — Садись на коленки, — целый стул на веранде один. Или второй сейчас не нужен. И так хорошо. Хорошо ли — шум дождя и «Ты моя надежда, ты моя отрада». Но Саша медленно гладит ее плечо, носом уткнувшись в волосы. …Только б ты осталась лучшим на планете, Самым справедливым городом Земли!.. Что в Москве творилось, неизвестно ей. Ну как — известно, но с чужих слов. До смешного, бесчеловечная мировая война с чужих слов. И как же… как же это Саша переживал? — Я о тебе думал. С первого дня до последнего, — полушепотом, еле различимо. — Под конец три мысли было — ты, Ленинград и Россия. Ждал, а сам не знал, чего… Замолкает совсем ненадолго. Видимо, вспомнил, чего ждал так долго — прорыва? Победы? — И неважно. Дождался. — Чего дождался? Саша, повернувшись, целует в лоб. И прижимает к себе покрепче, шумно дыша в висок. …Это ра-а-адость Со слезами на глаза-а-а-ах… Завывает в завершение концерта Лев Лещенко. Никто не слушает слов. Дождь продолжает шуметь.

08.09