2089

Хоб сидел за столом в своем кабинете и подумывал о том, чтобы создать себе новую личность. Со смерти Обри его тянуло в дорогу: хотелось сняться с места, уйти, начать всё сначала. После стольких веков странствий осталось не так уж много мест, где он не успел побывать. Ему хотелось куда-то поехать, а не куда-то вернуться. Перед ним лежала кипа бумаг - завещание самому себе, старые документы, университетские работы. Было уже поздно, Хоб клевал носом и на секундочку закрыл глаза. Хоб стал грезить. Он спускался по длинной каменной лестнице, высеченной в горном склоне. Он старался внимательно следить, куда ступает, - уже вечерело, солнце садилось, тени сгущались. Он был не один - по той же лестнице шли десятки, если не сотни, людей. Он оглядывался, силясь увидеть кого-то знакомого в веренице фигур. Толпа была разношерстной: женщины и мужчины, взрослые и дети, в пышных старинных одеждах и в футболках с джинсами. Но Хоб никого не узнавал. Хоб не знал, куда идёт, но чувствовал, что должен следовать вниз. Во всех своих попутчиках он видела такую же уверенность. Хоб брел в толпе, примыкая то к одной группке, то к другой, и прислушиваясь к разговорам. Но и из шепота вокруг он не мог понять, для чего же они все собираются. Незаметно лестница закончилась, и они вышли на серую равнину. Хоб услышал приятный мурчащий голос, тихий, но разносящийся на метры вокруг, и приблизился к его обладательнице. Женщина с головой кошки (или кошка с телом женщины) переговаривалась с компанией. Кажется, она отвечала своим спутникам на вопрос, который мучал и Хоба. - Мы все собрались на похороны Властелина Снов, - заявила она. До Хоба не сразу дошел смысл сказанного. Он подошел вплотную и обратился к ней: - Постой. Владыка Снов? Он умер? Узкие кошачьи зрачки уставились на него с подозрением. - Да, он мертв, - донёсся голос с боку. Хоб повернулся - это говорил мужчина верхом на лошади. Нет, кентавр. Он смотрел на Хоба тяжелым, серьезным взглядом. - Он не может умереть, - вырвалось у Хоба, - Ты лжешь! Его обуял гнев. Как это существо смеет так жестоко врать? Шутить о таких вещах? Даже вслух произносить нечто настолько недопустимое? Хоб кинулся на него с кулаками. Стоило Хобу ударить пару раз в лошадиную грудь, как он почувствовал, как его обхватывают руки и легко поднимают в воздух. - Он не лжет! - воскликнула женщина-кошка, - Хирон, отпусти его. Хоба опустили на землю, он еще раз попытался нанести удары слабеющими кулаками, но руки его не слушались. - Это неправда, - сдавленно сказал Хоб. В глубине души Хоб осознавал всё, просто был слишком напуган, чтобы признать. - Увы, правда, - донесся кошачий голос и мягкая рука легла ему на плечо. Хоб огляделся еще раз - вокруг них уже собралось кольцо, странные люди и существа глазели на Хоба с жалостью и любопытством. Кошка махнула рукой, и народ стал разбредаться. Наблюдая за ней и кентавром, Хоб вдруг понял, что это всё нереально. Не существует женщин с головой кошки, не существует лошадей с торсом человека, нет нигде на земле бесконечной лестницы в скалах. - Что это за место? Я вижу сон? - спросил Хоб с облегчением, - Это все ненастоящее… Просто сон. Сны, особенно плохие, порой чувствовались такими реальными. Но это не делало их правдой. Это не исключение. Так Хоб пытался убедить себя. - Разумеется, это сон, - согласилась кошка, - Где еще свершиться бдению над Повелителем грёз, как не во сне? - И все эти люди… - Сновидцы и гости. Празднующие и скорбящие. - Я… Я не знаю, что и думать, - пробормотал Хоб, - Не может он умереть. Он мой друг. Он был единственным другом Хоба, в постоянном присутствии которого он не сомневался. Они могли редко видеться, но Хоб знал - Морфей никуда не денется. Ему казалось, что впереди у них будет вся вечность. Хоб услышал гул толпы, кто-то ахнул, кто-то закричал. Все устремили свои взгляды в небо, и Хоб тоже. На горизонте, подсвеченном заходящим солнцем, виднелись пять фигур. Огромные, полупрозрачные, они заслоняли собой небо. Мужчина в капюшоне, закрывающем глаза. Женщина с темными добрыми глазами. Печальная девушка с расцарапанным лицом. Желтоглазый человек с хищными красными губами. И девчушка с растрепанными цветными космами и растерянным видом. Все они несли в руках камни. И Хоб догадался, что они строят что-то. - Матерь божья, кто это? - с трепетом спросил Хоб. - Это? Его семья, - тихо сказала кошка. Хоб понял, что дальше не пройти. Пока эти фигуры не воздвигнут - стену? мост? ворота? - все пришедшие должны ждать. Кентавр обратился к нему: - Нам нужно переждать ночь. - Ага, я так и подумал, - ответил Хоб, - Так тебя зовут Харон? Кентавр кивнул. Хоб прикинул, что это даже не самое странное знакомство, что у него было. Подумаешь, тело лошади. У всех свои особенности. - И сколько тебе лет? - спросил Хоб. - Я стар по меркам кентавров, а мы народ долгоживущий. - Да? - Хоб улыбнулся, - А я стар по меркам людей, а мы живем коротко. - Ты можешь остаться на ночь со мной и леди Баст, - предложил Харон. - Спасибо, но я пожалуй поищу знакомые лица. Вдруг повезет, - ответил Хоб, поклонился ему и леди Баст и пошел дальше. Он шел по долине и видел, как люди сбиваются в компании, разводят костры, достают откуда-то еду и выпивку. Ноги сами вели его куда-то, разум еле воспринимал происходящее вокруг. Все казалось таким реальным - холодный воздух, пыльная земля под ногами, запах дыма. Но вместе с тем Хоб понимал всё больше, что это сон - пространство вокруг него искривлялось, он ходил кругами, то вверх, то вниз, хотя это была равнина. Да и выглядел Хоб странно - он видел, что на нем потрепанная одежда по моде 14 века, и чувствовал, что у него длинная борода и волосы. Почему-то он не сомневался, что именно таким его увидел Незнакомец в первую их встречу. Хоб плутал, пока не увидел впереди несколько женщин, стоявших в стороне от основной толпы, за массивным осколком скалы. Одна из них - высокая, бледная, с каскадом темных волос и в торжественном траурном платье - держала в руке дрожащий огонек, освещающий все вокруг синеватым мягким светом. Хоб услышал только конец разговора, когда приблизился к ним. - В каких отношениях мы были? Это не ваше дело, - заявила эта женщина. По её властному голосу и горделивой осанке Хоб понял, что это благородная леди. Манера, с которой она себя держала, напоминали Хобу Морфея. От неё исходила сила, заставляющая всех вокруг слушать её и подчиняться, без каких-либо усилий с её стороны. Так что следующие её слова ни капли не удивили Хоба. - Я - королева фейри и мысли свои держу при себе, - отрезала она, - А что до моих воспоминаний о Владыке форм… я не желаю обсуждать их ни с кем. Это мои воспоминания. И я не стану ими делиться больше, чем он сам делился бы обо мне, будь он жив, а я мертва. Женщина почуяла присутствие Хоба и обернулась. Остальные женщины тоже обратили на него свои недоуменные взгляды. - Извините, леди, не хотел вас беспокоить, - Хоб примирительно поднял руки, - Я пойду своей дорогой. - Твоя дорога привела тебя сюда. Подойди, - приказала женщина. Хоб неловко встал чуть поодаль от нее. Кроме этой миледи, вокруг её огня стояли другие женщины, которые стали делиться своими воспоминаниями, будто не обращая внимание на Хоба. Грациозная женщина с теплыми карими глазами, облаченная в легкие светлые одежды, заговорила о Морфее. Или, как она его называла, Онейросе. Её история звучала, как древняя легенда, эпическая и грандиозная. История драматической любви, яркой и противоречивой, как лёд и пламя. Любви и смерти. С краткими, светлыми моментами домашнего счастья. Из её рассказа Хоб с удивлением узнал, что она была женой Морфея и родила ему сына. В её описаниях Хоб видел того Морфея, которого он знал - нежного и страстного любовника, для которого делиться знаниями и чудесами было одним из проявлений его всепоглощающей любви. Но Хоб открыл для себя и другую сторону Морфея, о которой даже не подозревал. Он слушал о том, как Морфей играл с сыном, сочинял с ним истории, мастерил ему музыкальные инструменты. И узнавал в этом себя и своих детей. Когда-то и Хоб рассказывал на ночь сказки своим детям, баловал их и дарил игрушки. Когда-то и он ссорился с ними и злился, если они совершали ошибки. Когда-то и он прощался с ними. Свою речь женщина закончила полными горечи словами: - Я здесь не для того, чтобы оплакивать его. Я давно оплакала гибель своей любви. Он давно перестал быть мужчиной, в которого я когда-то влюбилась, хорошо ли это или плохо. Я здесь, чтобы попрощаться с незнакомцем, который однажды помог мне. И с тем, кто дал моему сыну долгожданную смерть. Последние её слова легли камнем на душе Хоба. Хоб старался не думать о их последней встрече. О взгляде Морфея, в котором так явно читалась свежая рана потери. Потом заговорила неприметная девушка в очках. Хоб почему-то сразу понял, что она отличается от остальных, - она была больше похожа по своей природе на Хоба. От неё веяло прагматичностью и любопытством, свойственным обычным смертным. Только вот и обычной смертной у Хоба язык не поворачивался её назвать. Она говорила сухо и ёмко. Обозвала Морфея “довольно унылым и эгоцентричным молодым человеком” и “слишком худым”, чем вызвала смешок у Хоба. Она рассказала, как сначала они воспринимали друг друга как достойных противников, но позже Морфей стал за ней робко ухаживать. Как она согласилась остаться в царстве снов, а Морфей вскоре перевел свое внимание обратно на свои обязанности Властителя снов. Хоб видел в её истории свою - может быть, это случилось бы и с ним, согласись он на предложение Морфея. А может быть и нет - девушка всё-таки настаивала, что не любила Морфея. Хоб не знал, в чем Морфей мог нуждаться больше - чтобы его любили или чтобы любить дали ему. В итоге девушка горячо выдала: - Я поклялась, что больше не пророню из-за него ни слезинки. Она сняла очки и ее глаза были полны слез. И Хоб уже не думал, что она говорила правду, когда заявила, что не любила Морфея. А потом все взгляды устремились на Хоба: и королевы, и девушки в очках, и жены Морфея, и тех, кто стоял рядом - Хоб видел девушку с люминесцентной мерцающей кожей, и мрачную женщину со шрамом на щеке, и еще силуэты за ними, неразличимые из-за вечерних теней. - А кем ты был Онейросу? - Я… Я его друг, - ответил Хоб. Королева громко и едко рассмеялась. - Коли ты был ему просто другом, ты бы сюда не пришел! Хоб замялся. - Я думаю, он считал меня другом. Но я… люблю его. Наверное, в этом дело. - Если бы сюда приводило всех, кто любил Властителя форм, тут бы было столпотворение, - опять ухмыльнулась королева. У Хоба зародилось смутное осознание, почему он здесь. Но видеть подтверждение этому было и грустно, и приятно одновременно. - Ты тоже смертный? - тихо спросила дева со светящейся кожей. - Нет. Скорее нет. Королева смерила его оценивающим взглядом и пробормотала: - Кабы муж мой знал, что Властителю по нраву и мужчины… Хоб сделал вид, что пропустил её комментарий мимо ушей, и заговорил: - Я был другом Морфею, это правда. И любовником, на недолгое время. Я так мало о нём знал… Но я рад, что рядом с ним всегда были люди, которых он любил. Как бы больно это ни было и как бы ни закончилось… Ему это было нужно. Хоть он и не хотел это признавать. Хоб слабо улыбнулся. Кареглазая женщина подошла к нему и погладила по плечу с понимающей улыбкой. - Не знаю, что ещё сказать, - смутился Хоб, - Я пойду, пожалуй. Кто-то кивнул ему, кто-то помахал рукой, а кто-то проигнорировал. Хоб побрел дальше, пока не дошел до края долины и увидел, что под склоном скалы собралась компания у костра. Хоб услышал знакомый голос с говором: - Как ни крути, забавный был паренёк. Вовсе не такой важный да дутый, как из себя строил. Я его видела время от времени, по большей части на Олд Комптон Стрит, где я обитаю. Уши Хоба навострились при упоминании знакомой до боли улицы в Лондоне. Он заспешил к огню. - Всегда желала ему доброго утречка. И всегда он находил время остановиться и перекинуться словечком. “Привет, Генриетта” или “как твой ревматизм”. Никогда не называл меня чокнутой Хэтти. Хоб подобрался ближе и увидел саму Хэтти - она была одета, как всегда, в нелепое сочетание вещей, с вычурной шляпкой на голове. - Он кивнет, достанет монетку из ниоткуда да бросит мне. Когда римскую монету, когда золотой дублон, или еще что такое невиданное, а я ему реверанс, вот так. Хэтти встала и изобразила шуточный книксен. Потом завалилась обратно на землю и гаркнула на соседа, чтоб тот передал ей бутылку. Отпив, она продолжила: - И я такая, мол, “премного благодарна”. Только я никогда и не пробовала потратить хотя бы одну из монеток, лежат себе спрятанные, чтоб никто не нашел, по сей день, - она многозначительно ткнула пальцем в небо, - А потом, бывало, соберется идти и мне пожелает приятных снов. А я ему “Ну сынок, это уж по твоей части, так ведь?” Она загоготала. - Ему это нравилось, я-то видела, что нравилось. А потом шел он своей дорогой, а я так и не поняла, смеялся он надо мной или нет. Но в конце концов вышло - он что надо парень. Несчастный бедолага. Хэтти вздохнула и припала к бутылке вновь. Хоб уселся рядом с ней и толкнул в плечо. - Эй, Хэтти, поделись винцом. Хэтти вздрогнула и уставилась на него. - Вот так так. Я тебя знаю. Ты же этот… Бобби как бишь там. Вот ить. Гэдлинк. Я и не признала тебя… Таким. Она сделала неопределенный жест рукой. Хоб был вынужден согласиться, что сейчас он не был похож на то, каким она привыкла его видеть. - Я-то думала, ты уже давно помер, - она фыркнула и передала Хобу бутыль. - Только не я, чокнутая Хэтти, - улыбнулся Хоб, - Пока нет. Не дождешься. - Чтоб меня свернуло и взад развернуло, вот ты даешь, - захохотала она. Хоб выпил глоток, потом второй. Это было очень плохое, разведенное вино, но сейчас и такое сгодилось. - Эх, вот так вот и всё нашему господину, - скривилась она, - Ты-то как его знаешь, мальчик? - Да ляпнул как-то глупость при нём и его сестре. И они решили дать мне бессмертие. Вроде как подшутить. - А, вот оно как. Я-то всё думала, почему ты всё глаза мне мозолишь по всему Лондону уже столько лет. - Хэтти, а ты-то как так долго прожила? - Да я и забыла, почему, - она махнула рукой, - Живу и всё. 283 года как уже. Хоб усмехнулся. Тот возраст, когда у него только мозги начали на место вставать. Но с Хэтти он сомневался, что такое вообще возможно. - Значит, у тебя тоже особые отношения с его сестрой. - С сестрой его? Ну нет! Вертихвостка она и легкомысленная! Ходит по миру нашему, раз в сто лет неприятности устраивает, - Хэтти подостыла и добавила, - Хотя всяко лучше, чем его старший брат. Вот этот дутый-надутый, ни чета Песочному человеку! Хобу стало немного обидно, что за без малого 300 лет Хэтти успела познакомиться с семьей Морфея, а он нет. Но обида быстро забылась за вином и теплым светом костра. Хоб смотрел на пляшущие языки пламени и ему казалось, будто он уже был тут. Нет, не здесь - он сидел у другого костра. Наспех разведенный, дымный из-за листьев на ветках. Вокруг - темный лес. Древний, как в детстве Хоба. Густой и непролазный, что стоит только выйти за светлый круг костра - потеряешься в тенях. В тенях, в которых рыскают и лазают самые страшные порождения воображения. Всё то, чего боится сознание ребенка, оказавшегося впервые в чаще. Это воспоминание? Или сон? Хоб не помнил, чтобы бывал в таком лесу, но ощущение дежавю не оставляло его. Пока он не увидел, что не один. Рядом сидел Морфей, плечом к его плечу, и тоже смотрел вглубь огня. Хоб сразу перестал бояться. Ведь то, что скрывается в тенях леса - создания Морфея. Кто из них посмеет нарушить покой их создателя? Хоб облегченно выдохнул. - Что такое, Хоб Гэдлинг? - тихо спросил Морфей. Морфей казался немного другим. Резкие тени костра очерчивали его лицо, но оно не казалось мрачным. Глаза так же блестели в темноте, но в них не было усталости. Хоб не мог выделить конкретные черты, но понимал - Морфей сейчас молод. Он был одет в свое привычное одеяние, на его груди отсвечивал красной вспышкой рубин, но при нем ещё не было его шлема или сумы. Он мягко улыбался с беспечностью человека, которому только предстоит познать настоящие трудности. Хоб тоже чувствовал себя моложе - в костях не было той тяжести, которая появляется под третий десяток. Он поскреб подбородок - щетина была мягкой, до бороды ещё далеко. - Ничего, я… Хоб не знал, что сказать. Он не хотел рушить момент знанием будущего. Да и было ли это их будущим сейчас? Хоб вспомнил, где он. Именно вспомнил - да, он был здесь, в первый свой визит в Сновидения. Это было одно из многочисленных измерений, куда закинуло его сознание. Грань одного невероятного сна, в который его погрузил Морфей. Хоб придвинулся ближе и положил голову на плечо Морфею. Почувствовал, как он легко трясется от беззвучного смеха. - Тебе холодно, любовь моя? Он взял ладонь Хоба и поднес к своим губам. Поцеловал, учтиво и нежно, а потом выдохнул теплый воздух на кожу. Хоб почувствовал жар по всему телу. Морфей не выпустил его руку, уже успевшую огрубеть от работ, из своих, таких же бледных и деликатных. - Спасибо, мой старый Незнакомец, - улыбнулся Хоб. Морфей издал легкий и беззаботный смешок. - А ведь и правда, я не сказал тебе своего имени. - Да и не нужно, я тоже могу называть тебя просто “моя любовь”. - Так ты всё же любишь меня? - вопрос звучал насмешливо, но в нем слышалась некая робость. - Конечно, я тебя люблю, - наконец Хоб сказал это вслух. Улыбка на лице Морфея стала еще шире - такая простая и открытая. - Слова твои сделали меня счастливее всех, в этом и любом ином мире. Хоб уткнулся лицом в его плечо, чтобы не выдать себя. Не выдать свои проступающие слезы. - Ты знаешь, моя любовь к тебе равна твоей, ежели не больше, - пылко сказал Морфей и отодвинулся, чтобы взглянуть ему в лицо. Он прижал руку Хоба к своей груди. - Дай же мне показать тебе свой мир, принять тебя как гостя, друга и любимого. Хоб кивнул. - Пошли. Морфей поднял его с земли, костер у их ног вспыхнул с новой силой. Хоб зажмурился. Когда он открыл глаза, он был здесь же - у скалы, рядом с чокнутой Хэтти. Они просидели всю ночь, предаваясь воспоминаниям и выпивке. Пока солнце не взошло и не осветило долину. Теперь ее пересекали огромные ворота, ведущие в мавзолей. Люди двинулись к ним. Хоб шагал вместе с Хэтти, придерживая её за локоть. Каменные двери отворились будто по собственной воле, без какой-либо внешней силы, и люди, сны, боги, создания и существа вошли, каждый по-своему. И тут же разговоры и пьянство ушедшей ночи начали рассеиваться, как ночной туман под теплым ветром утра. Скорбящие заняли свои места, один за другим, без вопросов и колебаний. Никто их не направлял, но они подходили к своим местам и садились, будто всю жизнь репетировали этот момент. Двигались, словно каждое движение было предначертано, будто у них не оставалось собственной воли. Будто всякое их действие было описано прежде в некой книге. К украшенному синими розами одру подошел служитель с огненным сердцем на одеждах и расстелил саван на постаменте. Под саваном проступила фигура, как будто под ним действительно лежало тело. Хоб различил знакомый профиль лица. Вперед вышел мужчина в капюшоне. Его голос разносился по всему мавзолею, проникая в самую душу. Он завел речь, но Хоб не улавливал слов, лишь чувствовал, что всё идёт, как положено. - Он читает. Читает всё, что говорит, - Хэтти толкнула его под бок, - Из своей книжки. Кто-то сзади зашипел на Хэтти, и они притихла. Мужчина в капюшоне закончил: - Мы собрались здесь сегодня, чтобы помянуть моего брата, который был владыкой этой страны, чтобы проститься с ним и затем - позабыть его. Хоб замотал головой. Как это - позабыть? Вздор. Нет, он никогда не забудет Морфея. К трибуне выходили люди и существа. Женщина с кошачьей головой, Баст, произнесла речь, полную сожалений. Человек с желтыми глазами улыбнулся и выпустил облако сигаретного дыма в воздух. Девушка с расцарапанным лицом долго говорила о смерти, будто она сама это пережила. И ее слова коснулись слушателей, точно черный ветер тронул сердца, и в этот миг каждый познал страдание и отчаяние. - И вы забудете, смерть или жизнь отнимут его у вашей памяти, я знаю. Но я буду его помнить, - закончила она. И Хоб опять запротестовал в душе. Нет, он не забудет. Он проснется и будет помнить. И в жизни, и в смерти. Никакая сила не способна стереть Морфея из его памяти. А скорбящие все подходили к трибуне и рассказывали свои истории о покойном. Девушка с цветными волосами, которая путалась в словах. Пожилой мужчина в очках. Женщина со шрамом на лице, которую Хоб уже видел. Ворчливый ворон, сказавший, что убить грёзы на самом деле нельзя. Хоб тоже вышел сказать свое слово, когда настала очередь. Он не помнил, что говорил, плакал ли он или нет. Может, он клялся в любви, может, с улыбкой вспоминал их дружбу. Но наверняка пообещал, что не забудет его. Сойдя с трибуны, Хоб почувствовал себя легче. Как будто тяжкий груз был снят с его души. Иные не говорили, а просто молчали. Так сделал один из пришедших - ангел, он просто проронил единственную слезу, и все смотрящие ощутили настоящее милосердие. С каждым словом и с каждым моментом молчания силуэт под саваном проявлялся всё четче. Саван окутывал его всё плотнее, оставляя на одре замотанную тонкую фигуру. Хоб не был уверен, что запомнит всё, что услышал сегодня. Но само ощущение этих тихих мгновений между глубоким сном и явью, казалось, навсегда отпечаталось в нём. Голоса богов земли и неба, голоса живых и мертвых звучали эхом в его голове. Когда последний звук затих, безо всякого перехода, как всегда бывает во снах, мавзолей перестал быть мавзолеем. Хоб очутился на мосту. Здание стало мостом или так было с самого начала? Он не знал. Но смертный одр в одно мгновение стал лодкой, черной и вытянутой, с носом в форме лебедя. Лодка качалась на волнах, начиная свой медленный путь по течению, а девушка с добрыми глазами на мосту, теперь одетая в ярко-алое платье, говорила. Она обращалась ко всем, но каждое её слово как будто было адресовано лично каждому. Её слова всё объясняли, дарили мир, давали смысл. Она прощалась со своим братом. А потом Хоб видел всё в полёте, паря высоко над миром, и, будто во сне, он мог лишь смотреть. Как лодка приближалась к краю обрыва, с которого водопадом срывалась река в неизвестность. Наверху - пустота, усыпанная звездами, и именно туда поднялась лодка, а не упала вниз. Доносилась прекрасная песня, незнакомый голос пел на непонятном Хобу языке под струны арфы. Ослепляющей красной вспышкой блеснул рубин, но вот свет стал белым, лишенным всякого цвета - и лодка исчезла в небе, оставив после себя гореть звезду. Хоб вздрогнул и проснулся. Он не сразу заметил, что по его щекам бегут слезы, а дыхание сдавлено рыданиями. Он не мог понять, почему - смутные воспоминания испарялись с каждой секундой бодрствования. Обычно, если Хоб плакал во сне, эмоции не прорывали грань между сном и явью. Он просыпался, как обычно, может, с обещанием грусти на весь последующий день. Но сейчас слезы не останавливались, и он позволил себе согнуться у стола и дать выход всхлипам и стонам, застрявшим в его груди. Но так же, как они начались, слезы внезапно закончились. Хоб нервно выдохнул, смахнул капли с ресниц и выпрямился. Это точно был знак взять паузу в жизни, успокоиться и найти себя заново. Но хоть убей, он так и не мог вспомнить, что же ему снилось.