Но что есть скорбь

Дневник В. Я проснулась в одиночестве и, будто лишь Ваши объятия оберегали меня от себя самой, получила ужасный нагоняй от голоса разума… Я словно и впрямь раздвоилась, и две половины меня борются в одном теле… Разум против сердца — вот только и это не так, ибо и разделены и сердце, и разум! И если доводы одной стороны понятны и неоспоримы, доводы другой меня ошеломляют своей искусительной логичностью. «Ничего дурного не произошло, потому что его не существует на самом деле, взгляни — нет на подушке отпечатка его головы, нет на твоем теле следов его поцелуев (а я пылала под Вашими губами, под Вашими руками, я поклясться была готова, что наутро в моей постели найдут одну почерневшую головешку), не валяется на ковре позабытая подвязка…» … «Он не принадлежит нашему миру, он вернулся к тебе как дар небес — кто посмел бы сказать, что Дева Мария согрешила против Иосифа с Господом?» …Разумеется, я не дева, и матерью Спасителя мне не стать, но… Ах, что же я пишу такое! Вы скверно на меня влияете — вот я уже богохульствую, зараженная Вашей непочтительностью к Церкви… и наслаждаюсь этим. … «Он не человек более, он воссоздан твоей любовью — разве не имеешь ты права поступать с собственным творением как тебе угодно? И если... — Лорд М… — шипит она возмущенно, плавясь в блаженстве, откидывая голову на спинку стула и, — прекратите меня отвлекать… — Простите, мэм, — несколько сдавленно, полным деланного раскаяния голосом откликается виновник трех оставленных на странице клякс и медленно, глядя ей в глаза снизу вверх горящим взглядом, один за другим облизывает свои весьма существующие, весьма человеческие и вместе с тем весьма божественные пальцы. — Я лишь хотел подчеркнуть, что считаю каждый из приведенных аргументов крайне убедительным. Но если вы предпочи… — Ах, ну, в таком случае, что же вы остановились, продолжайте! — восклицает она, плотнее прижимая бедра к теплым щекам. — Как вам будет угодно, мэм, — влажный смешок касается нежной кожи, и она чувствует, как обжигающее дыхание проникает через ее естество в каждую клеточку тела. Позже, когда он исчезнет, она долго будет сидеть без сна в постели, бессознательно оглаживая живот, в котором живет новый принц или принцесса, и уносясь мечтами в другой мир, где всё могло быть иначе. К тому времени, как рассвет проникнет в королевскую опочивальню, она решит просто быть счастливой в том мире, что ей достался. И почти мгновенно задремлет, и приснятся ей улыбающаяся голубоглазая девушка, крепко держащая за руку темнокудрого юношу, и она узнает их, ибо они приходили к ней и раньше. Проснувшись, она опять разрыдается, но без горечи — от облегчения и подаренной надежды, и, быть может, от давящей на сердце грусти и огромного нетерпения. Камеристка, осторожно затягивающая корсет вокруг располневшей августейшей талии, понимающе и сочувственно покачает головой, украдкой поглядывая в зеркало, отражающее бледное лицо с сизыми кругами под огромными глазами. Уж такова она, женская доля, и королева перед ей ничем не важнее прачки. *** Дневник В. 13 июня 1852 года Он такой чудесный малыш! Я понимаю, что это неправильно — любить одного своего ребенка больше остальных, и я не думаю, что люблю его больше… Я не могу этого объяснить. Все думают, что я отношусь к нему по-особенному потому, что он так похож на ########, но… Это нелепо и невозможно по множеству очевидных причин, и тем не менее, я нахожу в его характере сходство с собою и с человеком, покинувшим наш мир задолго до его появления, словно та ночь… — Мэм? — в голосе его слышится предостережение, и она поднимает на него вопросительный взгляд. — Прошу вас, будьте осмотрительнее. Зачем вы вообще храните эти записи, почему не уничтожаете? Если секрет знают двое… — Ни за что! — упрямо макает она перо в чернильницу. — Больше я от вас никогда не откажусь. Никогда, лорд М. — Я ведь говорила вам, что мы с леди Портман обо всём позаботилась. Да и кто поверит, что к королеве является призрак ее старого премьер-министра? Первого! Первого премьер-министра! — хохочет она, забавляясь кислым выражением его лица. — Не хмурьтесь, лорд М — не успеете оглянуться, как мы с вами станем ровесниками. Вы еще откажетесь целовать меня! Шутка внезапно перестает казаться ей смешной, и она с тревогой вглядывается в его смеющиеся глаза. — Мне уже целых тридцать шесть, лорд М, — говорит она тоскливо. — Совсем скоро я превращусь в дряхлую старушку. Вы меня разлюбите… Вы ведь меня не разлюбите? — Ни за что! — слышит она, в миг оказываясь в кольце его рук, таких надежных и покойных. — Никогда, мэм. *** Дневники королевы Виктории 7 февраля 1855 года Покидая гостиную, я подошла к лорду Абердину и взяла его руку, задержав в своей, и попрощалась с ним, и он запечатлел на ней поцелуй. Это напомнило мне о расставании с лордом Мельбурном, и я едва сохранила самообладание. Лорд Абердин, уже пятый ее бывший премьер-министр, действительно часто напоминал ей о первом, и прощание с ним всколыхнуло в памяти мгновения, затуманенные пеленой времени и кажущиеся в сиянии нового счастья не столь важными. Нет-нет да и взбунтуется что-то у нее в душе, требуя восстановить справедливость. Ей кажется, что прекратив упоминать лорда М во всех дневниках кроме тайного, она стирает народную память о нем. — Мне не нужно, чтобы обо мне помнил народ, — он качает головой, подходя ближе и опуская руку на ее подрагивающее обнаженное плечо. — По справедливости сказать, я был ему не лучшим и не самым преданным слугой, и не вполне уверен, что заслужил честь жить в вашем, мэм, сердце… — …Но с благодарностью эту честь принимаю, — улыбается он в ответ на укоризненный ее взгляд, видя, что она готова броситься в бой на защиту его достоинств, талантов и достижений. — Я чувствовал себя более живым эти семь лет после смерти, чем семь лет до нее, мэм, — говорит он тихо, пропуская сквозь пальцы пряди ее волос и любуясь искристым блеском их шелка. — Если рай и ад существуют, — шепчет он, прижимаясь чуть влажным лбом к ее виску, и закрывает глаза, — я рад, что оказался их недостоин. *** Дневник В. 31 декабря 1861 года Я пишу каждый день, каждую ночь, но он не приходит. Он не приходит ко мне. Каждый день, каждую ночь я зову его отчаянно — и тщетно… Не дети, не важные бумаги — лишь надежда, зарожденная во мне мыслью о наших с Вами встречах, питала и поддерживала меня эти недели. Господь забрал у меня моего ангела, и я думаю, нам с Вами известна причина. Божья кара настигла меня… — Не смейте ко мне прикасаться! Она рвется, рвется из его рук обезумевшим диким зверьком — так велико ее горе, так безмерно чувство вины. И он уступает, он отступает, ошеломленно разглядывая каплю крови на расцарапанной руке. — Мэм… — всё еще пытается он взывать к ее рассудку, — это не ваша вина. Люди просто… смертны. Из всего сказанного им она слышит только то, что подливает масла в разожженный совестью огонь. Медленно распрямив спину, она пронзает его ненавидящим взглядом. — Вы правы лишь наполовину, лорд Мельбурн. — Лед звенит в ее голосе. — Виновата не только я. Это и ваша вина тоже. — Мэм… — В глазах его плещется боль, но ей всё равно. — Почему вы здесь, а он, мой супруг перед Богом, не желает вернуться ко мне? Он отправился в рай, а мне прямая дорога в ад, и я никогда его больше не увижу! — горькие, едкие слова льются из нее сами, она более не властна над собой. — Я пишу и пишу о нем, но он не приходит, почему вы приходите, а он нет… Чем вы лучше? Неужто мы с ним не заслужили больше вре… Она вдруг оседает на пол, задохнувшись на полуслове, будто из нее выпустили весь воздух. Он потирает ладонями лицо, не зная, что говорить, что делать. — Я поняла… — произносит она наконец, глухо, обреченно. — Это тоже мое наказание. Ну что ж… я его заслужила. И, прежде чем он успевает приблизиться, она подбирает свой тайный дневник с пола, запирает его в ящик стола и идет к двери. — Прощайте, лорд М. Поворачивается в замке ключ. Она уходит, так ни разу не обернувшись.